Было серое, мокрое лето середина 18 века. Санкт-Питербурх, только-только отстроенный на костях и болотах, смердел сыростью, речной тиной и казённым сукном. Небо висело над городом низко, как чугунная сковорода.

По грязной мостовой Васильевского острова, переваливаясь с лапы на лапу, шёл вомбат Викул. Шерсть его понизу была густо залеплена невской грязью, а в зубах дымила дешёвая глиняная трубка с горьким табаком. Викул был вомбатом учёным — знал по-латыни, читал трактаты о травах и звёздах, но в Новой России учёные вомбаты были надобны разве что Кунсткамере. Да и то мёртвые.

Дома, в тесной сырой полуземлянке на Фонтанке, его ждала жена — пышная вомбатиха Пелагея. Она пилила Викула каждый божий день:
— Все приличные вомбаты уже в Министерствах начальниками сидят, участки с овощами от государства получают! А ты? Всю жизнь просрал, всё имущество пропил!

Викул не спорил. Чувство одиночества перед лицом судьбы внутри него было глубоким и тёмным. Чтобы не сойти с ума от серости бытия и раздобыть денег, он пошёл по тёмному, пахнущему гнилой рыбой переулку у Сенной площади. Холодный ливень хлестал стеной, размывая глину под лапами. Он свернул во двор-колодец, поднялся по грязной лестнице и толкнул тяжёлую дубовую дверь ломбарда.

В каморке было накурено. За столом, освещённым одной сальной свечой, сидел старый, облезлый вомбат Анисим. На нём был засаленный кафтан, а на лапе тускло блестел дешёвый перстень. Анисим чистил когти ржавым ножиком.

Викул молча подошёл к столу. Лапа его дрожала. Он залез под свою старую куртку и достал тяжёлую серебряную ложку. На ней была выбита фамильная фирменная проба — знак старого мастера. Викул положил ложку на стол. Металл глухо звякнул.

— Заклад, — хрипло сказал Викул. Голос его простуженно сипел.

Анисим даже не поднял глаз. Взял ложку лапой с длинными когтями, поднёс к свече. Поскрёб зубом.

— Серебро нечистое, свинца много, — равнодушно соврал старик. — Да и мастер твой давно в сырой земле гниёт. Нынче такое не носят.

— Это дедовская. Честное серебро, — тихо ответил Викул, глядя в угол каморки, где висела потемневшая икона.

— Было честное, стало моё, — отрезал Анисим. Он вытащил из ящика стола несколько грязных монет. — Вот тебе десятка. Больше не дам. Не нравится — иди к немцам на косу, они тебя вообще без шкуры оставят.

Викул посмотрел на монеты. Этого едва хватало на две бутылки самой дешёвой кабацкой водки. Никакой еды Пелагее он сегодня не принесёт. Будет скандал. Будет выть ветер в щелях полуземлянки. Анисим швырнул ложку в железный сундук, где она звякнула о чужие пропитые жизни.

— Брать будешь, философ? Или обратно под куртку спрячешь? — с лёгкой усмешкой спросил старик.

Викул молча сгрёб монеты в кулак.

— Счастья на них не купишь — сказал он, повернулся и пошёл к выходу.

— А его вообще нет, счастья-то, — полетело ему в спину из темноты каморки. — Есть только Питербурх. И мы в нём.

Викул вышел на улицу. Затянул потуже верёвку на поясе и побрёл к кабаку, даже не оборачиваясь. Ложку он пропил, больше ничего не осталось...

Кормиться было надо. Викул устроился учителем навигации и географии в Первую Императорскую гимназию для нерадивых вомбатов-подростков. Класс встретил его звериным оскалом. Молодые вомбаты, сыновья купцов и мелких чиновников, грызли дубовые парты, плевались овсом и знать не хотели, куда течёт Волга. Они были злы, серы и пусты, как сам этот город.

— Ну что, скоты? — тихо сказал Викул, садясь за кафедру и вынимая фляжку. — Будем учиться компас держать, или сразу в канаве сдохнем?

Среди этого стада выделялась одна — молодая вомбатиха Прасковья. У неё были грустные, неестественно умные глаза и чистая шкурка. Она смотрела на опустившегося, пахнущего перегаром Викула с какой-то древней, безысходной тоской. Она видела, что он — живой, а вокруг — лишь декорации из гранита и тумана…

Осенью, когда Нева покрылась тонкой кромкой льда, Викул решился на безумие: вместо скучных лекций он повёл класс в «навигаторскую экспедицию» — сплавляться на старом деревянном струге по Ладоге, в самые дикие северные болота.

Это был путь в никуда. Холодный ветер сдувал шерсть, лапы леденели. Подростки быстро растеряли свой спесивый лоск. Они выли от страха, когда струг несло на камни, и только Викул сидел на корме, равнодушно покуривая трубку. Ему не было страшно. Он знал: болото заберёт всех, раньше или позже. В этом и была его экзистенциальная правда.

Ночью, у костра из сырого лапника, к нему прижалась Прасковья.
— Викулушка... — прошептала она, ткнувшись кожаным носом в его плечо. — Забери меня отсюда. Уплывем в Голландию. Там тепло, там нет этого гранита.
Викул посмотрел на неё, вздохнул, обдал запахом дешёвой паленой водки и мягко оттолкнул лапой.
— Нет смысла, Прасковья. В Голландии тоже вомбаты. И там они тоже грызут друг друга. Ты мне дорога, потому я тебя не трону. Живи пока чистой.

На повороте у Чёрных скал Ладога вздыбилась. Течение подхватило струг и на бешеной скорости понесло прямо на гранитные валуны, торчащие из пенящейся, ледяной воды. Подростки взвыли от ужаса, вцепившись когтями в мокрые бревна бортов.

— Викул Андреич! Корму несёт! Разобьёмся! — истошно кричал один из недорослей, захлёбываясь речными брызгами.

Викул даже не повёл ухом. Навалившись всем телом на рулевое весло, он пытался удержать судно, но гнилое дерево с треском лопнуло в его лапах. струг крутануло. Сильный удар о скрытый под водой камень пробил днище. В образовавшуюся брешь с рёвом хлынула черная ладожская вода.

Один из молодых вомбатов, потеряв равновесие, с диким визгом вылетел за борт. Его серую шкурку тут же затянуло под водоворот. Все в ужасе закрыли глаза, но Викул, не раздумывая, перемахнул через борт прямо в ледяную круговерть. Несколько секунд над водой ничего не было видно, кроме пены и обломков. Наконец, Викул вынырнул, намертво держа тонущего подростка за шкирку мертвой хваткой. Превозмогая судороги в лапах, он швырнул его обратно в судно.

В следующий миг струг со страшным грохотом вынесло на прибрежную скалу. Бревна разлетелись в щепки. Вомбатов раскидало по острым прибрежным камням.

Викула выбросило на гальку без сознания, с окровавленным плечом. Подростки, тяжело дыша, выползали на берег, отплевываясь водой и дрожа от смертельного холода и осознания близости смерти. Учитель тяжело и хрипло закашлялся, выплевывая речную муть. Все спаслись — вомбаты живучие твари, но в их глазах больше не было прежней детской спеси, только первобытный страх смерти и подступающая ночная темнота дикого берега…

Вернувшись в Питербурх, гимназисты стали другими, они больше не орали - научились молчать и смотреть в пустоту, как взрослые. Викула, конечно, со службы выгнали — было за что.

…

Вомбат Викул сидит на краю деревянной набережной Васильевского острова, где-то в дали гусли и клавесин играют заунывный мотив. Ноги его в рваных обмотках болтаются над серой невской водой, весенний дождь мочит его серую шерсть. Мимо проходят другие вомбаты — в шляпах-треуголках, при шпагах, занятые своей бессмысленной имперской суетой. Викул достает из кармана трубку, пытается зажечь, но огниво отсырело. Он смотрит на проплывающий мимо лед и тихо говорит в пустоту: «Ну и ладно. И хрен с ней, с ложкой…»

…серое тяжелое небо, дождь и ветер воет над Невой…

P.S.: Посвящается А.О.Балабанову, А.А.Велединскому