Была поздняя осень 1703 года. На топких болотах, где только-только заложили гранитные камни будущего Санкт-Петербурга, стоял удушливый, серый туман. В этих краях не жили люди. Здесь, среди бесконечной сырости, недостроенных оборонительных укреплений и гнилой соломы, копошились вомбаты — грузные, угрюмые твари в засаленных куртках и дырявых шляпах. Город строился на костях, и ему было всё равно, кто прав, а кто виноват. Он казался сильным и слабых не любил.
Пожилой вомбат Михей был существом простым. Он тихо жил на окраине болотного лагеря, промышлял ловлей рыбы и сбором мокрых кореньев. Единственным его преданным другом был старый, хромой Пес с умными глазами, который никогда не отходил от хозяина. У Михея была твердая вера в то, что даже в этой вечной мерзлоте нужно оставаться честным зверем. Думал, если он злу дорогу перейдет, ему спасибо скажут.
В тот день Михей сидел у края черной, незамерзающей Невы и чинил свою плетеную рыболовную ловушку. Из тумана доносился стук топоров — там, на Заячьем острове, другие вомбаты дохли от болезней, вколачивая бревна в топь. Вдруг Пес резко вскочил и глухо, предупреждающе зарычал. Из камышей, оставляя на грязном снегу след густой темной крови, выскочил молодой, поджарый вомбат в оборванной военной форме. Его звали Андрон. Он тяжело дышал, а его маленькие глазки лихорадочно блестели от смертного страха. Следом за ним из тумана молча выросли три карателя из Тайной службы государя — в черных кожаных плащах и с тяжелыми тесаками. Они просто шли убивать.
— Спаси, старик! Зарежут! — хриплым шепотом взмолился Андрон, падая в грязь.
Михей не успел подумать. Совесть внутри его пушистой груди сработала быстрее инстинкта самосохранения. Он схватил свой тяжелый деревянный шест и наотмашь перетянул по морде первого нападавшего. Пес с яростным лаем бросился на второго, вцепившись ему в рукав. Преследователи замерли, оценивая новую угрозу, и этой заминки хватило. Михей схватил раненого Андрона за шкирку, свистнул собаке, и они побежали вглубь черного лабиринта недостроенных бараков. Они бежали долго, мимо костров, у которых грелись полуживые звери-строители. На них никто не обращал внимания — в Петербурге смерть была делом обыденным.
К ночи беглецы забились в подвал заброшенной, недостроенной кирпичной церкви. В щели дул ледяной балтийский ветер. Андрон зализывал рану на боку, пока снаружи, укрытый туманом, кружил поисковый отряд. Каратели были близко. Старый Пес, чувствуя чужаков, не умолкал — он глухо, прерывисто рычал и то и дело заходился хриплым, предупреждающим лаем.
Андрон резко обернулся, его лапа сжалась на рукояти ножа. Глаза бешено блестели в темноте.
— Заткни её! — прошипел он, хватая Михея за засаленный ворот. — Шавка твоя нас погубит, орет на все болота! Они уже рядом!
— Он не со зла, сынок, он охраняет... — задрожал старик, пытаясь прижать голову Пса к полу. Но испуганное животное снова залаяло, и этот звук эхом разнесся по кирпичным сводам.
— Выбирай, старый, — Андрон ткнул рукоять своего тяжелого кортика в лапу Михею, а лезвие приставил к груди самого старика. — Или ты сам заткнешь ему пасть навечно, прямо сейчас, или я прирежу вас обоих, а карателям оставлю твоё мясо, чтобы выиграть время. Живее! Выбирай: его жизнь или наши!
Михей посмотрел в безумные глаза Андрона, потом на своего Пса. Пес преданно вилял хвостом и лизал хозяину мокрую от слез морду, не понимая, что происходит. Старый вомбат задохнулся от ужаса и собственной слабости. Лапы его ходили ходуном. Под ледяным взглядом Андрона, поддавшись смертному страха, Михей поднял нож. Сдавленный, тихий хрип утонул в шуме балтийского ветра. Пес даже не заскулил — только удивленно толкнул хозяина носом в ладонь и затих, завалившись на бок.
Михей выронил окровавленный кортик и осел на земляной пол, беззвучно рыдая и утыкаясь носом в остывающую шерсть единственного друга.
Андрон цинично ухмыльнулся, подобрал нож и сплюнул кровью:
— Вот теперь тихо. Зато живы. А ты думал, на небесах тебе зачтется? Здесь бога нет, старик. Здесь только мрак, болото и водка. Чтобы жить в этом сыром аду, надо самому стать железом. Или ты сожрешь, или тебя. Третьего не дано.
Чтобы не привлекать внимания костер не стали разводить. Заночевали на сыром полу. Из-за гибели Пса Михей был словно в беспамятстве и всю ночь бредил.
Утром, вставая Андрон понял, что его лапа была перебита во вчерашней схватке — кость хрустнула, конечность безжизненно повисла плетью. Из тумана снаружи послышался далекий свист — приближался новый отряд.
— Ну что, старик, — тихо сказал Андрон, тяжело дыша. — Спалились. Да только лапа моя все. А обратно в кандалы я не хочу.
Михей с пустыми, выплаканными глазами поднялся со своего места, оставив тело Пса, и протянул лапу, чтобы поддержать раненого:
— Ничего, сынок, дойдем. Я подставлю плечо. Вместе мы...
Двоим вомбатам было не уйти…
Андрон посмотрел на протянутую лапу старика, и в его воспаленном мозгу быстро сложилась жестокая военная математика. Он оценил Михея холодным, расчетливым взглядом. Старик был слаб. Его дух был полностью сломлен после убийства собственного пса; он едва держался на ногах от горя и вины. Такой спутник — мертвый груз. Михей будет плестись сзади, плакать, медлить из-за своей дряхлой жалости. С ним Андрон не пройдет и мили по топям. Кандалы Тайной канцелярии или петля — вот что ждало их двоих, если они побегут вместе. А Андрон слишком сильно хотел жить. Ему нужен был попутчик, который может драться, а не калека-моралист. Раз они оба не спасутся, значит, спастись должен тот, кто сильнее. Тот, у кого клыки острее.
В глазах Андрона мелькнуло что-то страшное, холодное и окончательное. Он резко, без единого звука, вонзил штык-нож прямо в пушистые горло Михею — туда же, куда сам Михей несколько часов назад ударил своего Пса.
Старый вомбат удивленно захрипел и осел на колени, глядя на него круглыми, полными слез и немого вопроса глазами.
— Извини, отец, — без тени жалости сказал Андрон, вытирая окровавленные лапы о куртку умирающего. — Сам же говорил — живая душа. Мне моя жизнь нужнее. Вместе мы — мишень. Ты еле дышишь от своего горя, лапы трясутся. С тобой я и до камышей не доползу, поймают обоих. А если я тебя здесь живым оставлю, каратели тебя в пыточную утащат. Там ты от первого удара кнута расколешься и меня выдашь — ты ведь слабый, честный, боли не вынесешь. Да и не жилец ты уже с такой душой — сам ведь своего друга зарезал, ради меня свою святость продал. А так — ты мне помог до конца. Спасать нужно того, у кого есть шанс.
Андрон забрал у Михея мешок с сухарями, подобрал его дорожный шест для опоры — теперь этот прочный шест заменял ему перебитую лапу — и, сильно прихрамывая, вышел из разрушенной церкви. На полу недостроенного храма остались лежать мертвый Михей и его верный Пес, убитый руками хозяина. Их глаза были открыты и смотрели в серый потолок, откуда капала грязная болотная вода.
Андрон долго шел сквозь туман, пока не добрался до строящегося торгового порта. У причала, покачиваясь на грязных волнах Невы, стоял тяжелый голландский корабль. Вокруг него суетились заморские вомбаты-купцы в богатых лисьих шубах и огромных кожаных сапогах. Они громко кричали на непонятном языке, курили длинные глиняные трубки и пахли чужой, сытой жизнью, до которой здешним обитателям болот не было дела. Им не было дела и до израненного, покрытого запекшейся кровью Андрона.
Андрон подошел ближе, опираясь на шест убитого им Михея. Он равнодушно посмотрел на сытых чужестранцев, вытащил из мешка последний сухарь старого вомбата, разломил его зубами и зашагал дальше — вдоль холодного, темного берега, растворяясь в белом питерском тумане.
Ушел Андрон. До залива дошел или в болоте сгнил — бог его знает. А Михей остался. И собака его осталась. Городу было все равно.
…
Прошли годы. Болото отступило, скованное тяжелым, холодным гранитом. Великий царь построил свой каменный парадиз. По широким проспектам теперь катились резные кареты, а богатые вомбаты в напудренных париках и бархатных камзолах раскланивались друг перед другом, начисто забыв о том, чьи кости лежат под этими мостовыми.
Недостроенную кирпичную церковь на окраине так и не закончили. Слишком дурное место было — строители поговаривали, что по ночам там слышится тихий, тоскливый собачий лай, под который кто-то горько, по-звериному плачет и вздыхает. Ее обнесли высоким забором, а потом и вовсе перестроили под казенный склад для хранения привозной соли.
Толстые мешки штабелями лежали на том самом земляном полу, который когда-то впитал в себя предсмертную кровь и горькие, соленые слезы старого Михея. Привозная соль словно нашла здесь родную обитель: она жадно въелась в землю, насквозь пропитала кирпичные стены, будто вся накопленная боль и преданное милосердие старика проросли сквозь пол белыми, едкими кристаллами. От этого сырость в бывшем храме стала не просто горькой — она стала удушливой, непроходящей. Здешние сторожа — угрюмые вомбаты с суровым нравом — часто менялись. Никто не мог выдержать здесь больше зимы: говорили, что соль в этом месте разъедает не только обувь, но и саму душу, выжигая её изнутри дотла и оставляя точно такую же мертвую пустоту, какая осталась в туманное утро тысяча семьсот третьего года.
P.S.: Посвящается А.О.Балабанову и Ю.А.Быкову
