Нобелевская премия

Ответ на комментарий Пост: Женщины в истории или Привет! Новый конкурс!

Человек научился редактировать геном еще в 90х годах. Но старые системы генного редактирования больше походили на пальбу по воробьям из пушки, чем на ювелирную работу. Система поменялась не так давно, в 2012 году, когда Дженнифер Дудна и Эмманюэль Шарпантье опубликовали свою статью в научный журнал Science.

Два биохимика разработали систему CRISPR/Cas-9, за что в 2020 году получили Нобелевскую премию по химии. А в 2023 году система впервые была использована не в научных, а в медицинских целях - для лечения генетических заболеваний.

В чем заключается инновация учённых? Сами системы CRISPR и Cas-9 были обнаружены у ряда бактерий еще на рубеже 80х-90х годов прошлого века и изучались множеством ученных, но именно Дженнифер Дудна  впервые придумала использовать эти биологические системы как инструмент.

Дженнифер Дудна — американский биохимик, профессор Калифорнийского университета в Беркли.
Помимо научной работы, Дудна активно участвует в общественных дискуссиях о биоэтике и потенциальных рисках, связанных с использованием технологий генного редактирования.
Дудна часто выступает с лекциями и публикует статьи, направленные на популяризацию научных знаний среди широкой аудитории. Она стремится сделать научные открытия доступными и понятными для всех.

Так что же делает система простым языком:

CRISPR/Cas-9 состоит из двух основных частей:
1. CRISPR — это "навигатор". Это маленькая молекула РНК, которая ищет конкретную последовательность букв в ДНК. Её можно запрограммировать на поиск определённой мутации.
  
2. Cas9 — это "ножницы". Когда CRISPR находит нужную последовательность, Cas9 разрезает ДНК в этом месте. Затем клетка сама пытается "починить" разрыв, заменяя повреждённую часть правильной последовательностью.

Эта технология открывает огромные возможности для лечения генетических заболеваний. А ещё её можно использовать для улучшения растений, животных, делая их более устойчивыми к болезням или улучшая их свойства.

За что в 2025 году дали Нобелевскую премию по физике

Нобелевскими лауреатами по физике в 2025 году стали Джон Кларк, Мишель Деворе и Джон Мартинис: награду они получат за открытие макроскопического квантового туннелирования и квантования энергии в электрических цепях. В серии опытов 1980-х годов этой научной группе удалось впервые доказать квантовый характер эволюции макроскопической величины — электрического напряжения в соединении между двумя сверхпроводниками и промежуточным изолятором.

Нобелевская премия по физике этого года отчасти повторяет судьбу премии по физиологии. Макроскопические квантовые явления, как и иммунология, с завидной регулярностью появляются в списке лауреатов: за последние тридцать лет это происходит в седьмой раз. Причем предыдущую премию в этой области — за топологические фазовые переходы — присудили уже сравнительно давно, в 2016 году. Почему нобелевский комитет снова и снова возвращается к этой теме?

Век сомнений

В 2025 году отмечается символическое столетие квантовой механики: основы этой теории были сформулированы как раз в середине двадцатых годов прошлого века (и вскоре после — удостоены Нобелевской премии по физике). Этот солидный срок не прошел даром: в повседневной жизни мы уже пользуемся множеством технологических достижений, в основе работы которых лежат квантовые принципы. Однако, несмотря на значительный прогресс, многое в этой области физики до сих пор остается предметом дискуссий. 

Источник большинства упомянутых споров едва ли можно описать лучше, чем это сделал философ Карл Поппер в работе «Три точки зрения на человеческое познание», опубликованной в сорокалетний юбилей квантовой механики. Он отметил занимательное «совпадение двух факторов: (а) трудность в интерпретации формализма квантовой теории и (б) потрясающий успех в ее практических приложениях». 

В самом деле: столь успешная в своих достижениях квантовая теория становится весьма трудной, когда речь заходит об осмыслении ее предсказаний, которые получаются весьма контринтуитивными. В мире микроскопических явлений нам приходится с этим мириться, поскольку эти контринтуитивные предсказания, тем не менее, блестяще подтверждаются. 

Но где проходит граница между микроскопическим и макроскопическим миром? Мы верим, что отдельно взятые атомы как объект исследования в квантовой лаборатории, атомы, из которых сделаны приборы в этой лаборатории, и даже атомы в теле заведующего лабораторией ученого — это одни и те же атомы, сделанные из одних и тех же элементарных частиц. Если квантовые первые, то квантовые и остальные. Но вот представить себе какую-либо суперпозицию или запутанность по отношению к приборам и завлабу куда сложнее, чем применительно к отдельным атомам.

Физики размышляли об этом еще на заре развития квантовой механики. Так возникло множество мысленных опытов, ставящих под сомнение полноту новорожденной теории. В их числе известный сюжет о том, как еще один нобелиат, Эрвин Шрёдингер, поместил воображаемую кошку в суперпозицию живого и мертвого состояний. Мы не станем приводить детали этого популярного парадокса, но постараемся ухватить основную суть. 

Во-первых, этот опыт проблематизирует саму возможность применять принципы и понятия квантовой теории к макроскопическим объектам. То есть, можно ли вообще думать о макроскопических состояниях (таких, как живое и мертвое состояния кошки) как о квантовых состояниях, и, как следствие, говорить об их суперпозиции? 

Во-вторых, что не менее важно, при решении этой проблемы нельзя ограничиться аргументом вида «все хорошо известные классические явления получаются как предел квантовомеханических» — это необходимо, но еще не достаточно, чтобы признать квантовую механику верной на макроскопическом масштабе. Практический интерес представляют как раз такие макроэффекты, которые предсказывает квантовая механика, но которые вообще немыслимы с точки зрения классических представлений. 

Ведь просто не знать, жива или мертва кошка в закрытом ящике, а потом получить конкретный ответ — один из двух, — можно и в классическом случае без всяких дополнительных ухищрений. Даже для ансамбля кошек из такого примитивного наблюдения не удастся отличить истинную живо-мертвую суперпозицию от классического статистического распределения кошек, в котором часть жива, а часть мертва. 

Требуется более изящный подход: можем ли мы, к примеру, изготовить суперпозицию из макроскопических состояний и получить такие результаты измерений, которые бы никак не могли возникнуть, будь это просто классический недостаток знания о конкретном состоянии? Только так можно отвергнуть фундаментальность классической картины и, за неимением лучшего, — признать торжество квантовой теории.

Есть контакт!

Первые плоды сформулированной квантовой теории не заставили себя долго ждать: с каждым годом появлялись новые результаты, как теоретические, так и экспериментальные. Одним из них стала опубликованная в 1957 году теория Бардина — Купера — Шриффера (БКШ), которая в терминах квантовой теории 

объяснилауже давно известное на тот момент явление сверхпроводимости объединением электронов вкуперовские пары.

Новая теория привлекла внимание 

молодогокембриджского аспиранта-теоретика Брайана Джозефсона, и уже в 1962 году тотопубликовалработу, в которой на основе теории БКШ предположил, что сверхпроводящий ток может перетекать из одного сверхпроводника в другой сквозь небольшой диэлектрический барьер — так называемый джозефсоновский контакт.

Вскоре на статью обратил внимание один из авторов БКШ, Джон Бардин, — к тому времени уже именитый физик и нобелевский лауреат. Он серьезно раскритиковал результат Джозефсона, полагая, что куперовские пары будут разрушаться внутри диэлектрического барьера.

Схематические изображения джозефсоновского контакта.

Слева показаны два сверхпроводника и изолятор между ними, справа изображена принципиальная электрическая схема

В том же году на Международной конференции по физике низких температур в Лондоне даже состоялись дебаты между аспирантом и нобелиатом: их доклады следовали друг за другом, и физики многократно обменялись возражениями. Как позже иронизировал об этом сам Джозефсон: «Мои вычисления показали, что значительные корреляции будут сохраняться внутри барьера, а Бардин принял допущение, что не будут».

Время довольно быстро рассудило дебатеров: спустя всего полгода после дискуссии эффект Джозефсона пронаблюдали экспериментаторы в лаборатории, после чего Бардин отозвал свои возражения — оказалось, что Джозефсон и вправду разобрался в теории БКШ лучше ее же автора. А спустя еще десятилетие, в 1972 и 1973 годах, нобелевский комитет по очереди удостоил обоих физиков ⅓ долей нобелевской премии (Бардина — уже повторно).

Классическая квантовая и квантовая квантовая разность фаз

Теория джозефсоновских контактов при этом оказалась не просто интересным дополнением к БКШ, но и установила концептуальный контакт — между макроскопическими и квантовыми явлениями в реальной физической системе. 

Согласно теории джозефсоновского эффекта, эволюция разности фаз волновых функций куперовских пар по разные стороны от изолятора математически подчиняется тому же самому уравнению, что и эволюция координаты квантовой частицы в одномерном пространстве в потенциальном поле. Потенциал состоит из двух вкладов: один пропорционален разности фаз, а другой — ее косинусу. Причем соотношение между вкладами (и вместе с ним форма потенциала) определяется силой тока, который подается на джозефсоновский контакт. 

Если ток достаточно мал, ниже критического, то в потенциале возникает множество локальных минимумов. С ростом тока линейное слагаемое все больше сглаживает эти минимумы, и при достижении критического тока они исчезают.

Теоретически, если в классическом режиме постепенно наращивать ток от подкритических значений к надкритическим, то при подаче надкритического тока разность фаз перестанет «удерживать» локальный минимум, и она начинает резко изменяться. Эта скорость изменения фазы, в свою очередь, породит напряжение на джозефсоновском контакте, которое можно зарегистрировать.

В реальности дело обстоит сложнее, поскольку при ненулевой температуре имеются флуктуации, и разность фаз может выскакивать из локального минимума потенциала не строго в момент достижения критического тока, а несколько раньше. Продолжая аналогию между разностью фаз и координатой, воображаемая частица может потратить тепловую энергию на преодоление невысокой потенциальной горки и начать скатываться по нисходящему участку еще до того, как исчезнут локальные экстремумы. 

Из-за случайного характера тепловых флуктуаций в экспериментах физикам приходится измерять не просто ток, при котором джозефсоновский контакт оказывается под напряжением, а усреднять целое распределение этого тока по тысячам–сотням тысяч наблюдений. С уменьшением температуры флуктуации играют все меньшую роль и могут побороть все меньшие высоты потенциальных горок. Из-за этого среднее значение тока, который необходим, чтобы фаза могла покинуть локальный минимум, нарастает — и требуется существенно «сплющить» потенциал. 

Однако при совсем малых температурах этот тренд нарушается: необходимый для появления напряжения ток перестает нарастать. Если квантовую теорию можно применить к такой системе (заметим, что и контролируемая величина — сила тока, и наблюдаемая — напряжение, — имеют вполне макроскопический характер), то объяснение этому найти легко: все дело в том, что эволюция разности фаз всегда квантовая, а описанный выше классический режим — лишь высокотемпературный предел квантовой модели, в котором хорошим приближением становятся обычные уравнения движения.

С точки зрения же квантовой эволюции при низких температурах начинает играть роль 

туннелирование:в отличие от классической частицы в потенциальной яме, квантовая частица может с некоторой вероятностью выбраться оттуда и без температурных флуктуаций, если рядом оказывается другое энергетически разрешенное положение. В нашем случае такое положение как раз есть — снаружи ямы в сторону убывания потенциала, — и в квантовом режиме происходит именно такое туннелирование (классически невозможный эффект!).

Разность фаз оказывается на нисходящем участке потенциала как бы преждевременно, до того, как это стало бы возможно из классических уравнений. И так же преждевременно в опыте появляется напряжение на джозефсоновском контакте. При наблюдении за пороговым значением силы тока, которую требуется подать для возникновения напряжения на джозефсоновском контакте, это выглядит так, будто нашу установку кто-то дополнительно подогрел относительно реальной температуры. Поэтому удобно для количественного описания ввести эффективную «температуру выхода» из локального минимума — 

приблизительнооб этом можно думать как о температуре, при которой система в обычном классическом режиме дала бы такое же статистическое распределение пороговых токов.

Поскольку в квантовом режиме вероятность туннелирования определяется в основном формой потенциала, то температурная зависимость эффекта практически исчезает, и при низких реальных температурах эффективная температура выхода перестает уменьшаться.

Вне сомнений

На деле все, разумеется, опять не так просто. Квантовое туннелирование гарантирует, что температура выхода постепенно перестанет меняться при охлаждении установки, но обратное неверно: если эффективная температура перестала убывать, это еще не обязательно означает активацию квантового режима. Ведь в реальной установке шумы бывают связаны не только с ее охлажденной частью, но и с какими-либо еще ее элементами или даже другими приборами, находящимися в лаборатории, некоторые из которых вполне могут быть и будут нагреты сильнее, чем измеряемый фрагмент. 

Чтобы совершить надежное научное открытие, необходимо было тщательно проконтролировать все измеряемые параметры и убедиться в отсутствии дополнительных шумов не квантового происхождения, которые могли бы мимикрировать под эффекты туннелирования, а также количественно сверить результаты измерений с предсказаниями квантовой теории, не подгоняя одно под другое. Именно это и удалось нынешним нобелевским лауреатам.

В 1984–1985 годах физик Калифорнийского университета в Беркли Джон Кларк, его аспирант Джон Мартинис и постдок Мишель Деворе из Центра ядерных исследований Сакле разработали и провели серию экспериментов с джозефсоновским контактом. Исследователи смогли избавиться от посторонних шумов и независимо, то есть без дополнительной подгонки параметров, определить целый ряд величин.

Экспериментаторы измеряли среднее время жизни состояния с нулевым напряжением в зависимости от подаваемого тока — то есть время, за которое в джозефсоновском контакте возникает связанное с преодолением потенциального барьера ненулевое напряжение. При этом ученые отключали подаваемый ток 

вскорепосле появления напряжения, что позволило избежать нагрева установки из-за выделяющегося тепла — иначе бы измерения были испорчены.

Из этих наблюдаемых авторы научились восстанавливать так называемую собственную частоту — ту, с которой разность фаз в системе колеблется возле локального минимума потенциала в классическом режиме в отсутствие дополнительных внешних воздействий. Для этого физики использовали резонансную технику: через отдельный кабель подавали на джозефсоновский контакт небольшое возмущение — дополнительный переменный ток, сила которого колебалась на микроволновых частотах того же порядка, что и ожидаемая собственная частота. 

На уравнениях такое возмущение приводит к «дрожанию» эффективного потенциала, который управляет эволюцией разности фаз. Когда частота тока возмущения оказывалась совсем близкой к частоте собственных колебаний, потенциал дрожал так, что разность фаз раскачивалась в окрестности локального минимума с нарастающей амплитудой и выбиралась оттуда несколько раньше, чем без возмущения. На графике времени жизни от частоты тока физики увидели характерный провал, по положению минимума которого и определили резонансную частоту.

Знание резонансной частоты вместе с наблюдениями без дополнительного возмущения позволили исследователям восстановить из данных оставшиеся неизвестные параметры: критическую силу тока и температуру выхода. 

Из теории следует, что логарифм от произведения времени жизни на частоту собственных колебаний разности фаз в локальном минимуме потенциала, возведенный в степень ⅔, зависит линейно от силы тока. Наклон этой функции зависит от температуры выхода, а точка пересечения с горизонтальной осью — равна критическому току. Экстраполируя измеренные линейные участки зависимости в сторону больших токов, ученые смогли определить оба этих параметра.

Таким образом, авторы собрали все данные, необходимые для надежной регистрации макроскопического квантового туннелирования. 

C одной стороны, ученые вычислили из своих измерений температуру выхода для туннелирования при нулевой температуре. Дело в том, что когда весь эффект чисто квантовый, можно выразить температуру выхода, просто решая стандартную задачу о квантовом туннелировании, — ответ будет полностью определяться формой потенциала для разности фаз. В свою очередь форма потенциала зависит от критической силы тока и резонансной частоты, — а оба эти параметра были независимо от друга определены в эксперименте.

С другой стороны, физики смогли косвенно измерять зависимость фактической температуры выхода от реальной температуры установки — по темпу изменения времени жизни состояния с нулевым напряжением с ростом силы тока. 

Охлаждая установку до температур порядка 20–40 милликельвин, Кларк, Деворе и Мартинис увидели, как температура выхода плавно переходит из классического режима, когда она практически совпадает с реальной температурой установки, в квантовый, когда зависимость от реальной температуры практически исчезает. Оказалось, что фактические значения температуры выхода приближаются к независимому от них предсказанию квантовой теории.

Более того, авторы практически исключили вероятность удачного совпадения между константой, к которой приближалась измеренная температура выхода, и независимым предсказанием квантовой теории. Для этого они создали в окрестности джозефсоновского контакта магнитное поле, которое уменьшило критическую силу тока. 

Если бы выход эффективной температуры на константу случился из-за какого-либо неучтенного паразитного шума в лаборатории, а не из-за перехода системы в квантовый режим, то такой же шум воздействовал бы на джозефсоновский контакт и после включения магнитного поля. Тогда физики снова увидели бы выход на примерно такую же константу при тех же температурах установки. Однако для новой системы перехода не случилось, джозефсоновский контакт остался в классическом режиме — что было также в полном соответствии с ожиданиями из квантовой теории (поскольку температура перехода в квантовый режим в новой системе также уменьшилась).

Таким образом, цитируя Нобелевский комитет, серия экспериментов Кларка, Деворе и Мартиниса позволила открыть макроскопическое квантовое туннелирование «вне всякого разумного сомнения». И в самом деле, чтобы спорить с результатами авторов, придется допускать совсем экзотические сценарии, когда неизвестный паразитный шум исчезает из-за приложения магнитного поля (или вообще по невероятной случайности исчезает и появляется в лаборатории одновременно с его включением и выключением)

Классическое нельзя квантовое

Блестящей серией экспериментов Кларк, Деворе и Мартинис ознаменовали финал долгого сюжета, к которому кроме них приложили руку многие нобелевские лауреаты на протяжении большей части двадцатого века — от первооткрывателя сверхпроводимости Хейке Камерлинг-Оннеса и отцов-основателей квантовой механики до авторов знаменитой БКШ теории и Брайана Джозефсона, изобретателя джозефсоновского контакта. Оставлять этих авторов без награды в такой звездной компании было бы совсем невежливо, — и они совершенно заслуженно получат премию.

Однако их результат еще нельзя считать фундаментальным ответом на главный вопрос, с которым мы сталкиваемся при попытке состыковать квантовую механику с макроскопическим миром. Макроскопическое квантовое туннелирование — в самом деле 

макроскопическоеи в самом делеквантовое.

Но обобщать это на весь мир и заявлять, что квантовая теория достоверно применима и верна на макроскопических масштабах, пока рано. Во-первых, речь идет о достаточно специфической, хоть и макроскопической системе — эволюция макроскопической наблюдаемой диктуется здесь квантовой разностью фаз квантовых волновых функций, описывающих квантовые куперовские пары в сверхпроводниках. Такой результат вполне может оказаться занятным исключением, а не правилом. 

Во-вторых, речь пока идет только об одном специфически квантовом явлении — туннелировании, — и, как мы увидели, оно заключается лишь в необычном способе преодоления потенциального барьера, тогда как есть и другие, классические способы преодолеть тот же самый барьер. Но другой, гораздо более интересный квантовый эффект — квантовая суперпозиция, — в премированной серии экспериментов пока остается за скобками.

Мы все еще не знаем наверняка, могут ли макроскопические системы не находиться в определенном макроскопическом состоянии, по аналогии с микроскопическими. А значит (независимо от ответа на этот вопрос!), нам наверняка еще придется встретиться с новыми нобелевскими премиями за макроскопические квантовые эффекты — или за их отсутствие.

Отсюда

Недавно прошло вручение нобелевской премии, лауреаты которой вызвали большое количество вопросов, а иногда и недовольства среди общественности. Чтобы разобраться в вопросе, мы пришли к Сурдину Владимиру Георгиевичу, кандидату физико-математических наук и старшему научному сотруднику Государственного Астрономического Института им. П. К. Штернберга МГУ.

Интервьюер: Владимир, здравствуйте! Буквально на днях было вручено две Нобелевских премии по физике, как раз по Вашей специализации, по астрономии, мы бы хотели немножко их обсудить. Как Вы относитесь к тому, что Нобелевскую премию в этом году делили три человека за два разных открытия? Один из них за теоретическое исследование в области космологии и реликтового излучения, а двое других – за изучение экзопланет.

Владимир Сурдин: Давно ожидали этого события. Я очень рад, что оно произошло. На самом деле, делят пополам два открытия – одно в космологии, другое в области планетной астрономии, но планеты открыли двое, поэтому им по четвертушке, а космолог получает вторую половину. Все они очень достойны. Дело в том, что Джим Пиблс – это легенда, это человек эпохи академика Зельдовича и прочих великих физиков. Но, как говорил не менее великий физик академик Гинзбург, чтобы получить Нобелевскую премию, надо долго жить. Он долго жил и свою получил. А академику Зельдовичу не повезло. Они, фактически, группа Зельдовича и группа Пиблса работали параллельно, начиная с середины 60-х, когда совершенно неочевидно было, что надо заниматься космологией. Космология – это была такая кабинетная наука, игра ума для физиков, и абсолютно никаких наблюдений, какой-то базы наблюдательной для проверки их теоретических измышлений и так далее не было. Но они занялись этим и угадали. И когда их теории были на подходе, практически были созданы теории горячих взрывов и формирования галактик и так далее, вдруг было открыто реликтовое излучение, то есть эпоха Большого Взрыва стала наблюдаемой. Ну, а в наше время это вообще точная наука – космология. К сожалению, академик Зельдович не дожил до этого момента, он работал вот здесь (в ГАИШ – прим. ред.), в том числе и здесь, хотя и в других институтах Москвы. Но Нобелевскую премию дают только живым учёным, поэтому Джим Пиблс более долговечным, более долголетним оказался, и я очень рад, что он свою награду получил. Всегда человеку приятно, когда его труды как-то отмечены, тем более Нобелевской премией. А то, что он сделал – это, конечно, на века. Сегодня теория формирования галактик, по крайней мере, зарождения галактик, это надёжная физическая теория. И мы прекрасно понимаем, и фактически, и группа Зельдовича, и группа Пиблса намекнули на то, что в природе должно быть вещество, тёмное вещество (dark matter). Ожидали его открытия, астрономы его открыли. Правда, пока мы не знаем, что это. Ни физики, ни астрономы не знают, что это за вещество, но мы понимаем, что оно есть. А Пиблсу для его расчётов оно было необходимо, чтобы понять, как же за короткое время (Вселенной всего-то там 14 млрд лет) вещество могло из совершенно однородной среды превратиться в такую комковатую, когда пустота разделяет очень плотные, ну по астрономическим масштабам, плотные комки вещества в виде галактик, скоплений галактик, планет, звёзд и так далее... Вот объяснить это, зная только о наличии обычного вещества (протоны, нейтроны, наши родные атомы), было невозможно. И Пиблс, и группа Зельдовича чувствовали, что нужна какая-то среда, которая ещё сильнее притягивает друг к другу и себя, и другое вещество, чтобы сформировать неоднородную структуру Вселенной. Ну, и в конце концов, они оказались правы. Сегодня всё это надёжно установлено. Нобелевская премия поздно, но нашла своего владельца.

Это половина, а вторая половина тоже долго ждала. Чего она ждала, я не знаю. В 95 году надёжно был открыт факт существования планет у других звёзд – экзопланет. Абсолютно надёжно! Вот с момента открытия первой экзопланеты, которое было сделано как раз нынешними нобелевскими лауреатами Мишелем Майором и Дидье Кело, никто не сомневался, что это открытие состоялось. Вот надо было и давать её прямо в том году, почему нет? Как это сделали, например, при открытии гравитационных волн. Открыли – на следующий год Нобелевскую премию получили. Чего-то ждали. Чего ждали, я не понимаю. Наконец, 4000 экзопланет открыли на начало нынешнего года, ну убедились, что экзопланеты есть, что это не миф, что их можно изучать. Мы их уже фотографируем, начинаем атмосферу их изучать. Ну и, наконец-то, решили дать Нобелевскую премию за это открытие. Слава Богу, учёные живы-здоровы, правда Майор в весьма преклонном возрасте, но продолжает работать, а Кело совсем молодой, ну не начинающий, а уже, в общем, немного продвинувшийся, а теперь великий астроном. И я рад, что они это делают. И, собственно, за что они получили свою премию, своё отличие? Они создали приборы, которые были до них. Они назывались спектрографы. Спектр звезды получить. В XIX веке получали, в XX получали, почему именно в XXI за это открытие [премию] дали? А потому, что они улучшили точность измерения спектров в 100 раз. До них мы умели определять скорость движения звезды по её спектру, это эффект Доплера позволяет сделать, с точностью примерно километр в секунду. Ну, с такой скоростью реактивные истребители только летают. А звёзды движутся под действием находящихся рядом с ними планет, вращающимися вокруг них со скоростью пешехода, 5 метров в секунду, от силы 10 метров в секунду. Ну, скорость велосипедиста, не больше. Ни один существовавший в 90-е гг. спектрограф не умел так точно измерять скорости звёзд. Майор с помощью Кело, тогда он был аспирантом начинающим, сделали прибор в 100 раз более чувствительный, чем существовали до них. И вообще, это общее направление науки: возьмите существующий прибор, улучшите его характеристики на порядок, ну то есть раз в 5-10, и вы станете Нобелевским лауреатом. И это каждый раз оправдывается. Так было и с гравитационно-волновыми детекторами, так было с открытием экзопланет, так будет. А начиналось всё с Галилея, как мы помним. Не он изобрел телескоп, он узнал, что телескоп существует, сделал более сильно увеличивающий, чем был до него, и сразу ему открылись прелести на небе. Это надо помнить тем, кто рассчитывает на следующие Нобелевские премии.

Интервьюер: А данные Нобелевские премии, на Ваш взгляд, они являются достойными?

Владимир Сурдин: Ну конечно, я же об этом сказал. Это замечательные работы, и, наверное, есть и другие хорошие работы, но в данный момент очень подходящее время отметить эти две. Всё-таки люди живут долго, но не вечно. И человек хочет при жизни получить удовольствие от того, что его работа оценена, а не потом. Ну вот вовремя, вовремя дали им эти премии.

Интервьюер: То есть, не с запозданием?

Владимир Сурдин: Конечно, могли бы и пораньше. Могли бы. Но хорошо, что… лучше поздно.

Интервьюер: Как Вы думаете, вкладывал ли Нобелевский комитет некий смысл в формулировку «экзопланеты у солнцеподобной звезды»? Ведь планеты всё равно горячее Юпитера и необитаемы в плане известной нам жизни. Да и экзопланеты были открыты у массы других звёзд, в том числе и схожие с нашими.

Владимир Сурдин: То, что они подчеркнули «у солнцеподобной звезды», связано с тем, что за несколько лет до открытия, сделанного Майором и Кело, были обнаружены странные, по массе похожие на планеты объекты у радиопульсара. Радиопульсар – это нейтронная звёздочка, остаток взрыва некогда массивной звезды, и по его радиоимпульсам можно очень точно измерить его колебания, связанные с тем, что вокруг него что-то ещё видимое бегает. И вот радиоастрономы действительно обнаружили, что рядом с одним радиопульсаром нечто похожее на планеты бегает. Но мы теперь понимаем, что это хоть и похоже на планеты, но это совсем особого сорта тела, которые, скорее всего, из самого вещества взорвавшейся звезды образовались, и ожидать чего-то похожего на планеты, атмосферы там, жизни, тем более, невозможно. Хотя открытие формально можно причислить к открытию планет у других звёзд или у мёртвой, уже умершей звезды. Но, тем не менее, хотелось всегда найти аналоги нашей Солнечной системы. А то, что было у пульсара открыто, это никакого отношения к нормальным планетам не имеет. Поэтому Нобелевскую дали достойному коллективу за важное открытие, а теперь это просто вот огромная индустрия астрономическая, большой бизнес, как сейчас говорят, обнаружения и исследования экзопланет. Более 4000 планет у нас перед глазами, в наших руках, и среди них, конечно, мало похожих на Землю, но уже некоторое количество есть. И даже с атмосферами, и даже в атмосфере пары воды найдены, а вода – это источник жизни. Так что мы шаг за шагом приближаемся к тому, чтобы следующая Нобелевская премия была за открытие биосферы на экзопланетах, то есть, жизни. Будет она в области астрономии или биологии, я не знаю, поскольку Нобелевской премии за астробиологию пока нет, но я думаю разберутся. Удалось бы найти, а премию найдём какую-нибудь.

Интервьюер: Вы, как учёный, огорчились бы, если бы получил кто-то Нобелевскую премию в той области, на изучение которой Вы, допустим, потратили большую часть своей научной карьеры?

Владимир Сурдин: Какое же может быть огорчение? Раз ты этим занимался, и в этой области были достигнуты какие-то большие успехи, и это было отмечено… Народ научный не завистливый в своей большей части. Эти премии, кстати говоря, потом идут не на какие-то побрякушки, а учёный, получивший её, либо отдаёт в свою лабораторию, либо какие-то гранты на неё основывает. В общем, это наше общее такое… Дело даже не в деньгах. Сегодня один или полмиллиона долларов или даже два миллиона долларов – это не такие большие деньги, чтобы какое-то новое научное направление открыть или поддержать лабораторию на долгие годы. Это, скорее, символ. Есть же премии более денежные, чем Нобелевская, но всё-таки Нобелевская, по-прежнему, самая престижная. И каждый из нас радуется… Ну вот в 17 году дали Нобелевскую премию за открытие гравитационных волн. Что, наши физики на физфаке МГУ сильно переживали, что не им лично дали, а американским физикам? Американцы, так сказать, объединили это направление, возглавили его, деньгами сильно поддержали, но интеллектом и приборами очень сильно российские и европейские физики поддержали работу по обнаружению гравитационных волн. Все очень обрадовались, что это было отмечено, а главное, что сами волны были найдены. Так что зависти тут никакой, а радость, безусловно, общая. Мы интернациональный народ, мы учёные, а не военные.

Интервьюер: А как Вы относитесь к тому, что те же реликтовое излучение, экзопланеты изучали тысячи учёных, а премией отмечаются единицы?

Владимир Сурдин: Я рад, что не все. Представьте себе, что Нобелевскую премию дали бы, скажем, за открытие гравитационных волн, всем физикам, участвовавшим в этой работе, а их более тысячи, реально участвовавших. А Нобелевская премия порядка миллиона долларов. По тысяче долларов на человека, да? Ну и что, они сильно обогатились бы? Ну что, это большая премия? 60 000 рублей – нормальная зарплата ведущего научного сотрудника. Ничего особенного. А главное – это не прозвучало бы в СМИ, люди бы не заметили этого. Вот, физикам раздали по тысяче долларов, пойдите себе в макдоналдсе пообедать купите. А большой кусок, большой “выстрел” в средствах массовой информации, важная короткая информация: “Этим за это дали” – это гораздо важнее. Как символ это гораздо важнее, чем деньги. А как символ все участники этой работы в равной степени ощущают, что их наградили. По-моему, это нормально.