Нас выстраивают шеренгой, лицом к будке, и по очереди подзывают по фамилии. Мы должны ответить: имя с датой рождения, статью, по которой подозреваемы, и кто по жизни? Последний вопрос не требует развернутого ответа. Ментам надо лишь знать, кто ты: «обиженный» (тогда надо делать пометку в деле), «красный» (доложить операм — сотрудник прибыл), «мужик» (вообще всем насрать на тебя) или «блатной». Не помню, чтобы кто-то так обозначался, тем более по понятиям только Вор должен объявляться.

Постепенно прибывшие подходят к будке, отвечают, уходят. Меня трясет и знобит. Сейчас надо будет озвучить свою статью, и это страшное испытание. Представляю, как отреагируют коллеги (их хлебом не корми — дай поглумиться над кем-нибудь) и менты.

Моя очередь. Подхожу на негнущихся ватных ногах и неслушающимся языком отвечаю. — Статья? — спрашивает мент и, прочитав в деле, поднимает на меня глаза с любопытством. — Сто тридцать пятая — это что?

Я хочу провалиться. Ублюдок! Что тебе надо от меня?! Ага, есть выход. — В кодексе написано, — грубо, сухим ртом отвечаю я и, соединив руки в замок, чтобы не видно было, как колотит, отхожу.

Никто не обратил внимания, вроде бы... Заходим в «собачник». Я сразу плюхаюсь на скамейку и расслабленно, будто уверен в себе, закрыв глаза, откидываю голову на грязную, много лет не мытую, бледно-розовую «шубу», которая на уровне опущенных рук испещрена следами потушенных бычков.

В углу — грязная, с вечно текущей водой, дырка «очка». Рядом ржавая раковина с краном без барашка. Коллеги потихоньку объединяются. Появляется кружка, кто-то явно готовился: кипятильник, чай. Колотят в дверь. Открывается «кормушка». Голова рабочего цепким взглядом окидывает всех, находящихся в пределах видимости.

— Воды принеси, — просят его, протягивая «полторашку» из-под колы. — Курить есть? — отфутболивает зэк. — Принеси сначала, потом дадим! — какой-то ушлый сиделец ставит его на место. Рабочий нехотя протягивает руку: — Давай.

Уходит. В «собачнике» нас человек десять, и вокруг организации чифиря сплотилась инициативная группа. Собственно владелец чая, кипятильника и емкости спокоен, не суетится, деланно равнодушен: «Лёша знает, Лёша пожил, Лёша хуй на всё положил» — так можно вкратце охарактеризовать его поведение. Полосатый, занимающийся всей движухой с баландером (рабочим из хозобслуги тюрьмы), знает, как с ним общаться, и не позволит себя обмануть. Третий — технарь: оголяет провода у лампы или чистит контакты, чтобы, подключив кипятильник, согреть воду для чая. Четвертый в группе — «клоун», просто веселый компанейский парень, развлекающий всех рассказами, естественно, на тюремную тематику.

— Приезжаем мы в Обухово, никто ничего не знает, как на зоне, как чего... Базарим: «чифир-мифир-калорифер». В основном первоходы, конечно: «Щас мы, — кричат, — построим тут карантин!» Туда-сюда, заехали в зону. Смотрим кругом — хуй знает... Дела зачитали, из шлюза выходим, и тут... — Чего? — кто-то из сидящих первоходов, идентифицируя себя с персонажами рассказа, нетерпеливо подгоняет рассказчика.

— Не «чего», а «что»! — ставит его на место рассказчик. — Ну и тут, откуда ни возьмись — шеренга из «маргаринов»: с одной стороны человек пять и с другой. Кто с битами, кто с палками. Одновременно как заорут: «Бегом, животные! Коровы!.. Подхватили косметички свои! Бегом, пидоры!» — И чё, вы это хавали? — раздался голос с акцентом из-под стены.

Рассказчик в ярости обернулся: — А ты думаешь, там поперёк что-то сказал бы?! — Конэчно, сказал бы, и не только. Сколько мог — поломал бы, — спорил дагестанец с поломанными ушами. — Да ни хрена бы ты не сделал! Не парь меня! Ты первоход? — Да, а что?! Это не важно! — кипятится дагер. — Хватит! — остановил кипеж Полосатый. — Ну? — это он рассказчику, чтобы тот продолжал.

— Убили на хрен весь этап, — без настроения продолжал тот. — Неделю потом кровью ссал. Пятки отбили. Но так-то их понять могу: не знаешь, когда это закончится и закончится ли вообще. Медосмотр приходит — все в синяках. Врач осматривает, смеется: «Ну, это лайт еще. Вот в прошлом месяце у вас тут вообще зомби были». — Это врач говорит?! — снова влезает удивленный дагер. — Конечно, — не глядя на него, отвечает рассказчик. — Думаешь... Короче, две недели мы на улице тусуемся. В шесть проснулись, вышли и в без пяти десять обратно зашли. Дождь, снег — это в начале марта было — похрену. На проверке не шелохнувшись стоим. Если кто закашлялся или с ноги на ногу перемнулся — потом в каптерку, и убили в мясо. Один раз была ситуация: обосрался один. И так он испугался, что стал вытряхивать говно из штанины в сторону рядом стоящего. Тот не заметил, и после проверки его, охуевшего напрочь, убили ни за что.

— Сильно, — заметил кто-то рядом. — Не то слово! — завершив на этом рассказ, клоун уставился на открывающуюся кормушку. Просунулась рука с бутылкой. — Опа! — Полосатый забрал воду и сунул баландеру пять штук «Мальборо». Зэк с удовольствием посмотрел на результат сделки и сделался изумительно предупредительным: — Если там чего понадобится — зовите! А кстати, нет кроссовок сорок второго размера? — закинул удочку зэк. — Подожди, дружище. Дай с чифом разобраться. Попьем, поспрашиваем, может, что придумаем, — не отталкивая, а придерживая баландера, сказал Полосатый.

Он прав, потому что дежурящие на «галере» обладают информацией, и если что-то можно в тюрьме достать, то с их помощью ты сделаешь это сто процентов. По мере передвижения по тюрьме шансы заключить выгодную сделку падают. На этажах работают часто распиздяи с маленькими сроками — могут и кинуть.

Тем временем воду перелили в емкость, и, держа ее одной рукой, второй Технарь присоединил вилку к оголенным контактам. Начался процесс. В «собачнике» стало заметно тише, все наблюдали, кто-то поддерживал Технаря. Спустя пять минут (кипятильник был старый) Технарь попросил: — Замените меня — руки не держат. Кумарить начинает.

Бедняга наркот. Скоро ломка. Но мне не до жалости — у самого впереди черти что. Пока все заняты общим делом, можно не ждать расспросов. Хотя можно, конечно, и соврать, сказав другую статью... Но тюрьма — один большой замкнутый круг. Если ты вдруг пересечешься с человеком, которому соврал, и он об этом узнает — может произойти кипеж с неприятностями. Суть не в самом факте кипежа, а в том, что он произойдет неожиданно, когда совсем не ждешь. И получается: соврав, надо все время ждать разоблачения. А это жутко выматывает.

— А че ему кроссовки нужны? — раздается дребезжащий голос из угла. Полосатый быстро сканирует прикид спросившего и, видимо, сочтя его достойным ответа, говорит нехотя: — Хочешь свои замутить?

Я приоткрываю глаза и, склонившись вправо, пытаюсь разглядеть обувь говорившего. Ага! Почти новый Nike! Полосатый лукавит с безразличием — цену сбивает заранее. Это стоит заморочек. И поиметь за Nike (наиболее распространенного 42-го размера) можно нормально.

Полосатый стучит в «кормушку». Такое ощущение — баландер дежурит у нашей хаты, предчувствуя наживу. С грохотом «кормушка» падает. Он не боится произведенного шума — с ментом всё увязано. — Чё? — глаза нарочито уставшие. В противоположность своему быстрому появлению, он искусственно безразличен.

— Кроссы, — цедит, сплевывая в сторону, Полосатый. — Че за кроссы? — так же безразлично спрашивает баландер. — Нормальные кроссы. Найковские. — Родные? — Нет, блин. Двоюродные. Эй, дружище, подтянись-ка! — зовет он хозяина.

Баландер смотрит сквозь «кормушку» на обувь, и никакая блокировка не в состоянии скрыть его заинтересованность. — Че хочешь? — спрашивает у хозяина баландер.

Тут встревает Полосатый: переговоры без посредника в его планы не входят. — Сейчас, — делает жест баландеру: «подожди». О чем-то пошептался с хозяином кроссов и, оставив его в отдалении от «кормушки», подходит, что-то говорит зэку. Тот кивает. — Че, давайте кроссы, сейчас принесу.

Хозяин делает движение, собираясь снять обувь, но Полосатый останавливает его: — Ты голову не шуми! Неси расчет — всё получишь. Зэк хлопает «кормушкой».

Всё готово. Чифир сварили, надо, чтобы настоялся. Все, кто помогал и поддерживал, рассчитывая на долю, оживлены. Между собой и с «четверкой» знакомятся, ищут общих знакомых. В нарастающем гаме проходит минут десять, чай разлит.

— Только без сюрпризов, народ! — тихо говорит Полосатый, смотря в кружку и кипешуя чиф. Он имеет в виду: если есть кто «с прошлым» — пусть сразу скажут, чтобы непоняток не было.

— Мне налейте, пожалуйста, в стакан, — говорит из угла очкарик небольшого роста, чисто, но очень дешево одетый. Тут понятно — «обиженный». Протягивает одноразовый стакан из набора, выдаваемого на этапе. Полосатый, стараясь не коснуться стакана (чтобы не зашквариться), наливает немного чифира. — Ты откуда? — спрашивает очкарика. — Из Тихвина. Сюда, на Грибакиных привезли...

(Психоневрологическая экспертиза располагается по этому адресу). — Ты че, манила? — с ехидцей спрашивает Полосатый. — Нет. Убийство с жестокостью. — В каком плане? — спрашивает кто-то рядом. — Шестьдесят три ножевых, — спокойно отвечает очкарик.

— Ого! — ржет Полосатый. — Не-е-е, не манила! Так... Любитель! Гы-ы-ы. Ну ты даешь! Шестьдесят три — это сильно! Не выжил? Очкарик криво улыбнулся: — Нет. Точняк.

— Че, ты его «наверняка» бил, чтобы точно не поднялся? — подключился стильный парень справа. — Да нет. Разозлил он меня сильно, — оправдывается очкарик.

Но зэки почувствовали возможность поглумиться. Как глупые дети — надо утвердиться: «есть кто-то глупее, дурнее меня!» И полегче как-то... — Надо думать! Он, наверное, тебя в нескольких поколениях оскорбил и над мертвым надругался! А?! — очкарик молчал. — А на самом деле он тебя, походу, пидором назвал? — Не-е-е, я был тогда...

Он не договорил, мы все засмеялись. — Что «тогда»? — хохотал стильный. — Сто пятьдесят три ножевых и письку отрезал?! А-ха-ха-ха!

Очкарик понял, что ляпнул глупость. — Сигарету, уёбок, не дал, — вдруг серьезно сказал он.

В «собачнике» стало тихо. И даже многое повидавший Полосатый вскинул на него с удивлением глаза. — За сигарету?! — вполголоса спросил стильный. — Да он целый блок нес. С «Ленты» шел, — прорвало очкарика. — И куда ты его ножом? — тихо, вкрадчиво продолжая экзекуцию, спросил стильный.

Все затихли и смотрели на очкарика. Дикое несоответствие было между его внешностью и ужасом, совершенным им. Сидящие в «собачнике» пытались рассмотреть в нем того страшного, безумного мистера Хайда. — Сначала несколько раз в живот, — спокойно начал очкарик, поправляя очки, — потом в шею, а потом... уже как куда попадал. — Он чё, сильно сопротивлялся? — спросил кто-то. — Да нет. После первого он обосрался и упал. — Ты его ножом в живот, а он обосрался? — весело спросил кто-то.

Меня передернуло от этой легкой иронии. — Ну да. — Так а зачем так много ударов?

— Да мразь ебаная потому что! — начал заводиться очкарик. — А ты-то кто тогда?! — вдруг заорал Полосатый. — Ни за хуй собачий человека покрошил! И еще чуть ли не горд этим! — Я не горжусь совсем, — притих очкарик. — Кому ты лепишь? — расходился Полосатый. — Я что, не слышу, с каким смаком ты всё это рассказываешь?! Завали дупло лучше своё, Ван Хельсинг, блин!

Кто-то захохотал. — «Ван Хельсинг» — это сильно. — А как еще этого придурка назвать-то? — смеясь, кипятился Полосатый. — Ничего святого! Сто процентов еще и свастика набита где-нибудь. — Так и есть? — спросили очкарика. Тот закатил штанину — зачернел огромный крест. — Я же говорил, — сказал Полосатый.

— Хрен с ним. Давайте пить, — сказал владелец чая. Грохнула кормушка, и появилась улыбающаяся голова баландера. Тот о чем-то перекинулся с зэком и скомандовал хозяину кроссовок: — Давай сюда. Расчёт принесли.

Тот отлетел к двери, на ходу расшнуровывая кроссовки. Отдал. Тот взамен дал старые ботинки «расчётом» и что-то сунул почти незаметно в руку Полосатому. — Сделка? — спросил хозяина обуви Полосатый. — Пакет, чай, сигареты? Тот кивнул: — Пойдёт. — Если что, кричите, — резюмировал довольный зэк и захлопнул кормушку.

Чифир пошёл по кругу. Когда дошло до меня, я предпочел открыть глаза и пригубил — нежели потом отвечать на вопросы, чувствую ли что-то за собой и так далее. Выпили литр. «Найк» угостил сигаретами, и побежали обычные разговоры. Как любят говорить зэки: «Ну вот мы и дома». Где сидел? Откуда сам? Кого знаешь? Чем занимался?

Забавно потом по этапу или в зоне встречать этих вежливых рассудительных ребят, рассказывающих про беспредел с нескрываемой ненавистью и осуждением, а после встречающих тебя уже на должности и дающих команду встретить хорошенько тебя — в том числе из-за того, что видел его совсем другим. Но сейчас все «братаны».

— Как ты, братишка?

— Брат, позволь, я пройду... Нету «рандолики», братуля...