– Привет, ну что там? – встревоженно спросил я.

– Ну что, как всегда. Уж сколько их упало в эту бездну... – хмуро ответил Жорик, – а все туда же.

Я вошел в подсобку – там опять творился этот ужас. Прошло уже 1,5 года с тех пор, как началась вся эта эпопея, а я все никак не мог привыкнуть...

Я посмотрел на творящееся безобразие и отвернулся. Меня не рвало, как в первый раз, но я чувствовал стойкое отвращение к происходящему.

– Поехали? – спросил Жорик.

– Поехали, – обреченно ответил я.

Мы с Жориком были основателями Фонда помощи жертвам. Конечно, кто-то скажет, что они сами во всем виноваты, и что не такие уж они и жертвы, “бедненькие и несчастенькие”. Но... Знаете, я и сам побаивался, что однажды тоже могу оказаться на месте пободной жертвы. Поэтому я не очень-то поддерживаю виктим-блейминг. Какими бы зловредными и нечестными людьми они были (а иные оказывались вполне добродушными), а все-таки они были жертвами этой войны. Войны, которая велась против нас и нашей природы. С целью?.. Думаю, что, скорее всего, с целью нашего полного уничтожения.

Мы подъехали к старенькому деревянному дому. Безнадежность существования здешних обитателей ощущалась еще на подъезде – асфальтированной дороги недалеко от дома почти не было. Дом окружала свалка из бытовых отходов, которые, видимо, не вовремя вывозили или не вывозили вообще в течение долгого времени. Несколько голодных (скорее всего, бездомных) собак с безумными глазами подошли вплотную к дверям нашего автомобиля. Жорик приготовил пукалку-пугалку.

– А ну расступись, доходяги! – гаркнул он, отжав пластиковый рычажок. Пукалка сработала. Собаки испуганно разбежались. Я догадался, что мусорные пакеты хозяев дома, сложенные в обшарпанные пластиковые контейнеры, разрывали именно эти алчущие твари. Они жадно искали пищу и совершенно не задумывались об ухоженности придомовой территории.

По чавкающему болотцу мы с Жориком подошли к подъезду. Крыльцо (если, конечно, полусгнившие разваливщиеся деревянные ступеньки можно назвать крыльцом) источало зловоние – признак нищеты и упадка.

Жорик, уже поднявшись на первую “ступеньку”, соскользнул с нее, громко чертыхаясь. Я же, еще не доходя до крыльца, споткнулся о какую-то небрежно брошенную дровину, погрызенную собаками.

На деревянной замызганной двери не было глазка. Звонка рядом с дверью тоже не обнаружилось. Жорик уже замахнулся массивным кулачищем, чтобы постучать, но в этот момент увидел, что дверь не заперта.

Когда мы с Жориком вошли в квартиру, то в очередной раз увидели трагическую картину. На этот раз даже сдержанный Жорик шмыгнул носом – не мог сдержать свои эмоции.

На потертом ковре на полу сидели четверо ребятишек – мал-мала меньше. Их мать сидела в ногах у постели растрепанного мужчины с окровавленной марлево-бинтовой повязкой на оба глаза. Мужчина стонал. Казалось, что он плачет горячей кровью, обильно вытекающей из его глазниц. Чудо, что он был еще жив. Многие умирали от болевого шока в ту же секунду, как свершалось возмездие.

– Мы поможем Вам, – успокаивал женщину Жорик. – Мы его сами довезем до больницы и срочно передадим специалистам.

– Но ведь больницы переполнены! – горестно сказала женщина.

– Ничего. Не волнуйтесь. Здесь особый случай. Все-таки отец такого большого семейства...

– Работать не сможет, – расстроилась женщина.

– Ничего. Главное – жить будет. А остальное... Ничего, пособие дадут, – ответил я.

– Да не дадут! Скажут “сам виноват!” Разве у нас что-нибудь когда-нибудь давали,  чтобы для людей? Да еще просто так... – Она горько заплакала. – Даже крыльцо, вон, починить не могут. А мы платим, платим, платим... Кому? Куда? – непонятно. А крыльцо, вон, сгнило уже все...

Жорик вспомнил склизскую “ступеньку” крыльца и поморщился.

– В управляйку, небось, платите?

– Ага, в нее, проклятую.

– Да плуты они там все и мошенники! – констатировал Жорик. Я уже даже было испугался за него, но ничего не произошло. Видимо, в большей степени слова Жорика были правдивы.

Для того, чтобы попытаться найти выход из тупика, в котором мы все оказались, мне необходимо было опросить женщину, как это было ни трудно сделать в сложившейся ситуации.

– Как все произошло? – тихонько спросил я у нее, пока Жорик обезболивал мужчину, вводил ему седативное и кровоостанавливающее.

– Это я, это я виновата! – кричала женщина.

– Как же Вы? Когда же ведь у Вас...

– Да нет. Я ничего не солгала. Но я его... Я знала, что он обманывает, и фактами к стенке его приперла. Тогда это все и произошло...

Я обнаружил в ее словах кое-что интересное. Я был уже где-то близко к пониманию логики происходящего. Мне необходимо было сейчас поехать в офис (так мы с Жориком называли техническое помещение перед подсобкой, где у меня был стол, компьютер и мягкое кресло, а у Жорика был любимый диванчик). В офисе у меня было довольно-таки удобное местечко, где я мог анализировать данные в спокойной обстановке. Мне не хотелось больше ни с кем разговаривать. Я хотел остановиться и обдумать поступившую информацию. Но женщина не могла сдержаться. Она начала изливать мне свою трагедию в немыслимых подробностях. Но я не мог закрыть глаза, уши и лицо от ее истории. Я отступил на шаг, но все же выслушал.

– Я ему аванс на карточку перевела. Он-то у меня под сокращение попал... Вот уже два месяца дома сидел... Ну хоть за детьми приглядывал да в магазин ходил. А денег у него нет... А я нянечкой в садике... И вообще я... я ему аванс перевела, чтобы он в магазин за хлебом сходил... – женщина постоянно прерывалась на плач, так что мне приходилось успокаивать ее, приобнимая за плечи.

 – Ну а суть-то, собственно в чем? – торопил ее я.

– Да у него-то, оказывается, карту приставы арестовали. Он ведь знал! У него там, оказывается, долг был по кредиту, а мне говорил, что все в порядке, кредит закрыт. Ну, вернее, он мне раньше, в прошлом говорил “Закрою! Закрою!”, как бы с упором в будущее...

– “Зэ фьюче ин зэ паст” какое-то, – еле слышно выдавил я.

–... И вот оказалось, что ничего там не закрыто. Он, проклятый, спокойно спит, ест, сидит без работы, а долг растет. А он мне все говорит, опять же с упором на будущее “Устроюсь, устроюсь!” И про долг ни слова. А я нагрузку побольше набрала – на две смены уже в садике пахала.

– Угу, угу, – подталкивал я.

– А он как заорет, когда я про аванс рассказала: “Дура, ты дура, что ты наделала?!” А я ему: “Что?” А он: “Что-что? Деньги твои пропали! Дура ты! Могла бы спросить сначала у меня!”... Тут-то и выяснилось и про долг, и про приставов. В общем, я как кинусь от отчаяния с кулаками на него: “Сволочь! Сказать мне не мог всю правду, обманщик проклятый! Не врал бы про долг, так и деньги бы мои не пропали, и долг бы давно закрыли! Сволочь проклятая!” А он: “А я и не врал!” – ага, не говорил ничего, типа все нормально. У него такая еще привычка дурная есть, когда сам набедокурит, на невиновного кричать и всю вину за свои ошибки сваливать... Что-то мы еще по перекидывались парой фраз, про “врал-не врал” и “дура-недура” (так обидно, если честно), и...

Женщина резко замолчала, а потом продолжила:

– Тут-то она и явилась! У-у-у-у! Нечисть! Серая, как труп. Костлявая, лицо, как у утопленницы. Глаза выпученные. Волос редкий, с проседью. На этого, на Голлума похожа, знаете такого персонажа?

– Знаю, – прошептал я и сглотнул.

Женщина запричитала:

– Как протянет свои ручищи мертвяческие к его лицу. Он отшатнулся, а я давай на нее сумкой с сахаром махать, а она- раз, и вырвала, сука, у него глаза-то... Вырвала, тварь, и убежала. Исчезла...

Я был поражен. Впервые очевидец событий не мямлил что-то невнятное, типа “ну”, “э-э-э-э”, “он”, “она”, “оно”, “что-то”, “что-то страшное”, “не знаю, как и произошло, только нет глаз, и все”. Похитительницу глаз называли тенью, дьяволом, привидением, как угодно. Алкоголики видели в ней черта с рогами, а неверующие ни в черта, ни в Бога алкоголики – зеленого человечка, инопланетянина.

Но впервые женщина, кажется, уловила саму суть. Меня озарила внезапная догадка – вот оно, вот. Вот, где самая соль того, что вот уже полтора года твАрит на нашей земле эта незванная гостья: она мертва. Она, должно быть, очень из-за этого расстроена, вот и твАрит... э-э-э-э... беспредел. А ведь она же Правда. Только мертвая Правда, озверевшая. Пришедшая из того света, вставшая из могилы. Вот почему она и выглядит так, как выглядит. И несет от нее кладбищенской землей за километр. И почему я раньше не смотрел на нее под таким углом? Ведь эта тварина уже полтора года обитала... в нашей с Жориком подсобке...

Я сунул женщине в руку толстую пачку мелких купюр. Она покачала головой: “Не надо! Спасибо, не надо!”

– Но ведь аванс, аванс же у Вас пропал?!

– Не пропал!

– Но как же?

– Да я, оказывается, в спешке подтвердить перевод забыла, он и не прошел, а я не поняла. И мужу сказала, что перевела. Я же не знала...

– А он тогда чего орал, если ему не пришло ничего?

– Так карта у него заблокирована, потому и эсэмэски из банка не приходят... Вот он и думал, что деньги мои пропали.

– А-а, понятно.

– Вы только Пашеньку моего спасите, хорошо?

– А как же обман его, да и вообще?

– Да выживем как-то, ладно. Куда я без него? С четырьмя-то дитями без него как я буду справляться?

– Вы – сильная. Вы – справитесь...

– Это Вы, молодой человек, не знаете, каково морально одной четверых детей поднимать. А деньги – что деньги? Государство, видите ли, у нас тоже не больно густо помогает. Заработаем как-нибудь на кусок-то хлеба, не впервой.

Я все же положил ей пачку сторублевок в правую ладонь и прижал: “Пригодится, поверьте, пригодится”

Мы с Жориком отвезли “Пашеньку” в больницу. Еле-еле устроили его к знакомому доктору. Тот успокоил нас, что жить наш болезный обязательно будет. Мы даже заикнулись о том, что неплохо бы сделать ему какие-нибудь искусственные электронные глаза, а спонсоров для такой масштабной операции мы с Жориком обязательно найдем. Доктор обещал подумать.

Конец первой части.