Все в хату, на шмон! Пошла движуха. Нас отводят по очереди в помещение с длинным столом, где мы раздеваемся догола, выкладывая всё, что есть. Сняв трусы, следует присесть три раза, демонстрируя отсутствие чего-либо в заднем проходе. Отбирают деньги, драгоценности, оформляя их на личные счета. Туда же телефоны, все девайсы.

Кто-то провести умудряется, забрать что-то с собой, несмотря на предосторожности ментов. После шмона не разрешают вернуться в прежнюю камеру — располагают в другом помещении. Что-то оставляется чуть ли не на виду: у трубы, за выступом... Из-за наглой беспечности этот номер срабатывает, и ухарь поднимается в хату с деньгами и телефоном. Профессионалы могут в заднице спрятать так, что сколько ни приседай — не выпадет.

Чем ближе к транзиту, тем больше меня колотит и тем больше я психую. Усилием воли унять этот колотун невозможно. Руки ледяные, пытаюсь их согреть, растирая друг о друга — безрезультатно. Трясёт страшно. При ходьбе ноги вырисовывают непонятные кренделя, и порой я не уверен, что они не подломятся при следующем шаге.

Сидим дальше. Куда-то дёргают — скорее всего, к операм. Возвращаются. Видимо, это «внештатные сотрудники» со стажем. По их лицам, когда они возвращаются после беседы, ничего сказать нельзя. Косимся друг на друга, но молчим — без оснований ничего не предъявишь. Хотя порой можно и на шару, и так бывает.

Дверь вновь открывается. — На выход! — командует уставший мент.

Мы выходим, и нас направляют направо, в конец коридора. Разборка. Тот, который поменял Nike, теперь выдаёт нам белье, матрасы, кружки. У меня мутится в голове. Теперь уже чуть-чуть осталось до подъема в хату и выяснения: кто, за что и так далее. Складываем у стены матрасы и идём в «прожарку». Раньше всё было серьёзно — реально прожаривали вещи, ведь полно попадает бомжей со вшами. Теперь просто душ. Под водой я немного согрелся, и колотун прекратился.

Поднимаемся с вещами на второй этаж. Здесь несколько транзитных хат. По понятиям в транзите никто ничего «спросить» не может. «Спросить» — это значит заставить тебя дать отчёт в тех или иных поступках. Если ты не в состоянии грамотно пояснить — последствия могут быть очень грустными. Опять же, по понятиям спросить за жизнь в тюрьме можно, а никак не за волю. Но, по большому счёту, все эти понятия так размыты, и ничего не стоит грамотно их перевернуть диаметрально. Зная это, я психую.

Хата восемьдесят шесть дробь два.

К двери подводят нас двоих: меня и ещё одного высокого кучерявого парня с отсутствующим лицом. Открываются двери. Проходим. Я специально мешкаю и пропускаю вперёд долговязого. При малейшей возможности я удаляю «объяснение».

— Говорите, — произносит сидящий перед нами болезненный наркот с приятными глазами.

Этот — «основной», понимаю я. — Откуда? За что к нам? Вон, клади туда, видишь? — заметив замешательство длинного, показывает ему на свободное место.

Я держусь максимально независимо и развязно. Кладу матрас на свободное место подальше от длинного. Тот на «центряке», вытянувшись, отвечает на вопросы. Вокруг наркота сидят остальные и слушают. По лицам — не производят впечатления беспредельщиков, и тем более не тянут на «маргаринов».

Долговязый что-то лепит, рассказывает свою делюгу: убийство, но он ни при чём, какая-то подстава, но он бы и сам убил... Чёрт ногу сломит — пожалуй, как и в любом зэковском рассказе.

Все повернулись ко мне. А я глупо надеялся, что уже слился с обстановкой и про меня забыли. — А у тебя что, дружище? — Сто тридцать пятая, — пожимая плечами, глухо говорю я.

Это что такое? Изменение интонации... Потому что начало на 130-ю, как правило, связано с сексуальным насилием, и реакция соответствующая. — Развратные действия, — отвечаю как можно флегматичнее.

Пауза. Сокамерники переглядываются. — Ладно, — отводя глаза от меня, говорит наркот. — Давайте заварим-то, что ли.

Я понимаю: разговор со мной только начат.

— По жизни, парни, всё ровно? — спрашивает наркот. Я понимаю: вопрос в большей степени адресован мне из-за статьи. Отрицательно мотаю головой: — Нормально всё. — В каком плане? — вообще не понимает вопроса долговязый.

— Он первоход. С пидарасами не общался, — спокойно спрашивает болезненный. — Да нет, что ты! — испуганно отмахивается Длинный. — Ну и нормально тогда. Располагайтесь, чифирнем. А ты сам-то откуда, Серега? — спрашивает у «убивца» наркот, представившийся Денисом.

Пока тот рассказывает, я беру сигарету и краем глаза разглядываю остальных. Нет, наездов не будет. Хата «ватная». Кроме двух, уже зарисованных мной, сидят: белобрысый молодой симпатяга из первоходов (или просто неиспорченный) и компанейский дагестанец. Последний тоже не представляет опасности — обо всём переспрашивает наркота.

Помещение тюрьмы, восьмиместка, двенадцать квадратных метров. Ты знаешь, что тебе некуда деться, некуда исчезнуть и уйти на утро, когда все проснутся и вспомнят, кто рядом с ними...

Чай настоялся. И несмотря на то, что меня штырило ещё от яда, выпитого в «собачнике», я не стал отказываться от предложения. Иначе можно было бы вызвать резко негативную реакцию: «Не хочешь с нами пить? Может, что-то за собой всё-таки чувствуешь? Или про нас что-то знаешь?» В общем, вариантов развития конфликта было немало, и я, конечно, предпочел его избежать.

Кружка по кругу. Дошедший до меня чифир принес долгожданный вопрос: — Как же тебя так угораздило? — спросил спокойно, как бы между прочим, наркот.

Понимая, что нахожусь под наблюдением, я максимально спокойно и ровно ответил. Почти слово в слово пересказал то, что говорил операм в отделе: неделю уже бухаю, с утра вышел опохмелился... дошел до побега таджика. — А как звали-то его? — подорвался дагестанец. — Вроде Заур, или как-то так... — На Марата, говоришь, он живёт? — Вроде про Марата говорил. Там он квартиру с девушкой снимает. — Я знаю этого кренделя! — засмеялся дагер, представившийся Бесланом. — Он на Гостинке работает? — заинтересовался парень рядом с наркотом. — Да какой там «щипач»! — засмеялся дагер. — С его распухшими от уколов руками только лопаты держать!

— Так он на «отводе» работает. Вот, помню, они команду иностранцев каких-то отрабатывали. Схема: один сзади, один впереди, двое по бокам... Толпа, шум. Задний налетает «случайно» на иностранца, тот сшибает впереди идущего — а это как раз таджик. Иностранец извиняется, его отвлекают. Сзади толкнувший «мол, простите, не хотел», долго и громко оправдывается.Таджик должен кричать на иностранца, повергая того в панику. А он что-то невнятно бубнит. Иностранец поворачивается к нему — и вдруг палит, что у него «срезали» лопату и фотоаппарат. Двое «щипачей» по бокам, его отработавших, уже исчезли. Тот, что сзади, типа вежливый — тонет в толпе. И перед иностранцем остается только пришедший в себя и начинающий возмущаться таджик. Иностранец просёк эту тему, схватил его и орёт: «Помогите! Ограбили!»

— Ну и чего? — с нетерпением подгонял рассказчика молодой парень. — Да чего... Вернулись те двое. Один за руки схватил, другой в под дых со всей дури, а третий — в челюсть. Оставили иностранца отключенным на асфальте. Парни, братья мои... — И чего? — словно продолжая диалог, повернулся ко мне наркот.

Элемент неожиданности - любимый инструмент и зеков, и оперов… Оп! Пока ты чем-то занят резко задать вопрос и посмотреть реакцию. — Заставили куртку надеть, её девочке предварительно описали. И накануне вечером с разбитым лицом меня держали, якобы собираясь куда-то увозить, перед ними минут десять. — Чтобы запомнили? — Видимо, да. Потому что никуда в результате не повезли и вернули в «собачник».

Я вытер потные руки о штаны, с них буквально стекал жар. По спине капало испариной. Трусы прилипли к заднице, пропитавшись потом. — Трудно тебе придётся, — резюмировал наркот, принимая чашку, перемещающуюся по кругу.

Когда он заговаривал со мной, в хате устанавливалась тишина. Все сосредоточенно слушали. — Сигарету возьму? — спросил я, демонстрируя хорошие манеры. — Если на столе лежит — бери, не спрашивай. Ладно, парни, отдыхайте. Еще попиздим.

Я забрался в «чемодан» — вторая шконка в трехъярусном блоке. Расстояние между ней и третьей — сантиметров пятьдесят. Уткнувшись в подушку, вытянул ноги и закрыл глаза. Почти блаженство. Конечный пункт. По крайней мере, в течение нескольких дней стрессовых расспросов больше не будет.

Здесь меня никто не тронет и глумиться не будут. Наркот придерживается старых понятий. «Тронет-не тронет» - в последнее время это станет моим основным мерилом человеческих качеств.

Дэвид бегает по комнате, приносит игрушки. Избивая стулья хвостом, несется за ними, когда я кидаю, снова приносит, кладёт на колени, отходит назад и нетерпеливо ворчит: «Давай, кидай!» Совсем здоровый стал. Буквально недавно мама принесла его в коробочке — маленьким, тихим и похожим на овчарку. Сомнения в породе были где-то полгода, потом мнение сформировалось окончательно и закрепилось: дворняга. Любимая, безалаберная, невоспитанная собака.

Бабах! Резко прижимаясь к подушке, чуть не вскрикнул от боли. Затылком ударился о железные прутья верхней шконки. Сверху появляется голова, с удивлением смотрящая на меня: — Ты чего? — Да башкой с размаху в шконку вошел... — А, понятно, — ушла голова.

«Бабах» — это сделала кормушка, и это означает утро. У меня перехватило дыхание, я замер в ожидании. Отлегло при звуке бряцающей посуды. Пришло понимание: это надолго. А «долго» для меня сейчас – неделя. Вздрагивать от громких звуков, открывающейся двери, чужих имен, созвучных с твоим, кем-то рядом произнесённых – всё это жесткие впаянные элементы моей рефлексии. «Будешь жить и оглядываться», — сказал однажды мой коллега, сборщик мебели, нашему бригадиру, в мелочах наушничающему начальству. Такой именно фразой можно охарактеризовать моё теперешнее состояние. Состояние «что за спиной?»

Кое-как я втолкнул ужин и, покурив, обрадовался. Еда успокоила нервы, и потянуло в сон. Забравшись в «чемодан», я зарылся в подушку, напоследок окинув взглядом хату, освещаемую единственной шестидесятиваттной лампой: шконки рядом с зелеными обшарпанными стенами, кучи разбросанного белья, люди, застывшие в разных позах. Время - чтение, размышление, апатия, сон.

Теперь уже 24 часа в сутки, долгие дни, а скорее всего, месяцы я буду вынужден наблюдать эту картину — не меняющуюся и не развивающуюся. Сон пришёл, и по контрасту с действительностью, показал светлую картинку: крыша, эвкалипты, парк из роз с музыкальным фонтаном, медузы. Хоть отвлекся. Просыпался, спускался на «дальняк» и залезал обратно.

На следующий день общение складывалось более непринужденно. Выясняли, есть ли общие знакомые, кто, когда и где сидел — всё по обычному кругу. Молодой парень Никита достал кроссворды и стал разгадывать, читая вопросы для всех. Продержавшись минут пятнадцать, но зная, что эрудиция ценится, я стал подсказывать. Через полчаса отвалились все участники, и мы с Никитой, уединившись с сигаретами на наших соединённых «чемоданах», пропали до конца дня в терминах, понятиях и названиях.

Под вечер назрел небольшой кипеж. Убийцу, пришедшего со мной, спалили за написанием странного письма. Он копировал текст из наклеенной на стену распечатки режима содержания, добавляя к цитатам свои наблюдения — хотел отправить какой-то документальный репортаж маме о жизни в тюрьме. Ему доходчиво объяснили: мол, так делать не стоит. Не надо описывать происходящее в настоящем и тем более отправлять это на волю. Ведь все письма проходят цензуру, а в некоторых случаях — и оперотдел.

У всех свои тайны. Тем более у таких специфических граждан, как преступники. Любая деталь о жизни того или иного, дошедшая до опера, может стать инструментом в манипуляции и шантаже, а в долгосрочной перспективе может быть внесена в личное дело. Парень ни хрена не понял, но ручку отложил и стал рассказывать о деле. Как обычно: его подставили, замешана жена или не жена, друг...

— Экспертиза ничего не найдет, потому что ничего там быть не может. Или может...

Отрывистый монолог, хватание за голову, хождение взад-вперёд. Понять, сосредоточиться он не мог совсем — страшная мешанина была в голове. Наконец он сел, замкнувшись. Вплоть до моего отъезда из хаты я не слышал больше его голоса.

Я лежал, спал, разгадывал кроссворд и ждал... Ждал основных событий. Транзит представлялся мне последним отдыхом в долгом, тяжелом пути. В том, что он будет таким, я не сомневался. Мои опасения подтверждали рассказы сокамерников об участи осуждённых по подобным статьям: о вынужденном образе жизни, об отчуждении и постоянном унижении.

Настал день, когда должны были «поднять в хату», то есть перевести уже в постоянную камеру. С утра я не мог лежать, не мог сидеть и сосредоточиться на простых вещах. Я курил одну за одной и страшно психовал.

Меня игнорировали, но наркот не выдержал: — Не веди себя так. На психозе ничего хорошего не выйдет. — Я не знаю, что делать. Известно отношение к таким статьям… На «прожарку» куда-нибудь закинут.., — я еле-еле ворочал языком. — Спрячь «мойку», если что. Какой-нибудь маргарин начнет душить — полосни по горлу, вопросы отпадут.

Я смотрел на него. Конечно... Пожалуй, это оптимальный выход. Взяв станок, ногтями отковыривал пластмассовые скрепки, соединяющие лезвия. В другие дни делал это моментально. Сейчас же всё валилось из рук, и никак не получалось разломать. Кончилось разрезанным пальцем и тягучей, не останавливающейся кровью. Полчаса я потратил в поисках тряпочки, ни черта не нашёл. Замотал палец обрывком бумаги, а сверху — полиэтиленовым пакетом. С идиотским огромным пальцем, безобразившим всю кисть, я продолжал курить, в перерывах выпивая дикое количество воды из-под крана.

Чем ближе к часу «X» (где-то примерно в семь вечера поднимали), тем больше мои нервы кипели вместе с фантазией. Плохо соображая, уставившись в одну точку, я становился совсем невменяемым. Звук открывающегося замка прогремел, сотрясая каждую мою молекулу. — Б…н, с вещами на выход!