Ряба

В избе пахло мокрым деревом, старой золой и чем-то сладковатым, будто в подполе давно протухла репа. Дед сидел на лавке у печи и смотрел в одну точку — туда, где в полумраке покачивалась на суровой нитке половица. Бабка стояла у стола, сжав пальцами край скатерти так, что побелели костяшки.
Между ними, прямо на досках, лежало яйцо.
Оно не было белым, как у обычных несушек. Оно отливало тусклым, маслянистым свинцом, и по скорлупе тянулись тонкие трещины, похожие на вены на старой руке. Внутри что-то тихо шуршало. Не пищало — именно шуршало, словно сухие листья в пустом колодце.
— Курочка Ряба снесла, — прошептал дед. Голос у него был чужой, скрипучий, будто несмазанная дверь. — Не простое.
Бабка не ответила. Она помнила, как Ряба появилась у них осенью — тощая, облезлая, с одним мутным глазом, в котором не отражался свет. С тех пор собаки в деревне перестали лаять по ночам, а колодезная вода стала отдавать железом.
Дед поднялся. Суставы хрустнули громко, перекрыв шорох внутри скорлупы. Он взял со стола тяжелый чугунный пестик — тот самый, которым толкли мак на кутью — и занес его над яйцом.
— Бил, бил — не разбил, — сказал он ровно, без злости, словно читал молитву по чужой книге.
Удар вышел глухим. Чугун отскочил, оставив на свинцовой поверхности лишь крошечную царапину, из которой выступила капля густой, темной жидкости. Она не капнула на пол — втянулась обратно, и трещина на скорлупе дрогнула, поползла выше.
Бабка охнула, шагнула вперед, выхватила из-под полотенца кочергу.
— Дай мне, — выдохнула она. — Нечисть это.
— Била, била — не разбила, — отозвался дед, отступая к печи.
Железо лязгнуло о скорлупу. Искры не посыпались — наоборот, свет в избе будто провалился внутрь этого проклятого предмета. Пламя в печи вытянулось тонкой сизой иглой и погасло. Холод полез из-под половиц, липкий, обволакивающий щиколотки.
В этот миг с насеста у печи спрыгнула Ряба.
Она не закудахтала. Перья ее вздыбились, обнажив серую, бугристую кожу, а шея вытянулась неестественно длинно, змеиным изгибом. Единственный зрячий глаз блеснул в темноте без единого блика.
— Не плачь, дед, не плачь, баба, — прошелестел голос. Он шел отовсюду сразу: из печного устья, из щелей в срубе, из самой середины стола. — Я снесу вам другое яйцо. Не простое, а золотое.
Дед замер. В его тусклом взгляде мелькнуло что-то жадное, давнее, пережившее не один голодный год. Бабка опустила кочергу.
— Золотое... — повторила она одними губами.
Ряба медленно подошла к столу. Свинцовое яйцо дернулось, приподнялось на тоненьких, полупрозрачных нитях, которые тянулись от него прямо к лапам курицы, и закатилось под лавку, в густую черноту. Оттуда донесся влажный чавкающий звук, а следом — тихий, довольный вздох.
Курица повернулась к старикам. Под ее крылом что-то глухо стукнуло.
— Завтра, — сказал голос из темноты. — Когда петух замолчит навсегда.
Утром в избе было тепло. На столе лежало яйцо — тяжелое, гладкое, сияющее тусклым, неживым золотом, от которого ломило зубы. Дед сидел на лавке, прижимая ладони к груди, и улыбался беззубым ртом. Бабка стояла у окна, глядя на пустой двор, где не было ни петуха, ни кур, ни следов на пыли.
Только из-под лавки, из самой глубины подпола, доносилось ровное, терпеливое шуршание. Что-то там уже проклевывалось.




Комментарии