Меня одновременно бьют в голову — она звенит, трещит и страшно, бесконечно болит. В печень — заставляя перекручиваться, как гусеницу. В бок, снова в голову и под дых ногой. Сознание мутнеет от удушения, я обмякаю, и сколько ни пытаюсь собраться — не получается. Я плачу (может, про себя, а может, и наружу — уже непонятно) от беспомощности и жалости к себе. Я понимаю: я на полу у шконки, лбом чувствую холодную стойку... Ничего не получается... Дома остался Дэвид один... Надо его выпустить... Белая пустая пелена... Я отсчитываю ногой такт, ритм, чтобы жить... Жить? Зачем?.. Надо позвонить маме... Почему раньше не звонил... Куда всё исчезает? Ничего не фиксируется... Не зацепиться ни за что... Ритм, ритм... Он позволяет держаться в реальности... Где реальность — непонятно... Теряю сознание...

— Хуй ты у меня кинешься, гнида! — сквозь пелену слышу крик мне в ухо.

Полотенце отпустили, чувствую, как меня закидывают на шконку. Руки, вытянув вперед, привязывают к стойкам. Тело держат, на ногах сидят. Мучителей трое, четверо — непонятно. Удар в печень пронзает неожиданной болью, и я еле-еле мычу, изо рта вырываются хрипы. Но, видимо, я оглох: эти хрипы напрягают их, и, смотав полотенце, мне закрывают рот вафельной тканью, завязав на затылке концы.

Я холодею от этого «ладно». Значит, в пытках предусмотрены этапы. Да, как я мог подумать, что меня просто так полупят и отпустят... Макс встал и пошел, обогнув меня, к себе в «проходняк». Как я ни пытался — ничего не видно. Я лежу как раз параллельно и впритык к его шконке, но она закрыта глухой шторой-простыней. Он достает что-то. Я слышу звуки железа, и мне становится плохо: он несет какой-то инструмент.

Как далеко может завести их фантазия и «добро» оперов, я не представляю. Самое ужасное — это ощущение «тюрьмы в тюрьме». Если, попав в тюрьму, ты понимаешь: всё, срыва нет, на определенный срок ты живешь так, но все же твоя жизнь сопряжена хоть с какими-то правами; ты можешь быть с чем-то не согласен, протестовать, отстаивать свое мнение. Я же в этом, и так лимитированном в правах пространстве, оказался просто в колодце, где вообще нет ни прав, ни права голоса, ни желаний — мое существование полностью брошено на произвол этих уебков, младше меня на много лет и с полным отсутствием мозгов.

— Ну что, тварь, продолжим?

У него в руках отрезок арматуры сантиметров шестьдесят-семьдесят. Специально, ублюдок, держит где-то, прячет для таких целей!

— Сейчас ты мне всё расскажешь! До тебя тут здоровее был, и то через час раскололся. Всё рассказал, пидор. И ты расскажешь. Ты у меня сотый где-то. Так что опыт с такими тварями, как ты, есть.

Он заходит в ноги, и я его не вижу. Тупая плоская боль выгибает меня рыбкой на шконке. Бьет плашмя по спине, попадая в позвоночник. Спускается ниже. Острая боль в пояснице. Наворачиваются слезы, мычу, чтобы хоть как-то выдохнуть напряжение. С размаха хлестко бьет по заднице. Очень больно. Пытаюсь скорчиться и повернуться на бок. Не дают: один из них сидит на моих ногах и держит меня в одном положении.

Сколько времени прошло? Сколько они запланировали? Ведь планируют они что-то, не просто гасят меня?! Надеюсь, по крайней мере. Холодный пот прошибает от неожиданных ударов и страха. Руки затекли, пытаюсь покрутить ими, чтобы размять, но ничего не получается. Как только начинаю двигаться — удары становятся сильнее.

— Давай-давай, рассказывай. Ты думаешь, я не люблю молоденьких? — равнодушно спрашивает Макс. — Очень люблю. Лет тринадцать-четырнадцать, самый сок! Свеженькие целочки, молоденькие, узенькие! Но всё по согласию. Я их не насилую, не принуждаю. А ты, импотент сраный, жизнь им ломаешь, судьбу...

Я мычу, верчу головой. — Что-что?!

Мне вытаскивают полотенце, ожидая признания. Я дышу, наслаждаюсь секундами, собираю слюну, смачиваю гортань. — Я не насиловал никого! — хриплю я. Язык не слушается, горло сухое колет и болит. — Что?! Чего ты там мямлишь?! — Я не насиловал никого! — повторяю я.

Очень тяжело говорить. Когда душили, они то ли кадык сместили, то ли пережали сильно горло — я не могу сглотнуть и тяжело дышать. — А кто насиловал? — Я не знаю!

Удар в печень. — А-а-а! — Блядь! Закройте ему пасть! — проявился Старый, не участвовавший в экзекуции. — На хуй надо, чтобы его услышали.

«Ага! — подумал я. — То есть на самом деле хорошо бы, чтобы всё происходящее было тайным. Ну, единственное, что радует — по проверке это закончится. И тогда придется...»

Как это ни стрёмно, но вторую такую ночь я не выдержу. Хотя еще эта не закончена! Который час? И что еще впереди? Насколько далеко они могут зайти? Я боюсь это даже предположить. Они знатоки. Удары резкие, хлесткие. Тело и мозг доведены до такого состояния, что сокращаюсь, слыша звук занесенной руки или краем глаза замечая такое движение. Стараюсь корчиться от любых ударов и не замечаю, как они значительно ослабевают. Дергаюсь по-прежнему. Хохот.

— Смотри, дьявол, я еле-еле, а он косит спецом. Блин! Меня поймали — будет хуже. Так и есть.

— Ну, готовься, насильник! Новая фишечка! — басит, по всей видимости, Здоровяк. Он слезает с моих ног, продолжая держать их руками. Макс примеривается, готовится. — Погнали!

Резкий сильный удар по пяткам. От боли темнеет в глазах. Она проникает в каждый нерв ног, разрывая его и нещадно дергая, доходит до паха и сводит в судороге промежность. Боль, поднявшись, отдает в почки, и я скручиваюсь как гусеница. Руки затекли и распухли. Хохот.

— О-о-о! Ты смотри, как закрутило-то! Ну-ка! Еще серия ударов. Страшная боль, дико ноют костяшки, передавая страдание суставам, выворачивая их. Я плачу, закусив сухим ртом вафельное полотенце.

— Давай, сука, рассказывай! Что у тебя за притон был на площади Мира?! Опа! Вот это номер! Значит — есть задание! Они выбивают из меня конкретную информацию. Ну, хоть какая-то определенность! Хотя к чему она мне?

Еще удар и еще!.. Я как уж изворачиваюсь на зафиксированных руках. Порой не могу рассчитать резкость — такая сильная боль, и выкручиваю до вывиха руку. — Ну, так расскажи, как ты молоденьких девочек в притон за шоколадки заманивал?

Я верчу головой. — Чего? Снова верчу. — Не знаешь, про что я? Киваю.

— Продолжаем. У меня полно, Алёшенька, сил. Первый раз меня по имени называют. К чему это? — Странно тебе, дорогуша, что так ласково тебя называю? — Тьфу ты, психолог доморощенный. — Может, мне искренне жаль тебя. Может такое быть? Не справиться тебе с этой страшной страстью. Пересиливает она тебя.

Удар по пяткам так, что я задыхаюсь от боли. — А это тебе наказание! Что ж ты думал, когда трогал этих девочек?!

Еще удар. Полотенце как пенопласт скрипит по сухим губам, режет высохший язык. А-а-а! Еще удар! Соблюдает, тварь, какую-то четкую периодичность ударов — я не привыкаю к боли, она каждый раз внезапна.

— Так что там по притону? А?

Я пытаюсь что-то сказать, он снимает полотенце. — Я не знаю ни о каком борделе! Это враньё! Я не участвовал в таком! — неслушающимся языком говорю я. — А в чем участвовал? — Ни в чем таком... — я не успеваю договорить.

— Ну, понял, Лёша, понял тебя, — он сделал жест рукой, мне вновь зажали рот и, накинувшись втроем, перевернули меня на спину.

Что они придумали, твари?! Улыбаются. Хрен с ними — так, честно говоря, легче: когда видишь их удары, хоть немного группируешься. Они привязывают руки к шконке, один садится на ноги. У того, которого этот Макс называет Зверь, непропорционально большая голова и отсутствующий, страшно-ледяной взгляд. Я выгибаюсь, потому что не могу согнуться, чтобы спрятаться от следующего удара.

Удар по яйцам, кроме болевых ощущений, страшен психологически. Яд, без эмоций. Макс похлопывает по руке арматурой и, размахнувшись, глядя мне в глаза, бьет плашмя. Живот втекает в позвоночник.

В соединении с механизмами — знания анатомии, представления о психологии. Я не оговорился, именно «представлениями», потому что если бы это было «знанием» — эффект был бы сильным и полным. А так — я понимал, что они делают, чем это продиктовано, даже в таких мелочах, как накинутая на лицо простынь. И этим я был сильнее их. Но ощущение боли, в отличие от психологических реакций, я отключить не мог и мучился нестерпимо.

— Не хочешь, значит, рассказывать про Сенную?! Хорошо! Ты думаешь, нам только это известно?!

Снова зашевелилось: страх, почему-то чувство возможной вины. Может, чаще всего жертвы от пыток соглашаются оклеветать себя из чувства вины? Рефлекторно роюсь в памяти — что же я такого сделал? И тут же откидываю эту мысль: бред! Не поддавайся!

Отвязывают молча мне руки (я пытаюсь сопротивляться), и втроем укладывают меня на живот. Что, суки, вы еще придумали?

— На Московском вокзале бродяжек за сладости насиловал? А?! Тебя спрашиваю, тварь?!

Фантазия руководителей не знала границ. На меня хотели повесить все самые грязные «висяки» района.

— Так вот сейчас! — удар плашмя по заднице, по всей видимости, той же арматуриной. — Эту палочку натру перцем и… — он оттянул пояс штанов, — и вставлю тебе в задницу. Ты даже не представляешь, как горячо тебе будет. Во-первых, твоя девственная попка порвется от неё, а во-вторых, перец по свежей ране усилит впечатления. Ну?! Будем говорить?!

Я замычал. — Сними полотенце, — скомандовал Макс одному из своих опричников. — Парни! Поверьте! — я вкладывал в интонацию максимум искренности. — Не моё это, не моё! — Надень снова. Не понимает, блядина!

И сильно, правда сквозь штаны, торцом надавил в задний проход. — Перцем! Пойми, перцем натру и засуну тебе! У меня «добряк» на такие вещи есть! Всю жопу тебе разворочу!

Упоминание про «добряк» меня напрягло. Это значит — он согласовывает свои действия с ментами. Я живо представил, как «по-сухому» ребристая арматура, натертая перцем... Мне даже сложно это вообразить. И унижение, и страшная боль, когда на разорванную кишку попадает перец. Однажды мне в лицо распылили перцовый баллончик — я мучился несколько часов. А здесь... Не снимая штанов, он с силой давил и пробивал в задницу арматуриной, периодически ударяя по пяткам.

Я потерял счет времени. Оно для меня поделилось на промежутки ожидания ударов и отрывочных ругательств. — Незадолго до тебя здоровяк был. Так его, блядь, за два часа раскололи. Ты откуда ж крепкий такой? Держишься! Молодец, но недолго осталось!

Я понимал: всё продолжается больше четырех часов, и что-то мне подсказывало — близко к завершению. Цель не достигается. Смысла продолжать нет, спать хочется, да и они тоже устали. Старый всё чаще спрашивает: «Ну, че, заговорил?» — нервничает. Ему тоже не заснуть из-за этих развлечений. И вот — бинго!

— Ладно, на сегодня отдыхай. Продолжим завтра. Макс с арматуриной уходит к себе, прячет её и переодевается. Меня отвязывают, и Зверь убирает за мной: простыня, полотенце и матрас — всё в моих вытекающих во время пыток слюнях. Я даже не представлял, сколько их может выделиться.

Еле встаю со шконки. Передвигаться могу только на носках. Пятки болят: если наступаешь на них, боль распространяется по всему телу, как свежий удар. Макс дает задание одному из парней не спать и следить за мной. Осмелев и умывшись, я прошу закурить. Мне дают пару сигарет, и я с наслаждением, почти высунувшись в «решку» (они же спортсмены — не курят, дым не переносят, для меня исключение), курю одну за одной. Немного успокаиваюсь.

Минут пять безостановочно пью из-под крана. Страшный сушняк, курево еще усугубило. У дверей кладу матрас и, скатав его, пытаюсь поспать. Но ни в каком положении я не могу расслабиться. Болит голова и всё тело: по отдельности каждый член и всё в общем. Ноги не вытянуть, не согнуть. Стоять надзиратель мне не дает. Приходится сидеть, и порой от усталости я вырубаюсь. Правда, от боли я просыпаюсь и вновь вижу Цербера, сидящего напротив и наблюдающего за мной.

Они боятся, чтобы я где-нибудь не раздобыл «мойку» и не повскрывал их. Да у меня и сил-то нет ничего сделать. Спите спокойно, уроды!