Нужно начать с самого начала. Попробую разложить все по полочкам хотя бы ради собственного рассудка.

Сколько я себя помню, моей жизнью управляло одно незыблемое правило. Его никогда не произносили вслух, не записывали, не объясняли. Это был закон, усвоенный через суровое молчание, через резкие предупреждающие взгляды отца, через саму атмосферу в доме, настолько густую, что ее можно было почувствовать кожей. Правило было простым: мы не признаем ее существования.

Она была моей матерью. Она жила в этом доме вместе с нами. Она была такой же осязаемой и настоящей, как обеденный стол, за которым мы сидели каждый вечер, или ступеньки, по которым я поднимался в свою спальню. Но для отца, а значит, и для меня, она была призраком, которого мы договорились не видеть.

Каждое утро, когда я спускался к завтраку, она уже была на кухне. Стояла у плиты в фартуке с цветочками, оборачивалась и улыбалась мне. Это всегда была грустная улыбка, не затрагивающая глаз. «Доброе утро, милый», – говорила она мягким голосом, похожим на шелест листвы.

И каждое утро я смотрел сквозь нее, уставившись на кофейник за ее спиной. Доставал миску из шкафа, насыпал хлопья и садился за стол. Отец уже сидел там, скрытый за газетой, безмолвный монолит. Она вздыхала, крошечный, сдавленный звук, и ставила между нами третью тарелку с яичницей или блинчиками. Еда всегда была приготовлена идеально и всегда была обречена остыть.

Мы завтракали в тишине, нарушаемой лишь скрежетом ложек о керамику и шорохом газетных листов. Третья тарелка стояла как памятник нашему коллективному помешательству – дымящееся, ароматное обвинение. Мать сидела на своем стуле, сложив руки на коленях, и смотрела, как мы едим, с надеждой и отчаянием на лице. Иногда она пыталась завязать разговор.

– Кажется, будет дождь, – робко замечала она. – Возьми в школу зонт.

Отец просто перелистывал страницу. Шорох газеты в тихой комнате звучал резко и пренебрежительно. Я громко и демонстративно жевал хлопья, сосредотачиваясь на хрусте, на чем угодно, лишь бы не слышать ее голос. Через некоторое время она умолкала, надежда исчезала с ее лица, уступая место привычной, глубоко укоренившейся печали.

За ужином все повторялось. Она готовила полноценный ужин, по всему дому разносились аппетитные запахи запеченной курицы или домашнего хлеба. Она накрывала на троих, раскладывала салфетки и приборы. Мы с отцом садились, и она обслуживала нас, наполняя тарелки грациозными, привычными движениями. Затем садилась сама и пыталась вовлечь нас в беседу.

– Как прошел день на работе? – спрашивала она отца.

Он лишь хмыкал, сосредоточенно нарезая мясо на аккуратные геометрические кусочки.

– А школа? У тебя ведь сегодня был важный тест? – обращалась она ко мне.

Я мямлил что-то невнятное, не отрывая глаз от тарелки и поскорее набивая рот едой, чтобы не пришлось отвечать.

Этот фарс душил. Ежедневный, изматывающий спектакль. Каждый день был репетицией и живым выступлением, где мы притворялись, что этой женщины, моей родной матери, не существует. Я рос в доме, где жили трое, но воспитывался в мире, который признавал только двоих.

Годами я просто принимал это как данность. Дети принимают самые дикие обстоятельства как норму, потому что ничего другого не знают. Солнце встает, небо голубое, мы не разговариваем с мамой. Это был просто факт. Я научился игнорировать ее, размывать ее контуры на периферии зрения. Она стала частью фона, как картина на стене, которую перестаешь замечать.

Но когда я стал старше, перешагнув порог подросткового возраста, а затем и двадцатилетия, покорность начала превращаться в нечто иное. Сначала возникло замешательство, затем – глубокое, грызущее чувство вины. Я начал по-настоящему смотреть на нее. Видел тонкие морщинки скорби у глаз. Видел, как опускаются ее плечи, когда мы ее игнорировали. Видел, как она иногда касалась спинки стула отца, проходя мимо – жажда контакта, на которую никогда не отвечали взаимностью. Я видел женщину, которая была глубоко, сокрушительно одинока, запертую в собственном доме.

Мое восприятие отца тоже изменилось. Молчаливый, стоический мужчина, в котором я когда-то видел защитника, стал казаться тираном. Его правило было странным и жестоким – расчетливый ежедневный акт эмоционального насилия. Что она сделала, чтобы заслужить такое? Изменила ему? Совершила нечто непростительное, чего я в силу возраста не помнил? Что бы это ни было, наказание казалось чудовищно непропорциональным. Это была холодная, тихая пытка, и он сделал меня своим сообщником.

Обида росла медленно, сдавливая грудную клетку. Я начал плохо спать. Лежа в кровати, я слышал тихие всхлипы из их спальни. Это был приглушенный плач человека, который старается никого не разбудить, и это разрывало мне сердце. Как отец мог лежать рядом каждую ночь, слышать это и ничего не предпринимать? Что он за человек?

Я стал видеть в его действиях уродливую форму мизогинии, проявление абсолютной власти. Он стер ее. Лишил голоса, присутствия, самого факта существования в семье, которую она создала. А я помогал ему. Каждым безмолвным завтраком, каждым проигнорированным вопросом я затягивал гайки.

Точка невозврата наступила в прошлый вторник. Был паршивый дождливый день, когда весь мир кажется серым и сырым. Я сидел в гостиной, пытаясь читать, но слова расплывались. Она вошла и встала у окна, наблюдая, как капли чертят дорожки на стекле. Она не пыталась заговорить со мной. Просто стояла и смотрела на мир, частью которого была, но к которому не могла прикоснуться.

Она начала напевать. Простую, печальную колыбельную. Мелодия казалась смутно знакомой, как полузабытый сон. К горлу подкатил комок. Я видел ее отражение в темном оконном стекле – полупрозрачная фигура на фоне качающихся от шторма деревьев. Ее плечи едва заметно дрожали. Она снова плакала, беззвучно.

Что-то во мне сломалось. Годы копившейся вины, тихого бунта и любви к этой женщине, которую мне не дозволялось знать, все это хлынуло наружу. Это было неправильно. Вся эта ситуация, вся эта жизнь была фундаментально, гротескно неправильной. Я больше не мог быть частью этого.

Я ждал. Ждал, пока машина отца скроется за поворотом – он отправился в свою еженедельную поездку в строительный магазин. Для него это был ритуал: каждый вечер вторника он проводил пару часов наедине с собой. В доме воцарилась тишина иного рода – не вынужденная, а просто пустая. Но дом не был пуст. Она была здесь.

Я нашел ее на кухне: она стояла ко мне спиной и мыла посуду после ужина. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, она должна это слышать. Во рту пересохло. Было чувство, будто я собираюсь нарушить законы физики и сама вселенная треснет, если я заговорю.

Я глубоко вздохнул.

– Мам?

Слово прозвучало чуждо. Тяжело и неуклюже.

Она замерла. Руки, погруженные в мыльную воду, застыли. Тишина, последовавшая за этим, была глубже всего, что я когда-либо испытывал в этом доме. Она длилась вечность. Медленно мать обернулась.

Ее лицо превратилось в маску недоверия. Глаза, широко раскрытые и блестящие от слез, впились в мои. Она смотрела на меня так, словно видела чудо. Губы разомкнулись, но ни звука не вылетело. Она просто смотрела, и выражение ее лица менялось от шока к сияющей, лучистой радости – настолько чистой, что на это было больно смотреть.

– Ты... ты видишь меня, – прошептала она, и голос ее пресекся от избытка чувств. Одинокая слеза прочертила дорожку по щеке. – О, мой милый мальчик. Ты наконец-то меня видишь.

Ее слова смутили меня. Они прозвучали странно, не совсем соответствуя ситуации. Я сделал шаг ближе.

– О чем ты? – мой голос тоже дрожал. – Я всегда тебя видел. Вижу каждый день.

Она нахмурилась в замешательстве, но улыбка не сходила с ее лица. Казалось, она просто не может ее отпустить.

– Но... ты никогда... никогда не смотрел на меня. Ни разу не заговорил.

– Отец, – это слово отозвалось во рту ядом. – Это все он. Он запретил мне. Это было его правило. Я... я был ребенком, я боялся. Не знал, что делать. Но я больше не ребенок. И это неправильно. То, как он поступает с тобой, – неправильно.

На ее лице отразилось понимание, а следом – тень былой печали. Она протянула руку и взяла мою ладонь. Ее кожа была холодной, удивительно холодной, словно мрамор, пролежавший в погребе. Но хватка была крепкой. Настоящей.

– Твой отец... – начала она и осеклась. Покачала головой. – Ему пришлось нелегко. Он делает то, что считает правильным. Но теперь все хорошо. Все в порядке. Пусть это будет нашим секретом, ладно? Только между нами.

Я кивнул, не в силах говорить из-за спазма в горле. Нахлынувшее облегчение было огромным – будто я всю жизнь задерживал дыхание и наконец-то мне позволили выдохнуть. Мы долго стояли так в тихой кухне, просто держась за руки. Она говорила, как сильно любит меня, как смотрела, как я расту, и как гордится тем, каким мужчиной я становлюсь. Расспрашивала об учебе, друзьях, моей жизни. Это был поток вопросов – годы невысказанной любви и любопытства выплескивались из нее.

Мы проговорили до тех пор, пока не услышали звук отцовской машины на гравии. Нас охватила внезапная паника. Она в последний раз сжала мою руку, заговорщицки улыбнувшись. «Наш секрет», – прошептала она и вернулась к раковине, продолжая мыть посуду как ни в чем не бывало.

Я выскочил из кухни и добежал до своей комнаты как раз в тот момент, когда открылась входная дверь. Остаток вечера прошел в привычной удушающей тишине, но теперь все ощущалось иначе. Тишина была заряжена нашей тайной. Когда она смотрела на меня через обеденный стол, в ее глазах светился новый огонек. Общее знание. Впервые в жизни я почувствовал, что в этом доме у меня есть союзник.

Следующие несколько дней мы продолжали наши тайные беседы. Стоило отцу уйти, мы заговаривали. Я узнал о ее любимых книгах, музыке, о местах, в которых она мечтала побывать. Она была яркой, умной и веселой. Она была цельным человеком – человеком, которого отец пытался похоронить, и с каждым нашим словом я чувствовал, что помогаю ей выбраться из могилы, которую он для нее вырыл.

Моя злость на него росла с каждым днем. Он был монстром. Тихим, методичным монстром, укравшим у меня мать. Я начал раздумывать, что делать. Объясниться с ним? Просто забрать ее и уехать? Во мне проснулся яростный защитный инстинкт, которого я раньше не знал. Я больше не позволю ему причинять ей боль.

А потом настало вчерашнее утро.

Я проснулся, и в доме стояла тишина. Слишком глубокая. Не пахло кофе, не доносилось бормотание утренних новостей из отцовского радио на кухне. Я какое-то время лежал, прислушиваясь, но тишина растягивалась, становясь неестественной, пугающей.

Наконец я встал и спустился вниз. Кухня была пуста. Кофейник был холодным. Газета так и лежала на пороге. По спине пробежал холодок тревоги. Я проверил весь первый этаж. Никого.

Я поднялся наверх и постучал в их спальню. Тишина. Я толкнул дверь. Комната была пуста. Постель аккуратно заправлена. Секция шкафа со стороны отца была открыта – его одежда висела привычными безупречными рядами. Ее сторона выглядела так же. Все было на своих местах, но их отсутствие казалось вопящей пустотой.

Началась паника. Я заглянул в гараж – его машины не было. Первой мыслью было, что он уехал на работу пораньше. Но он никогда так не делал, не предупредив меня. И где была она? Он увез ее куда-то? От этой мысли меня пронзил страх. Неужели он узнал о нашем секрете?

Весь день я провел в состоянии нарастающей тревоги. Десятки раз звонил отцу на мобильный – каждый раз попадал на автоответчик. Звонил в офис. Секретарь сказала, что он не явился, чего раньше никогда не случалось. Я не знал, кому звонить насчет нее. У нее не было мобильного. У нее не было друзей, о которых я бы знал. Весь ее мир ограничивался стенами нашего дома.

К вечеру я совсем обезумел. Мерил шагами пустые комнаты, и тишина дома давила на меня. Неужели он причинил ей боль? Увез ее, чтобы наказать – ее или меня? В голове крутились самые мрачные сценарии. Нужно было что-то предпринять. Найти хоть какую-то зацепку, что угодно, что укажет, куда они делись.

Поиски привели меня обратно в их спальню. Я чувствовал себя осквернителем, копаясь в их вещах, но отчаяние было сильнее. Я перерыл ящики, заглянул под кровать, обшарил шкаф. Пусто. Обычная комната, неестественно прибранная и безликая.

И тут я заметил его. На полу в шкафу отца, за рядами обуви, стоял небольшой деревянный сундучок. Раньше я его никогда не видел. Замок был открыт. Руки задрожали, когда я поднял крышку.

Внутри лежали дневники. Целая стопка одинаковых черных блокнотов в кожаном переплете. Такие отец обычно использовал для работы. Я достал тот, что лежал сверху. Страницы были заполнены его аккуратным, точным почерком. Первая запись датировалась пятнадцатью годами ранее.

Я сел на край кровати, все еще хранившей едва уловимый аромат его одеколона, и начал читать.

12 октября

Прошел год. Год с момента аварии. В доме так пусто, словно это выпотрошенная скорлупа. Я смотрю на сына и вижу ее глаза, и боль настолько свежа, будто все случилось вчера. Ему всего три, он слишком мал, чтобы понять. Он просто просит «маму». Как объяснить трехлетнему ребенку, что она никогда не вернется? В полицейском отчете это назвали нелепой случайностью. Оборванный провод во время шторма. Оказалась не в то время не в том месте. Но это не кажется случайностью. Это кажется кражей. Мир украл ее у нас.

Кровь застыла у меня в жилах. Я перечитал запись еще раз, потом в третий. Авария? Она умерла? Нет. Это невозможно. Я же только вчера с ней разговаривал. Я держал ее за руку. Это ошибка. Другой дневник. Что-то еще. Но это был его почерк, его комната. Я продолжил читать, чувствуя, как в животе сворачивается тугой узел страха.

3 мая (два года спустя)

Он снова сделал это сегодня. Играл в гостиной с кубиками, вдруг замер и показал в сторону кухни. Сказал: «Мама печет печенье». Я зашел туда, конечно. Кухня была пуста. Я сказал ему, что мама на небесах, как мы и учили. Он просто покачал головой. «Нет, она вон там», – и описал ее. Описал желтое платье, в котором ее похоронили. Я почувствовал, как по мне разливается холод, не имеющий отношения к температуре в комнате. Ему пять. Его воображение разыгралось. Вот и все.

28 мая

Это не воображение. Теперь он говорит с ней каждый день. Я начал видеть… проблески. Движение на периферии зрения, когда он говорит, что она проходит мимо. Тонкий аромат ее духов в комнате, из которой она якобы только что вышла. Сегодня утром я был в холле, а он у себя в комнате о чем-то болтал. Я спросил, с кем он разговаривает. «С мамой, – ответил он, – она поет мне песню». И тут я услышал это. Тихо, через дверь. Колыбельная. Та самая, которую она ему пела. Меня чуть не вырвало.

15 июня

Сегодня я и оно столкнулись лицом к лицу. Сын сидел на диване и разговаривал с пустотой рядом с собой. Я встал в дверях и произнес ее имя. Спросил, чего она хочет. Сын посмотрел на меня, его глаза были полны ужаса. Воздух в комнате стал тяжелым. Ледяным. Давление навалилось на барабанные перепонки. Я почувствовал злобу, чистую ненависть, направленную на меня. Оно выглядело как она. Звучало как она. Но когда я заставил себя посмотреть прямо туда, куда глядел сын, я увидел это. Всего на секунду. Ее очертания были там, но глаза… глаза были черными провалами. Пустыми, древними и неправильными. Эта тварь – не моя жена. Моя жена ушла. Это что-то другое, паразит, поселившийся в памяти о ней.

Дыхание перехватило. Накатила тошнота. Это безумие. Он был безумен. Он сошел с ума от горя. Должно быть, так оно и было. 

1 июля

Я перепробовал все. Священники, медиумы, исследователи паранормального. Они либо считают меня сумасшедшим, либо уходят из дома бледные и трясущиеся, говоря, что не могут помочь. Один сказал, что это мимик. Тень. Сказал, что оно тянется к горю, к энергии моего сына, и, похоже, никогда нас не оставит, даже если мы уедем, оно последует за нами. Он сказал, что самое худшее, что мы можем сделать – дать ему то, чего оно хочет. Признание. Внимание – это пища. Признание – это сила. Если мы будем кормить его, оно станет сильнее. Оно вцепится в него. Оно сожрет его.

Поэтому у меня есть план. Ужасный, жестокий план. Он заставит сына ненавидеть меня. Сделает меня монстром в его глазах. Но это единственный способ, который я вижу, чтобы защитить его. Мы должны морить эту тварь голодом. Мы должны притворяться, что ее нет. Отрезать источник питания. Мы не будем смотреть на это. Не будем говорить с этим. Не будем признавать существование этого. Мы будем жить в одном доме с призраком и притворяться, что мы одни. Да простит меня Бог за то, что я собираюсь сделать с собственным ребенком.

Дневник выпал из моих рук и мягко шлепнулся на ковер. Комната вращалась. Каждое воспоминание детства, каждый безмолвный ужин, каждый резкий взгляд отца – все это перестроилось в моей голове в новую, кошмарную картину.

Я лихорадочно схватил последний дневник, за этот год. Руки дрожали так сильно, что я едва мог переворачивать страницы. Нашел запись за прошлую неделю.

Вторник

Он заговорил с этой тварью сегодня. Я знал, что это случится. Видел, как он смотрит на это в последнее время. Вину в его глазах. Он считает меня злодеем. Полагаю, так оно и есть. Я лучше буду знать, что он ненавидит меня, но находится в безопасности, чем что он любит меня, но потерян навсегда. Но теперь он нарушил правило. Он открыл дверь. Когда я пришел домой, воздух в доме был другим. Более густым. Заряженным. И оно… она… оно выглядело сильнее. Более осязаемым. Печаль в ее глазах сменилась чем-то другим. Триумфом.

Я должен покончить с этим. Тот старик, который назвал это мимиком, предложил мне последний шанс. Крайнюю меру. Сказал, что если оно когда-нибудь прочно закрепится здесь, насытится достаточно, чтобы полностью закрепиться здесь, существует ритуал. Способ связать это. Но потребуется жертва. Обмен. Якорь за якорь. Он сказал, что это, вероятно, убьет меня. Но какой жизнью я жил? Тюремщик в собственном доме. Ненавидимый родным сыном. Если такова цена его свободы, я ее заплачу.

Он снова говорит с этим. Я слышу, как они шепчутся на кухне. Я люблю тебя, сынок. Надеюсь, однажды ты поймешь. Надеюсь, ты меня простишь.

Это была последняя запись.

Значит, его исчезновение, пропавшая машина... Он уехал проводить ритуал. Принести себя в жертву. Спасти меня от того существа, которое, по его словам, приняло облик моей матери.

Кровь заледенела в жилах. Я вспомнил ее руку в своей. Такая холодная кожа. Вспомнил ее слова: «Ты наконец-то меня видишь», – словно это было наградой, которую она заслужила. Вспомнил ее торжествующие глаза за ужином.

И тут я это услышал.

Тихий, вкрадчивый звук из-под лестницы. Напевание. Та самая странно знакомая мелодия, которую она мурлыкала себе под нос у окна.

В холле внизу скрипнула половица. Затем еще одна.

Я сорвался с кровати, тело действовало на одних инстинктах, и запер дверь спальни на замок. Щелчок прозвучал оглушительно в тишине. Я попятился от двери, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Взгляд метался по комнате в поисках выхода, которого не было.

Теперь ее шаги послышались на лестнице. Медленные, тяжелые. Совсем не та легкая, почти бесшумная походка, к которой я привык. У этих шагов был вес. Была плоть. Она стала сильнее. Я сам сделал ее сильнее.

Напевание оборвалось прямо за дверью.

– Милый?

Ее голос. Голос моей матери, но другой. Он был пропитан густой, приторной сладостью, от которой кожа пошла мурашками.

– Ты там? Я так волновалась. Проснулась, а в доме никого.

Я прижался к дальней стене, зажимая рот рукой, чтобы заглушить собственное прерывистое дыхание.

– Я поговорила с твоим отцом, – позвала она через дверь. Звук был настолько четким, будто она стояла вплотную ко мне. – По телефону. Он очень извиняется, родной. За все. Он все объяснил. Признал, что был неправ, когда разлучал нас.

Мой мозг вопил: «Лгунья! Лгунья! Его нет. Ты знаешь, что его нет».

– Он сказал, что ему нужно всего пару дней, чтобы прийти в себя, – продолжал медовый голос. – Но он дал нам свое благословение. Он хочет, чтобы мы наконец-то побыли вдвоем. Только ты и я. Разве это не чудесно?

Тишина. Я затаил дыхание, молясь, чтобы она решила, что меня здесь нет, чтобы она просто ушла.

– Я знаю, что ты там, золотко. Я тебя чувствую, – проворковала она. – Ну же, открой дверь. Я приготовлю тебе блинчики. Совсем как раньше.

Она никогда не готовила мне блинчики.

– Пожалуйста, сынок. Не отгораживайся от меня снова. Не после того, как ты наконец впустил меня. Теперь все будет хорошо. Я здесь. Я позабочусь о тебе. Мы станем настоящей семьей.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Последовала пауза в несколько мучительных ударов сердца. Затем – новый звук. Тихий металлический скрежет. Дверная ручка дернулась. Сначала медленно, потом сильнее. Щелчок. Дребезжание. Щелчок.

Дыхание перехватило. Оно пыталось войти. Оно физически пыталось добраться до меня. Я пятился, пока плечи не уперлись в холодную стену; глаза не отрывались от дрожащей латунной ручки. Дерево вокруг замка застонало под напором.

Телефон был в моем кармане. Его вес стал внезапным, отчаянным утешением. Ладони вспотели, когда я судорожно вытаскивал его. Большой палец завис над кнопкой экстренного вызова. Что я мог сказать? «В моем доме женщина, которая выглядит и звучит как моя мать, но в дневниках отца сказано, что она умерла пятнадцать лет назад, и эта тварь – мимик, питающийся вниманием?» Они пришлют санитаров со смирительной рубашкой, а не патрульных с оружием.

Дребезжание прекратилось.

На миг все замерло. Глубокая, ужасающая тишина. А затем началось нечто новое. Тихое, ритмичное царапанье с той стороны двери. Будто длинные ногти медленно, методично тащат по волокнам дерева. Скреееееб. Скреееееб. Снова и снова. Звук терпеливый и собственнический.

Все, хватит. Мне было плевать, насколько безумно я прозвучу. Я нажал кнопку вызова.

Спокойный голос ответил:

– 9-1-1, что у вас случилось?

Я прикрыл динамик ладонью, голос сорвался на сдавленный, прерывистый шепот:

– В мой дом... в мой дом забрался посторонний. Я заперся в спальне. Наверху.

– Можете описать его, сэр? – спросила диспетчер, ее голос был идеально ровным.

Царапанье продолжалось – зловещий контраст с ее профессиональным спокойствием.

– Я... я не могу. Я его не видел. Только слышу. Оно прямо за моей дверью. Пожалуйста, поторопитесь.

На той стороне последовала секундная заминка.

– Наряд уже в пути, сэр. Вы можете оставаться на линии?

– Нет, – прошептал я, не сводя глаз с двери. – Мне нельзя шуметь.

Я прервал звонок прежде, чем она успела возразить.

Царапанье прекратилось в ту же секунду, когда связь оборвалась. Будто оно услышало. Будто знало. Вернувшаяся тишина была еще более тяжелой и угрожающей, чем прежде. Оно ждет. Оно знает, что я позвал на помощь. Знает, что его время может быть ограничено. Или, возможно, оно просто наслаждается моментом.

Я заперт в этой комнате. Я вызвал полицию, но не знаю, смогут ли они хоть что-то сделать. Не знаю, что они обнаружат, когда приедут. А вдруг к их появлению оно просто исчезнет? Они найдут дневники отца, увидят, в каком я состоянии, и решат, что я просто сошел с ума.

Но мне остается только ждать. Я записываю это, набираю текст на телефоне так быстро, как только могу. Мне нужно, чтобы кто-то знал правду. Чтобы вы знали, что произошло на самом деле – на случай, если они мне не поверят. 

Или если со мной случится что-то плохое до их приезда.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

На улице еще стояла темень, когда я натянул сапоги и вышел на крыльцо. Муни замолчала и теперь просто лежала, совершенно измотанная. Земля почти просохла, если не считать грязных следов, которые я, должно быть, оставил вчера.

Отец вышел, поправляя подтяжки и нахлобучивая поношенную кепку. Увидев меня, он удивленно поднял бровь.

– Готов? – я чуть не выпрыгивал из штанов от нетерпения.

– Ты идешь со мной?

Меня кольнуло раздражение.

– Ну да? А как иначе? Я же все это нашел.

Отец лишь пожал плечами, сел в пикап и завел мотор. Я подхватил ведро с зайцем, закинул в кузов и запрыгнул в кабину, накинув на колени обглоданный мышами ремень безопасности.

Когда мы разворачивались на подъездной дорожке, я кое-что заметил. Те грязные следы... они огибали весь дом. И, что странно, вели прямиком к моему окну. Я не помнил, чтобы проходил там вчера днем.

Отец проехал по ухабистому пастбищу сколько смог, но когда под колесами снова начала чавкать грязь, он не захотел рисковать и велел идти пешком. Со вчерашнего дня топь раздалась еще шире. Пастбище за одну ночь каким-то образом превратилось в липкое болото.

Муни в этот раз за нами не пошла, то ли выдохлась вконец, то ли просто чуяла недоброе.

Мы месили грязь в полном молчании. Жижа доходила почти до краев голенищ сапогов. Никогда не видел ничего подобного.

Когда мы подошли к холму, я заметил кое-что новое. На фоне неба над гребнем возвышалось нечто странное – будто звезда на дьявольской елке. Отец прищурился, но с нашего места было не разобрать, что это.

Я вытер пот со лба. Черная грязь была горячей, словно впитала в себя все вчерашнее солнце, оставив нам только тучи. На востоке занимался рассвет, но небо не окрасилось, только чернота переходила в серость.

Мы обогнули холм и вышли к куче. Я чуть не врезался в отца – он замер как вкопанный. Я выглянул из-за его плеча, и сердце ушло в пятки. Не знаю, почему я надеялся, что там не будет ничего нового.

Это было ужасно. Еще одно животное. На этот раз тушу водрузили на самый верх, даже не пытались спрятать. Наоборот, выставили напоказ. Зачем еще было так ее усаживать?

Это оказалась овца из нашего стада, с нашей биркой. Бедная старушка H32. Три весны назад я помогал принимать ее первого ягненка. Теперь с ней обошлись как с тряпичной куклой: усадили в человеческой позе, скрестив ноги. Голова свесилась вперед, а горло вскрыто от уха до уха. Ее убили и выставили на нашей собственной земле ради какой-то извращенной шутки.

Я почти слышал, как колотится сердце отца. Он был в ярости. 

А этот человек никогда не выходил из себя.

Я посмотрел на север, туда, где вчера видел того парня. Он вернулся. Стоял, привалившись к деревянному столбу изгороди. И на этот раз был не один.

Рядом с ним обнаружились женщина и еще один мужчина. С теми же скорбными бровями и широкими желтыми оскалами они наблюдали за моим отцом, который, открыв рот, не мог оторвать взгляда от своей овцы.

Они не разговаривали друг с другом. И почти не моргали. Просто сверлили отца взглядом, словно всю ночь ждали здесь этой секунды – увидеть его реакцию.

Я дернул его за край рубашки и прошептал.

– Это он. Вон тот, у забора.

Отец резко обернулся в их сторону и шумно, прерывисто выдохнул.

– Стой на месте, – он ткнул в мою сторону перепачканным грязью пальцем, и зашагал на север. К ним. Я затаил дыхание и в сотый раз пожалел, что отец оставил карабин в пикапе. Эти люди не были обычными.

Отцу потребовалось время, чтобы добраться до ограды. Он остановился в нескольких шагах от группы. Я понял, что они говорят, но слов было не разобрать. Отец яростно жестикулировал, а потом ткнул пальцем в сторону кучи, где стоял я, выкрикивая что-то невнятное.

Мужчина за забором продолжал улыбаться, игриво склонив голову набок, будто ему ни капли не было стыдно. Он что-то ответил – губы шевельнулись лишь на миг, прежде чем снова растянуться в оскале.

Они замерли так на секунду – ни движений, ни слов. Это мгновение показалось вечностью. Я наконец смог выдохнуть, когда отец развернулся и зашагал обратно ко мне с таким видом, будто, так или иначе, проблема решена.

Все это было настолько странным, что казалось нереальным. Мужчины и женщина остались у забора, словно им некуда было идти.

Когда отец подошел, я засыпал его вопросами.

– Что ты сказал? А они? Это они убили овцу? Кто они такие?

Отец не ответил ни на один. Он прошел мимо, и я увидел, что его кулаки сжаты до белизны. Он больше не выглядел сердитым – это было нечто большее. Он казался вне себя от ярости, доведенным до предела.

– Уезжаем. И чтобы ноги твоей здесь больше не было. Слышишь?! – его голос дрожал. Я быстро опрокинул ведро, вытряхнув зайца обратно в кучу, и поспешил за отцом к грузовику.

Он высадил меня у дома, но одного оставлять не захотел. Разбудил мать и велел ей забрать меня с собой в город на весь день. Она ничего не понимала. Впрочем, как и я.

Отец уехал работать, и мне пришлось весь день терпеть недовольство матери. Она была не в восторге от того, что я таскаюсь за ней хвостом, но я рассудил, что это все же лучше, чем сидеть дома и изводить себя мыслями о новых «соседях» с севера.

Вечером по дороге домой я заметил, что надвигается шторм. Погода в этом году била все рекорды по странности. Мать ворчала, что это из-за климата, но отца это не волновало. Тучи на западе обещали дождь, а дождь – это жизнь для нашей земли.

Уже на подъезде к ферме я увидел, что ливень идет буквально в миле от нас. Темно-синий каскад воды, в котором мы так нуждались, упорно отказывался падать на наши поля.

– Похоже, мы опять не с той стороны, – пробормотала мать.

Мы поужинали под сериал Have Gun – Will Travel. Погода вскоре прояснилась, будто шторм возник лишь для того, чтобы полить одно конкретное пятно на карте. Ни облаков, ни даже ветра. Только горячий неподвижный воздух и зловещая, абсолютная тишина.

Пикап загрохотал на подъездной дорожке. Отец вернулся, но в тот вечер я не стал его расспрашивать. Он был тише обычного, и я гадал, расскажет ли он матери о случившемся.

В конце концов он заговорил, но дождался, пока я уйду в свою комнату, что только распалило мое любопытство. Я сделал вид, что мне все равно, но дверь оставил приоткрытой на щелочку.

Услышав начало их разговора, я округлил глаза. Затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова.

Отец спросил мать, не знает ли она о новых фермерах на севере и не приходил ли кто к дому. Она ответила «нет», и повисла пауза. Голос отца звучал глухо, будто он осознал что-то пугающее. Я не расслышал все, но понял: он рассказал ей о утренней встрече и о том, что эти люди – большая проблема.

– Ну? И что они сказали? – спросила мать. Я подался вперед. Сердце пропустило удар от предвкушения.

– Я спросил их, что они творят и зачем подбрасывают падаль на нашу землю, – произнес отец. – Он просто ответил, что у нас прекрасная земля... – Он замолчал. Я нахмурился в замешательстве.

– И это все? – в голосе матери не было заинтересованности.

– И еще... что у меня прекрасная семья.

Наступила тишина.

По спине пробежал холодок. Я запутался еще сильнее, чем прежде.

Той ночью я оставил окно открытым лишь на узкую щелочку. Я обливался потом от жары, но открыть его шире было слишком страшно. Я то засыпал, то просыпался от кошмаров: гигантские волки, липкая грязь и эти проклятые улыбки за забором. Если подумать, возможно во всем виновата жара.

Муни долго лаяла, но к полуночи затихла. Наступила мертвая тишина. Даже насекомые смолкли. Казалось, я наконец-то смогу проспать до утра и забыть про кучу падали, про фриков на севере и все это безумие. Но такой роскоши мне не полагалось.

Около трех часов ночи, когда я был на грани сна, случилось это.

Ужасающий вопль. Он пронесся над прерией – гортанный, раздирающий душу крик, от которого я подскочил на кровати. Я уставился в окно, гадая, не сон ли это, не игры ли воспаленного от жары разума.

Я прислушался, ожидая продолжения. Ничего. Ни звука, ни дуновения ветра.

Я не мог просто так это оставить. Не после всего, что было. Я выскользнул из постели и прокрался в гостиную, где отец обычно спал в кресле. Он громко храпел, погруженный в глубокий сон, но мне нужно было подтверждение, что я не сошел с ума.

Я потряс его за руку.

– Пап... – прошептал я. Он не шелохнулся. Я тряхнул сильнее, так что кресло качнулось.

– Пап, ты слышал? – повторил я. Он застонал.

– Что такое... – пробормотал он сквозь сон.

– Ты слышал шум на улице? Похоже на крик.

Я сглотнул, не сводя глаз с открытого окна, в которое лился ровный голубой свет луны.

– Это пумы... – ответил он и снова затих.

– Ты уверен? – переспросил я, но ответа не дождался. Храп возобновился мгновенно. Отец не проснулся бы, даже если бы я затрубил в паровозный гудок ему в самое ухо, так что я сдался и поплелся в свою комнату.

Наверное, это и правда была пума. В конце концов, у них как раз был сезон спаривания. Смущало только одно: всего один вскрик. Обычно эти кошки кричат снова и снова. А может, просто воображение разыгралось.

Я весь взмок от пота. Нервы сдавали. Должно быть, так оно и было. В итоге я решился распахнуть окно настежь в надежде поймать хоть каплю ночной прохлады.

И мне, наконец, удалось уснуть.

***

Следующий день прошел как обычно: я прибрался в доме, собрал яйца, покормил скотину, потрепал Муни по холке и стал ждать родителей. Вот только мать так и не приехала.

Я прождал весь вечер, и в душу закралась тревога.

Зашел в ее спальню – поискать записку или хоть что-то, объясняющее задержку. Вместо этого я обнаружил, что ее шкаф почти пуст. Исчезла любимая подушка и даже зубная щетка.

Я стоял как громом пораженный, пытаясь осознать увиденное. Она собралась в поездку? Хотела устроить сюрприз и сегодня расскажет?

Я по-детски наивно уселся на ее кровать, ожидая, что она вот-вот войдет и все объяснит. Ждал, когда свет фар разрежет сумерки на подъездной дорожке. Но в доме стояла тишина.

Как только отец переступил порог, я обрушил на него лавину слов, в панике спрашивая, не говорил ли он с ней.

Он лишь бросил: 

– Ты же знаешь, твоя мать давно не была здесь счастлива, – и добавил пару вялых догадок о том, куда она могла уехать и через сколько дней позвонит.

Она так и не позвонила.

Конечно, я ждал, что рано или поздно она уйдет, но не думал, что это случится так внезапно и без единого слова на прощание.

О людях за забором отец больше не заговаривал. Он просто начал каждое утро объезжать северную границу наших угодий на вездеходе. Потом купил мне собственную винтовку, я решил, что теперь мы будем бдительнее охранять землю. Проследим, чтобы они не таскали наших овец и больше не смели нарушать границы. Я часто думал о тех людях: торчат ли они все еще у забора, осмелятся ли зайти к нам снова и когда это кончится.

Странная погода и не думала меняться. Стало только хуже. Несмотря на то что прямо к северу от нас щедро лили дожди, наша земля сохла и превращалась в пустыню. У отца ничего не всходило, а овцы стали все чаще скидывать ягнят. Куры перестали нестись. Даже сухая степная трава не выдержала и рассыпалась в пыль.

Я не переставал гадать о новых соседях. Прошло несколько месяцев, любопытство стало невыносимым, и я тайком прокрался к куче падали. Знал, что если отец поймает – мне конец, но я должен был увидеть.

Грязи стало гораздо меньше, что ожидаемо, но поразило другое: кости, гнилая плоть, остатки высохших шкур – все, что должно было там быть, исчезло. Словно все это просто всосалось в землю, пока не было сожрано без остатка. Ни звука, ни намека на то, что здесь было раньше.

А за забором творилась какая-то космическая несправедливость. Это было настолько дико, что мне хотелось одновременно и смеяться, и плакать.

Трава там была живой, сочно-зеленой. Ряды высокой густой кукурузы и ярко-золотистой люцерны укрывали их землю, словно джунгли.

Вдалеке я увидел дом – новенький, ослепительно белый, с красивыми клумбами перед входом.

Я подошел к самой проволочной изгороди, за которой теперь никто не следил. Оттуда доносился сладкий запах влажной, богатой черноземом почвы.

И тут он вышел на крыльцо – в щегольских сапогах и ковбойской шляпе. Тот человек стоял на своей веранде, обозревая владения, как гордый часовой. Но больше всего мой разум поразило полное отсутствие техники или рабочих. Ни сеялок, ни опрыскивателей, ни культиваторов. Словно все это выросло само по себе, по какому-то тайному велению.

Каким-то образом он заметил меня или почувствовал мой взгляд. Повернулся в мою сторону – его оскал был виден даже за милю. Поднял руку и начал махать.

Я не помахал в ответ.

С тех пор за весь год у нас было от силы пять недель дождя. Земля теперь почти бесполезна. Пыльные бури поднимают в воздух высохшую почву, а почти половина нашего стада передохла от пневмонии.

Но когда ветер дует с севера, я чувствую запах их дождя. Он приносит с собой тот самый сладковатый аромат, от которого меня теперь выворачивает наизнанку.

Я до сих пор не знаю, кто эти люди и люди ли они вообще. Я потерял надежду когда-либо снова увидеть мать. Думаю, тот крик посреди ночи принадлежал ей.

Не знаю. А кому-нибудь из вас доводилось слышать, чтобы пума кричала всего один раз?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

В пятницу было солнечно, и я не придал этому значения. Было полшестого, я только вернулся с работы. Увидев открытую дверь, решил, что она просто выгружает что-то из машины. Зашел к себе и занялся привычными делами: сбегал на пробежку, приготовил ужин для нас с женой.

Тревога закралась лишь вечером, когда я вывел собаку на последнюю прогулку. Стояли навигационные сумерки – мое любимое время для прогулок, когда горизонт еще виден, но мир уже погружается в ночной покой. Бэйли радостно прыгала вокруг, пока я затягивал на ней шлейку, и мы вышли в прохладную ночь. Спустя пару секунд я поднял взгляд: дверь дома напротив все еще была открыта. Странно и то, что при стоящей на дорожке машине в окнах не горело ни огонька – внутри царила кромешная тьма.

Я перешел улицу. Мою соседку зовут Изабель, ей чуть за двадцать. Милая девушка, хотя друзьями нас не назовешь: весь наш контакт сводится к обмену лимонов с моего дерева на ее инжир. И все же вид распахнутой двери внушал беспокойство. Вдруг ей стало плохо и она лежит без сознания прямо на пороге?

Едва я ступил на ее участок, поводок натянулся. Бэйли уселась на землю и наотрез отказалась двигаться дальше, несмотря на уговоры. Уши торчком, взгляд прикован к дому – будто ждет чего-то. Она не рычала, но эта настороженность и нежелание подходить ближе передались и мне. Я решил окликнуть хозяйку, не пересекая порога.

– Изабель? Это Брайан из дома напротив. Ты меня слышишь?

В ответ – тишина. Я уже собирался бросить поводок и подняться по ступеням, когда из темноты донесся голос.

– Привет, Брайан. – Она один раз кашлянула и прочистила горло. – Прости, я тут ужинаю. Что-то случилось?

Я с облегчением выдохнул.

– Да нет, просто увидел, что дверь открыта. Решил убедиться, что все в порядке.

Снова затяжная пауза. Она явно была совсем рядом, раз мы могли так спокойно разговаривать, так к чему эта заминка?

– Изабель?

– Ой, как мило с твоей стороны! Да, я знаю про дверь. Просто сегодня такая жара, захотелось впустить немного прохлады. Скоро закрою.

– Конечно. Доброй ночи!

– И тебе!

Я потянул Бэйли за собой, мы закончили прогулку, и я лег спать, довольный, что с соседкой все хорошо.

Суббота выдалась ленивой. Проснулся в десять, съел завтрак, который приготовила Элис, а затем провел некоторое время на заднем дворе с ней и Бейли. К трем часам небо затянуло, и дождь загнал нас обратно в дом. Жена ушла болтать по телефону с сестрой, живущей на окраине нашего района, а я устроился в гостиной перед телевизором. Но стоило бросить взгляд в окно, как я замер: дверь Изабель снова была открыта.

Снова? Или ее так и не закрывали?

Я подошел вплотную к стеклу. Дождь усилился, серые тучи превратили день в подобие ночи. Но в доме напротив по-прежнему не горел свет. Проем казался не входом в жилье, а черным прямоугольником, нарисованным на стене. Бэйли лежала на диване и тоже не сводила глаз с окна. Прижав уши, она коротко взглянула на меня и снова уставилась наружу. Трудно было понять: просто ли она наблюдает за улицей или тоже чувствует неладное.

В комнату вошла Элис. Она уже закончила разговор и встретила меня странной, нервной улыбкой.

– Ну и разговор выдался, – произнесла она, садясь рядом с собакой.

– Что-то не так?

– Даже не знаю... Клара видела женщину, которая заглядывала к ней в окна несколько ночей назад.

– Что?

– Жутко, правда? И она не одна такая. Говорит, на ее стороне города уже несколько человек жаловались на то же самое. Вроде ничего не украли и никто не пострадал, но все равно не по себе. Давай сегодня получше запрем все двери.

Я невольно подумал о соседке. Спросил жену, как выглядит эта женщина. Изабель недавно тяжело рассталась с парнем, и хотя связь между ней и таинственной незнакомкой казалась притянутой за уши, кто знает? Горе толкает людей на безумства.

Элис помедлила.

– Ну, ты же знаешь Клару. Она вечно все драматизирует и верит в мистику. Вечно сочинит чего-нибудь.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что не стоит принимать ее слова за чистую монету.

Но когда она пересказала описание той женщины, по моей спине пробежал холодок. Клара утверждала, что та была высокой и такой истощенной, что сначала ее приняли за мужчину. Кожа будто слишком туго обтягивала лицо, а глаза сидели неестественно глубоко в глазницах. Заметив, что ее обнаружили, женщина широко улыбнулась и скрылась в ночи.

И улыбка оказалась слишком зубастой.

Я промолчал, не зная, как реагировать на эти бредни.

– Дорогая, а утром у Изабель дверь была открыта?

Жена задумалась, поглаживая Бэйли.

– Кажется, да.

Решив, что стоит хотя бы предупредить Изабель, я накинул дождевик и вышел на улицу, осторожно ступая по мокрой подъездной дорожке. Едва спустился к тротуару, как за спиной раздался неистовый лай. Обернувшись, я увидел в окне Бэйли: она уперлась лапами в подоконник и скулила, переходя на рык, впрочем, шум дождя заглушал звуки. Элис пыталась ее успокоить, вопросительно глядя на меня. Я лишь пожал плечами и перешел дорогу.

Остановившись у крыльца, я прислушался. Внутри кто-то был, но звуки доносились странные – какой-то сочный, влажный хруст, будто что-то рвали на куски. В доме стояла все та же непроглядная темень. Из глубины раздался голос:

– Брайан?

– Привет еще раз, – ответил я, лишь потом удивившись, как она поняла, что это я. – Извини за беспокойство, я хотел кое-что сказать. Можешь выйти на минутку?

– Брайан, – повторила она почти с упреком. – Сейчас не вовремя. Ты вечно ловишь меня прямо за едой.

– Это не займет много времени, – попытался я настоять. Ответа не последовало, и я поднялся на пару ступеней. – Изабель, тут в округе видели подозрительных людей. Я знаю, тебе нравится сквозняк, но лучше бы сегодня закрыть дверь.

– Ой, а мне так удобно здесь, на диване... Может, ты сам... закроешь дверь?

На диване? Она же только что сказала, что ест.  К тому же голос звучал так отчетливо, будто она стояла всего в паре шагов от меня. Может, она прячется за дверью?

Я преодолел оставшиеся ступени, пытаясь воскресить в памяти планировку дома, я был внутри всего пару раз. Помнил, что сразу слева от входа гостиная, где, скорее всего, и сидела Изабель. А еще прямо у двери должен быть выключатель. 

Черт с ним. Зайду на секунду, поздороваюсь и сам закрою эту проклятую дверь. 

Мне жизненно необходимо было ее увидеть, а не просто слышать голос.

Я оглянулся на свой дом. Бэйли продолжала неистово лаять, и это действовало на нервы, но вид Элис, наблюдавшей из окна, немного успокаивал. 

«Это просто дом, – твердил я себе. – Обычный дом, в котором сидит обычная соседка».

Сделав глубокий вдох, я замер на пороге. Поразительно, но даже вплотную нутро дома оставалось непроницаемо черным. Я протянул руку внутрь, и она исчезла, словно в толще мазута. Пока я шарил по стене в поисках выключателя, пальцы коснулись чего-то твердого. Чего-то податливого и теплого. Я отдернул руку, уверенный, что задел человека.

– Изабель? – позвал я в пустоту, и в ту же секунду в паре дюймов от меня раздался смех. Глубокий, хриплый, издевательский. Он ни капли не походил на голос моей соседки. Не успел я среагировать, как послышался частый топот. Звук стремительно удалялся, кто-то со всех ног бежал вглубь дома. Через пару секунд донесся хлопок – кажется, открылась и закрылась задняя дверь.

Я снова сунул руку в темноту и на этот раз нащупал клавишу. Вспыхнул свет, и на мгновение я испытал облегчение, увидев привычный интерьер: обычная прихожая, обычная вешалка, полка для обуви. Никаких жутких пришельцев. Но радость была недолгой. Я повернул налево, вошел в гостиную и застыл. Передо мной была соседка. Вернее, то, что от нее осталось.

Она была распростерта на диване. Голова безжизненно свисала набок, пустые глазницы и беззубый, широко разинутый рот зияли на лице тремя черными дырами. Само лицо было ярко-красным и не от крови, как я подумал вначале, а потому, что на нем не было кожи. С нее сняли скальп. Освежевали не только лицо, но и руки, и верхнюю часть торса. Похоже, кто-то методично пробирался вниз по телу, пока я его не прервал. Парализованный ужасом и непониманием, я стоял как вкопанный. Ждал, когда этот кошмар кончится. Ждал, что Изабель выйдет из соседней комнаты и скажет, что это всего лишь муляж на Хэллоуин. Я простоял так непозволительно долго, прежде чем в предынфарктном состоянии вывалиться под дождь.

Вернувшись домой, я тут же вызвал полицию, хотя едва мог подобрать слова, чтобы описать увиденное. Копы приехали быстро, опросили нас с Элис и отправились в дом напротив.

Прошло уже несколько дней. Несмотря на мои бесконечные звонки в участок, мне ничего не говорят. Я не нахожу ответов, не могу спать, не могу есть. В голове по кругу прокручивается та сцена: голос, прикосновение к плоти в темноте и, конечно, вид этого изуродованного трупа. Вопросов слишком много, но три из них не дают мне покоя. С кем, черт возьми, я разговаривал? Как они умудрились так идеально сымитировать голос моей соседки?

И почему каждую ночь с тех пор, как нашли тело, Бэйли сидит у нашей входной двери и не перестает рычать?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я был безработным ровно восемь месяцев и двенадцать дней, когда во входящих появилось это письмо. На банковском счету – беспросветный минус, на кухонном столе – стопка уведомлений о выселении, а мой рацион состоял из пустой порции риса, коробку которого приходилось растягивать на неделю. Отчаяние меняет восприятие риска. Когда терять абсолютно нечего, тревожные звоночки кажутся не более чем праздничными флажками на ветру.

Предложение поступило от элитной юридической фирмы, занимавшей огромный небоскреб из черного стекла в центре города. Неделю назад я откликнулся на заурядную вакансию оператора данных через какой-то сайт-агрегатор и напрочь забыл об этом, пока со мной не связались, чтобы назначить собеседование на полночь. Натянув единственный чистый костюм, я сел на ночной автобус. Когда прибыл, здание было совершенно пустым. Молчаливый охранник проверил документы и указал на служебный лифт, который ходил только вниз.

Интервью проходило не в отполированном до блеска зале заседаний с махагоновыми столами и кожаными креслами, а в бетонном подвале без окон, залитом резким, гудящим светом люминесцентных ламп. Человек, проводивший собеседование, был в дорогом сшитом на заказ костюме, который выглядел совершенно неуместно в этой стерильной пыльной дыре. О моем прошлом опыте он почти не спрашивал. Его интересовала личная жизнь: живу ли я один, есть ли поблизости близкие родственники и насколько хорошо я переношу полную изоляцию. Я отвечал честно: я абсолютно одинок и отчаянно нуждаюсь в стабильном доходе.

Работу мне предложили немедленно. Озвученная зарплата ошеломляла – за месяц я бы получил больше, чем за три предыдущих года вместе взятых. Должность называлась «техник по утилизации архивов», смена с полуночи до восьми утра. Единственная обязанность – управлять промышленным шредером размером с комнату, уничтожая старые судебные дела и секретные корпоративные документы.

Я согласился не раздумывая. За такие деньги я бы согласился подметать токсичные отходы.

Мужчина кивнул, вручил мне тяжелую латунную ключ-карту и подвел к большому стенду на бетонной стене рядом с машиной. На пробковой доске висел единственный лист ламинированной бумаги.

– Это инструкции по эксплуатации, – произнес он бесцветным, лишенным эмоций голосом. – Прочтите внимательно. Следуйте им неукоснительно. Я вернусь в восемь утра, чтобы сменить вас.

Он развернулся и ушел к лифту. Тяжелые металлические двери сдвинулись, лифт загудел, поднимаясь вверх, и я остался в полном одиночестве в гулком подвале.

Я подошел к стенду. Ожидал увидеть стандартные предупреждения по технике безопасности: не совать пальцы в шестерни, носить защитные очки. Вместо этого на листе было напечатано всего четыре предложения.

Правило № 1: Не читайте содержимое красных папок.

Правило № 2: Если шредер заклинит и из него начнет сочиться красная вязкая жидкость, отключите его от сети и стойте лицом к углу, пока гул не прекратится.

Правило № 3: Если в куче документов вы найдете свою фотографию, немедленно уничтожьте ее, не разрывая с ней зрительного контакта.

Правило № 4: Если в три часа ночи вы услышите стук в тяжелые стальные двери лифта, не впускайте того, кто стучит.

Я долго стоял, уставившись в бумагу. Правила были лишены всякой логики. Это походило на розыгрыш, на ритуал посвящения, которым старожилы пугают новичков в ночную смену. Я решил, что руководство просто проверяет мою исполнительность и готовность следовать приказам без лишних вопросов. Элитные корпорации славятся своей эксцентричной паранойей в вопросах безопасности. Что ж, я просто буду делать то, за что мне платят: скармливать бумагу машине и ждать чека.

Я осмотрел шредер. Массивная махина занимала центр помещения. Широкая резиновая лента конвейера уходила вверх, в тяжелый стальной бункер, где ряды острых как бритва металлических валов были готовы превратить что угодно в микроскопическое конфетти. Рядом с машиной до самого потолка высились десятки картонных коробок, доверху набитых бумагами.

Я нажал большую зеленую кнопку на панели управления. Машина взревела. Звук был оглушительным – глубокий механический скрежет вибрировал в бетонном полу и отдавался в зубах.

Подтащив первую коробку к конвейеру, я принялся хватать папки горстями. Я бросал их на движущуюся ленту и смотрел, как они ползут вверх, прежде чем исчезнуть в стальном нутре. Зубья подхватывали бумагу с громким хрустом разрывая папки. Машина пожирала документы без усилий, выплевывая струю мелкой белой пыли в огромный прозрачный пластиковый мешок, прикрепленный к вентиляционному отверстию..

Работа была бездумной и монотонной. Первые несколько часов руки действовали автоматически: схватить, бросить, потянуться за следующей порцией. Изоляция подвала давила на барабанные перепонки под рев мотора. Люминесцентные лампы мерно жужжали. В воздухе стоял тяжелый запах бумажной пыли, горячего металла и горький аромат машинного масла.

Я опустошал четырнадцатую коробку, когда заметил первую аномалию.

Среди стандартных бежевых папок лежала одна ярко-красная. Плотный картон был абсолютно чистым – ни этикеток, ни штрих-кодов, ни пометок.

Я вспомнил первое правило. Крепко схватив папку, собирался швырнуть ее на ленту, не открывая. Ладони, покрытые слоем пыли не удержали, и папка выскользнула из пальцев. Она ударилась о край бункера и плашмя упала на бетон у моих ног.

От удара папка раскрылась. Стопка листов вылетела наружу, веером рассыпавшись по пыльному полу.

Я опустился на колени, чтобы собрать их, твердо решив запихнуть все обратно, не читая. Но шрифт на верхней странице был необычайно крупным, и глаза инстинктивно выхватили слова прежде, чем я успел отвернуться.

Документ напоминал детальный протокол вскрытия или анализ места преступления. Холодный, профессиональный язык описывал нечто невозможное. Речь шла об убийстве, где жертву полностью выпотрошили, заменив внутренние органы плотно спрессованным пеплом.

Ниже был подробный, нарисованный от руки чертеж существа, попиравшего все законы биологии. Иллюстрация изображала зыбкую, туманную форму, состоящую из густого переплетения линий. Подпись гласила, что это призрачная сущность, существующая исключительно в двухмерном пространстве. Она охотится, прикрепляясь к теням людей. Текст предписывал строгий протокол содержания: “любой, кто заметит тень, должен поддерживать с ней непрерывный зрительный контакт, иначе она оторвется от поверхности и пожрет физическое тело наблюдателя.”

Я торопливо собрал бумаги, запихивая их обратно в красную папку. Встал и отряхнул пыль с колен. Сердце забилось чуть быстрее, но рациональный ум тут же состряпал объяснение. Юридические фирмы ведут самые разные дела об интеллектуальной собственности. Наверняка они представляют интересы крупной киностудии, разработчика видеоигр или автора хорроров, втянутого в иск об авторских правах. Эти файлы просто описание игровой вселенной, черновики сценария или концепт-арты, которые нужно надежно уничтожить. Мне даже стало неловко, что выдуманная история о монстре напугала меня посреди пустого подвала.

Я забросил красную папку на конвейер. Она поползла вверх, достигла края и рухнула в пасть к вращающимся стальным лезвиям.

Машина тут же издала жуткий, скрежещущий визг. Тяжелые металлические валы резко, с силой остановились, отчего по бетонному полу прошла мощная дрожь. Конвейер замер. Оглушительный рев шредера мгновенно сменился низким, натужным электрическим гулом – мотор боролся с мощным препятствием.

Я отступил, не сводя глаз с бункера. Густая темно-красная жидкость начала сочиться вверх прямо из-под замерших лезвий.

Жидкость была тягучей и вязкой и обильно заливала заклинившие шестерни. Это не было похоже ни на гидравлическое масло, ни на чернила для принтера. Насыщенный темный цвет и тяжелая консистенция заставили мой желудок сжаться.

В мозгу вспыхнуло второе правило. 

Если шредер заклинит и из него начнет сочиться красная вязкая жидкость, отключите его от сети и стойте лицом к углу, пока гул не прекратится.

Я посмотрел на тяжелый черный шнур в промышленной розетке. Посмотрел на темный угол бетонного зала за спиной. А потом подумал о своем банковском счете. О стопке уведомлений на кухонном столе. Меня только что наняли на работу с астрономической зарплатой, и в первые же четыре часа я умудрился сломать оборудование стоимостью в сотни тысяч долларов. Если я выключу машину и встану в угол, как наказанный ребенок, утром придет супервайзер, увидит сломанный шредер и тут же меня уволит. К полудню я снова окажусь на улице.

Я решил, что не могу позволить себе следовать странному, эксцентричному правилу. Нужно устранить засор, запустить машину и вытереть эту жижу, пока никто не узнал.

Я подошел к краю стального бункера и заглянул внутрь. Красную папку изжевало в клочья, но под обрывками картона я увидел истинную причину поломки. Плотная стопка тяжелой глянцевой фотобумаги намертво застряла между главными валами, не давая им вращаться.

Осторожно опустив руку в бункер и стараясь не задеть острые края лезвий, я ухватился за край пачки фотографий. Я сильно потянул, раскачивая глянец из стороны в сторону, пока он не выскользнул из зубьев.

Вытащив пачку, я подставил ее под резкий свет ламп. Большим пальцем стер мазок красной жижи с верхнего снимка.

Я взглянул на изображение, и по телу разлился глубокий, парализующий холод.

На фото маленький мальчик стоял посреди небольшой, захламленной спальни. В руках он сжимал игрушечного динозавра и лучезарно улыбался в камеру. Комната была мне до боли знакома. Плакаты на стенах, узорчатое постельное белье, специфическая форма оконной рамы. Моя детская спальня. Мальчик на снимке – это я, лет семи.

Я смотрел на свою фотографию, которую никогда раньше не видел.

Мой взгляд скользнул с улыбающегося лица вглубь кадра. Комнату освещала вспышка, отбрасывая четкую темную тень на крашеный гипсокартон за спиной моего маленького «я».

Эта тень не принадлежала семилетнему мальчику.

Тень на стене была огромной и деформированной. Длинные многосуставчатые конечности тянулись через весь потолок, а голова распадалась надвое зазубренной беззубой пастью. Это была в точности та сущность, что изображалась на схемах из красной папки.

Руки задрожали. Я перелистнул снимок.

Фото с выпускного в старшей школе. Я на футбольном поле в синей мантии и шапочке. Тень, растянувшаяся по траве за мной, была массивной, ее длинные призрачные пальцы обвивали лодыжки других учеников, стоявших рядом.

Следующее фото. Снято всего пару месяцев назад: я сижу один на своей тесной кухне, выгляжу изможденным. Уродливая тень была уже не только на стене. Она разрасталась, пожирая края фотографии, ее темная масса медленно ползла к моему физическому телу на снимке.

Я стоял в холодном подвале без окон со стопкой невозможных фотографий, с ужасом осознавая, что попал в ловушку парадокса.

Третье правило гласило: если найдешь свою фотографию, немедленно уничтожь ее, не разрывая зрительного контакта.

Мне нужно было скормить снимки лезвиям прямо сейчас. Но шредер заклинило, он стоял. Чтобы починить его, я должен был выполнить второе правило: выключить питание, отвернуться от машины и встать лицом в угол.

Я не мог исполнить третье правило, потому что нарушил второе.

Я уставился на верхнее фото со своей детской комнатой. На моих глазах темные чернила, из которых состояло теневое существо, начали шевелиться. Сначала едва заметно, легкой рябью по пигменту. Затем двухмерная тень повернула свою уродливую голову независимо от застывшего изображения маленького меня. Безликая зазубренная пасть развернулась, глядя на меня прямо сквозь глянец бумаги.

Сущность двигалась внутри плоского пространства снимка.

Одновременно с этим натужный гул мотора изменился. Жужжание стало глубже, перейдя в тяжелый ритмичный стук, вибрирующий в подошвах моих ботинок. Это звучало как бешеное сердцебиение, эхом отдающееся из стального чрева машины.

Красная жижа в бункере начала источать невыносимый запах – едкий дух сырой меди с металлическим ароматом озона. Жидкость закипела, переливаясь через край и выплескиваясь на пол. Пятна на бетоне начали вытягиваться вопреки гравитации, расползаясь, как пульсирующие вены, медленно подбираясь к носкам моих рабочих сапог.

Свет в комнате вдруг изменился. Единственная лампа прямо над моей головой начала яростно мигать.

С каждой вспышкой тьмы моя собственная тень на стене меняла форму. Человеческий силуэт вырос. Руки удлинились в невозможные паучьи конечности. Голова раскололась.

Моя реальная тень повторяла облик монстра с фотографий.

Я вспомнил протокол из красной папки: поддерживать непрерывный зрительный контакт, иначе она оторвется от поверхности и пожрет вас. Третье правило требовало того же: уничтожить снимки, не разрывая контакта.

Нужно запустить шредер. Нужно прочистить валы, не спуская глаз с извивающегося существа на фото в моей левой руке.

Я подошел ближе к массивной стальной машине. Подняв стопку фотографий до уровня глаз, пристально смотрел на зазубренную, призрачную фигуру, искажавшуюся внутри глянцевой бумаги снимка детской спальни. Глаза горели от напряжения – нельзя было даже моргнуть.

Правая рука вслепую опустилась в бункер заклинившего шредера.

Пальцы погрузились в плотную горячую жидкость. Она обжигала кожу, казалась густой и тяжелой. Ощущение было таким, будто рука погружена в груду живой, пульсирующей ткани.

Стиснув зубы и игнорируя дискомфорт, пришлось на ощупь искать причину засора среди стальных валов. И полагаться только на периферийное зрение, чтобы рука не соскользнула на режущие кромки лезвий.

Пот катился по лбу, застилая глаза. Гул мотора становился громче и быстрее, вторя паническому ритму сердца. Темные потоки жидкости на полу начали обволакивать подошвы ботинок, плотно сжимая щиколотки.

Пальцы наткнулись на твердый, плотный предмет, застрявший глубоко между двумя главными цилиндрами. Объект был гладким и невероятно твердым.

Крепко обхватив его  и упершись ботинками в край стального бункера, я тянул вверх изо всех сил.

Затор сдвинулся с резким скрежетом и внезапно выскочил из шестеренок. Рука дернулась вверх, отбрасывая твердый предмет в сторону на бетонный пол.

Промышленный шредер мгновенно ожил с оглушительным металлическим визгом. Тяжелые стальные барабаны бешено завращались, перемалывая остатки затора и выбрасывая в воздух мелкие брызги горячего красного тумана.

Внезапно вернувшийся оглушительный шум на долю секунды сбил концентрацию. Взгляд метнулся в сторону от фотографии.

Люминесцентная лампа над головой разбилась вдребезги, осыпав мои плечи дождем искр и стеклянной крошки. Комната погрузилась в густую тьму, едва подсвеченную красным сиянием панели управления.

Уродливая тень оторвалась от поверхности бетонной стены. Ее гнетущая тяжесть заполнила все помещение, сдавливая грудь так, что стало трудно дышать. Волна леденящего холода пробежала по моей коже, когда массивная зазубренная пасть опустилась с потолка.

Я резко опустил голову, заставляя себя снова посмотреть на стопку фотографий, которые держал в левой руке. Сосредоточил взгляд на движущихся очертаниях на глянцевой бумаге, отказываясь моргать, заставляя глаза оставаться открытыми, даже когда слезы боли и паники потекли по щекам.

Неукоснительно следуя правилу номер три, я вытянул левую руку вперед и запихнул всю стопку фотографий прямо во вращающиеся, ревущие лезвия измельчителя.

Стальные зубья мгновенно подхватили бумагу, затягивая ее в механизм с хищным хрустом.

В тот миг, когда лезвия коснулись первого снимка, тело пронзила резкая волна тошноты. Острая, ослепляющая боль вспыхнула в затылке, и мне показалось, что длинная, горячая игла вонзилась прямо в мозг. Я упал на колени на бетонный пол, схватившись обеими руками за голову, хватая ртом воздух, в то время как машина продолжала поглощать образы моего прошлого.

С каждой уничтоженной фотографией давящая тяжесть в комнате немного отступала. Резкий, пронзительный звук, похожий на скрежет металла и влажный треск разрываемого мяса, эхом разнесся по подвалу. Этот звук шел не от машины, а от тени, бившейся о стены.

Шредер затянул последний снимок, превращая бумагу в мелкую пыль.

Резкий звук оборвался. Остался лишь ровный механический гул. Боль в голове сменилась тупой пульсацией и постепенно затихла. Тошнота отступила. Дышать стало легче.

Я медленно открыл глаза и посмотрел на бетонную стену. Тень вернулась к нормальному состоянию – обычный человеческий силуэт, слабо освещенный красным светом панели управления. Опустил взгляд на свои ботинки. Струйки красной жидкости полностью высохли, превратившись в безвредный темно-серый тонер, который рассыпался, стоило пошевелить ногой. Я посмотрел на правую руку. Жгучая, пульсирующая красная перчатка исчезла, оставив на коже только безвредные, липкие красные чернила.

Тяжелое биение мотора выровнялось, превратившись в привычное механическое урчание. Конвейерная лента мерно двигалась.

Остаток ночи я просидел на холодном бетонном полу, тупо глядя на вращающиеся лопасти. Я не трогал больше коробки. Не двигался. Просто слушал жужжание машины и ждал, пока пройдут часы.

Ровно в восемь утра тяжелые двери лифта разошлись. В комнату вошел супервайзер в дорогом костюме с чашкой кофе в руке.

Он остановился в паре шагов, изучая взглядом бетонный пол. Заметил серый тонер у моих ботинок, осколки люминесцентной лампы и красные чернила на моей правой руке.

На лице его проступила медленная, искренняя улыбка.

– Хорошая работа, – произнес он, отхлебнув кофе. – Честно говоря, не думал, что вы переживете эту ночь. Текучка в полуночную смену просто невероятная.

Я медленно поднялся, ноги слегка подкашивались. Я смотрел на него, пытаясь осознать события прошедших часов.

– Что это за место? – спросил я хриплым и дрожащим голосом. – Что это за машина? Что это были за файлы?

Супервайзер подошел к панели управления и нажал красную кнопку, отключая ревущий шредер. Внезапно наступившая тишина оглушила.

– Мы юридическая фирма, – спокойно ответил он, прислонившись к стальному борту бункера. – Но мы не представляем интересы людей и не занимаемся обычным корпоративным правом. Мы защищаем базовую реальность. Наш мир постоянно пересекается с другими измерениями, полными сущностей, которые попирают биологическую логику и физические законы. Когда они просачиваются к нам и провоцируют инциденты, мы документируем события, изолируем аномалии и уничтожаем улики.

Он похлопал по толстому стальному корпусу промышленного шредера.

– Человеческая вера – мощный якорь, – пояснил он. – Если люди помнят об этих существах, если концепции пускают корни в коллективном сознании, сущности получают возможность проявляться здесь постоянно. Чтобы вытравить память из умов, мы используем эту машину. Уверен, вы уже заметили: это не просто механический измельчитель. Это изолированная, спроектированная структура, созданная для поглощения и стирания концептуальных якорей. Когда она уничтожает файл, знание о событии медленно вымывается из самой реальности.

Он посмотрел на меня, и улыбка сменилась серьезным, профессиональным выражением лица.

– Вы первый техник за последний год, кто пережил первую смену, – сказал он. – Предыдущий сотрудник нарушил четвертое правило. В три часа ночи он услышал стук в тяжелые стальные двери лифта и впустил того, кто стучал. Тело мы так и не нашли. Можете гордиться собой: вы успешно справились со сбоем. Будьте готовы. Сегодня вечером поступит огромная партия новых дел.

Я подошел к столику в углу и взял куртку. Вытер сухие чернила с руки бумажным полотенцем.

Направился к служебному лифту и нажал кнопку вызова. Я смирился с тем, что вернусь сюда в полночь. Смирился с тем, что мне нужны деньги. 

И что ради этой работы придется по частям скармливать остаток своей жизни ревущим лезвиям машины.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Она предупреждала, что задержится допоздна.

Я хорошо помню ту первую ночь. Половина десятого вечера – ее все нет. Наверное, завалили делами.

Мелькнула мысль: при нынешнем положении на рынке это даже неплохо. Работа на дороге не валяется. Бывают вещи и похуже, чем сверхурочные.

Я заставил себя лечь, зажмурился и стал ждать, когда придет сон.

На следующее утро, не обнаружив ее рядом, я убедил себя, что она вернулась в одиннадцать вечера, а ушла в шесть утра – пронеслась по дому и упорхнула еще до того, как я успел раздвинуть жалюзи.

Первое сообщение я отправил в 8:48, сидя в неудобном кресле в своем еще более неудобном офисном закутке.

Работа тебя совсем доконала, да?

Стало совестно: я до сих пор толком не понимал, в чем заключается ее новая должность. Официально она числилась «менеджером проектов», но для меня это всегда звучало туманно. В памяти всплыли обрывки ее рассказов: нейросети, визуальная обработка данных. Кажется, они готовили какой-то важный этап к сдаче.

Я тогда понимающе кивал. Я всегда киваю.

Отложив телефон, я погрузился в рабочую текучку. В конце концов, если постоянно смотреть на чайник, он никогда не закипит. Стоит отвлечься, забыться и она обязательно объявится. Корпоративная бюрократия удерживала мое внимание несколько часов, пока...

Бззт. 

Телефон завибрировал. Я тут же схватил его. Глупый мем от друга, с которым не общался сто лет. Великолепно.

Внутренний запрет «не думать об этом» окончательно рухнул.

Я написал снова: 

Эй, солнце, ты где?

И для верности позвонил.

Ответил автоответчик:

«Привет, это Элла-элла-элла, э-э-э.

Я сейчас не у тела-тела-тела, э-э-э.

Так что ты набери-ка, ри-ка, ри-ка, да-да-да.

Это очень грустно...» – послышался смех, ее дурашливая пародия на Рианну оборвалась, и раздался писк сигнала.

Я ждал, что телефон завибрирует. Ответного звонка. Хоть чего-то.

Когда ничего не произошло, в голову пришла мысль:

Должен ли порядочный муж немедленно звонить в полицию, если не знает, где его жена?

Или я просто себя накручиваю?

Я ушел с работы пораньше. Всю дорогу домой я был словно в тумане. Гнал по шоссе, торчал в пробках, ждал зеленого, я дальтоник, так что ориентируюсь по расположению сигналов, заезжал во двор... и все это в каком-то полузабытьи.

Дома я мерил шагами паркет. Шесть вечера сменились семью, затем девятью. Иногда я хватал пульт, листал стриминги в надежде, что всевидящий алгоритм подкинет что-то, способное отвлечь от тревоги. Тщетно.

В десять вечера я позвонил в полицию.

После недолгого ожидания на линии, когда я пояснил, что ситуация срочная, но, возможно, не критическая, хриплый голос на том конце уточнил, когда я видел Эллу в последний раз, случалось ли такое раньше и не вела ли она себя странно в последнее время.

Я ответил, что нет – это совсем на нее не похоже, и нет, до сегодняшнего дня все было как обычно. Диспетчер записал данные ее машины и прав, пообещал отследить геолокацию телефона и заверил, что со мной свяжутся при первой возможности. Может, даже пришлют офицера.

«Мы занимаемся этим», – короткая фраза, которая принесла облегчение, пока я не осознал, что это стандартная отговорка, которую они твердят всем подряд.

Активные действия подстегнули мозг. Ее коллеги.

Может, я и параноик, но все же – коллеги.

Я слишком долго подбирал слова для сообщений Джеймсу и Прити, ее сослуживцам, с которыми пару раз виделся на вечеринках.

Когда меня подрезают на дороге, я желаю людям смерти. Но при этом мучительно выверяю степень искренности в смс почти незнакомым людям.

«Может, тебе стоит сходить к психологу?» – прозвучал в голове ее голос.

Не сейчас, дорогая. Я пытаюсь тебя найти.

Я отправил сообщение: 

Привет, Джеймс, надеюсь, у тебя все хорошо. Хотел узнать, Элла еще в офисе?

Прити – то же самое.

И снова ожидание. В вязком мареве тревожной монотонности я сполз на диван, крутя в руках телефон, и заказал через DoorDash большой мокко-фраппучино за 18 долларов, просто потому, что в тот момент это казалось разумным финансовым вложением.

Я следил в приложении, как иконка ползет по улицам. Курьеру по имени Дженнифер оставалось сделать еще пару остановок.

Вдруг на экране высветилось новое сообщение.

Привет, это Мэтт?

На этот набор цифр с местным кодом я ответил: 

Да, это Мэтт.

Не успел добавить ни слова, как внизу замигали три точки, и сообщения посыпались одно за другим:

Меня зовут Кен. Не знаю, помнишь ли ты, мы виделись в боулинге два месяца назад.

ПИНГ!

Моя жена Мэй работает с Эллой. Они в одной команде. Тот поход в боулинг организовали коллеги, можно было брать с собой пары.

ПИНГ!

У нас была группа в WhatsApp, чтобы договориться, как добраться. Оттуда и номер. Надеюсь, ты помнишь. Извини, что пишу вот так, без предупреждения.

Я все понял, Кен, и я тебя помню, но, пожалуйста, ближе к де...

ПИНГ!

Моя жена вчера не вернулась с работы. Я пытался связаться с коллегами. С друзьями, со всеми. Никто не знает, где она.

Вот оно что.

Я набрал его номер.

Гудки шли один за другим – я же только что отвечал на твои сообщения, ну же, ради всего святого...

– Алло? – наконец ответил он.

– Кто-нибудь из коллег тебе ответил? – спросил я вместо приветствия.

– Что?

– Ты сказал, что пытался с ними связаться. Они ответили? Сказали, что не знают, где она?

– Нет... никто не перезвонил.

– Думаешь, что-то случилось? В офисе? – мне самому не нравилось то, что я произносил. – Я перезвоню.

Я повесил трубку и положил телефон на стол. 

Бззт 

Кен уже звонил в ответ.

Я глубоко вздохнул и загуглил адрес высотки, где работала Элла.

Новое здание. Вспомнилось, как она впервые рассказывала об этом месте:

«– Малыш, глянь, просто посмотри! Тут целая страница про их фишки и удобства...

– Прости, я сейчас завален делами.

– Все нормально. Не хотела мешать.

–Я посмотрю. Позже обязательно гляну. Обещаю...»

Разумеется, я так и не посмотрел.

Внезапный стук в дверь. Азарт и облегчение накрыли одновременно, но стоило открыть, как я увидел лишь пакет из «Старбакса» на коврике.

Зачем я так с собой? Зачем даю этой надежде вспыхнуть?

Я занес пакет в дом, вернулся к ноутбуку и приготовился увидеть заголовки о каком-нибудь кошмаре в этом здании.

Никаких новостей.

И все же я засомневался: стоит ли туда ехать? Хотя бы просто чтобы исключить этот вариант. Бездействие только сильнее вгоняло в штопор.

Бззт 

Снова Кен. К этому моменту у меня уже было несколько пропущенных от него.

От этого туннельного зрения я становился резким, как заведенный. Я ответил.

– Привет. Я еду к зданию.

– О, – выдохнул он. – Ладно. Может... поедем вместе?

– Я уже в пути, – соврал я. – Встретимся там?

– Э-э, ладно. Я позвоню, когда будешь...

Я отключился и пошел к машине.

На фоне ночного города мысли были только о ней.

У Эллы были рыжевато-каштановые волосы. Когда она пылесосила, то всегда слушала ABBA в наушниках. Только ABBA. Больше всего она любила тыкать мне в лицо телефоном, показывая мемы, которые казались ей дико смешными, хотя на деле были ни о чем. Обожала шутки про астрологию. Ненавидела пляжи. Почему? Даже не знаю.

Наш брак в последнее время трещал по швам. Мы даже ходили к консультанту. Проблема была не в ссорах, а скорее в... дистанции. Она часто повторяла: «Я всегда была готова на жертвы и перемены ради нас, а ты – нет». Я застыл на месте. Стал неповоротливым. Неспособным измениться…

Я пристегнул ремень и в этот момент увидел новое сообщение.

От Джеймса. Ее коллеги.

НЕН ПНЕ РИЕЗЖАЙ

Теперь стало по-настоящему тревожно. Я написал в ответ, прося уточнить, что значит эта абракадабра. Пытался дозвониться. Раз за разом.

Ничего. Сердце заколотилось. Решено.

Я поехал.

***

Выруливая на огромную парковку у подножия башни, ожидаю увидеть зарево пожара, взрыв, что-то ужасающее.

Но всё выглядит мирно. Вот только припарковаться оказывается на редкость трудно. Стоянка практически забита, несмотря на полночь буднего дня.

Кое-как пристроившись в темном углу, я выскакиваю из машины и бегу к зданию.

На бегу замечаю машину Эллы. Ее потрепанная «Тойота Камри» просто стоит там, как брошенная вещь. Я заглядываю сквозь запотевшее заднее стекло – ничего примечательного.

Но это означает одно: либо она ушла куда-то пешком, либо, что вероятнее, она все еще здесь. В здании.

Я двигаюсь дальше. Стеклянная башня нависает надо мной, отражая окнами лишь темноту. Подойдя ближе, я понимаю, что почти на всех этажах свет выключен, а жалюзи опущены.

Хруст гравия под шинами за спиной. Очередная машина кружит по парковке. Звонит телефон.

Снова Кен.

– Это ты? – спрашивает он. Я вижу мужчину в машине через два ряда от меня: он прижимает телефон к уху и смотрит в мою сторону.

– Да, – бросаю я. – Паркуйся. Встретимся у центрального входа.

Сбрасываю вызов.

И вот я у подножия лестницы. Странное сообщение Джеймса не идет из головы.

Бетонные ступени ведут к широкой площадке перед стеклянным входом. За дверями – пустой, роскошный вестибюль. Гнетущая тишина безжизненного фойе кажется зловещей.

– Эй! – слышу я голос Кена сзади, но продолжаю сверлить здание взглядом.

Снова набираю жену.

Сразу автоответчик. В этот раз даже без гудков.

«Привет, это Элла-элла-элла, э-э-э.

Я сейчас не у тела...»

Кен встает рядом. Волосы с проседью. Я вспоминаю наш поход в боулинг – историю о том, как они с Мэй переехали из Южной Кореи после того, как он получил отличную работу. Вспоминаю и то, как паршиво я тогда играл.

– Зайдем внутрь? – спрашивает он.

– Думаю, да, – отвечаю я. 

И тут в голову бьет мысль: слишком поздно.

Я снова звоню в 911.

– 911, что у вас случилось?

– Я звонил насчет жены около часа назад. Эллы. Я... я нашел ее машину, она припаркована у ее...

В этот момент я слышу вой сирен и вижу вспышки полицейских мигалок, разрезающие темноту парковки. Машины с госномерами въезжают на территорию.

– Сэр? – переспрашивает оператор.

– Кажется, ваши уже здесь.

Я вешаю трубку как раз на словах «Что вы имеете в виду?» и вместе с Кеном начинаю наблюдать за прибытием полиции.

– Твою мать, – выдыхает он. – Как думаешь, что там произошло?!

– Не знаю.

Четыре полицейские машины одна за другой рвутся прямо к входу. Мы с Кеном пятимся. Он в панике звонит жене. Дыхание учащается: он ждет ответа, который, как я чувствую, не придет.

– Мэй, перезвони мне, как получишь это...

Я переключаю внимание на прибывших. Из машин сыплются люди в форме, человек тринадцать. Оттеснив нас с Кеном, они взлетают по ступеням и принимаются натягивать желтую ленту перед входом, выстраивая оцепление. Следом появляется новая группа – пятеро в тактическом снаряжении.

– К входу готовы, – слышу я голос одного из спецназовцев в рацию на плече. Он тянет на себя стеклянную дверь, за которой зияет тьма вестибюля, и шагает внутрь. Остальные следуют за ним.

Я пытаюсь заглянуть в проем, но распахнутая дверь не открывает ничего нового. Остальные полицейские остаются за лентой.

Осторожно поднявшись по ступеням, я оборачиваюсь. Кен не движется с места. Видимо, не хочет знать жутких подробностей того, что может твориться внутри.

В чем-то мы похожи. Но я должен знать.

На верхней площадке меня перехватывает офицер. Разговор напоминает попытку глухого объясниться со слепым.

– Здравствуйте, подскажите...

– Мы не можем разглашать информацию.

– У меня там жена, можно мне...

– Группа уже внутри, но, к сожалению, мы не...

– Просто скажите, там захват заложников?

– Как я уже сказал, никаких комментариев.

К нам подходит другая сотрудница. Помоложе, с темными кругами под глазами.

– Не думаю, что это захват заложников, – произносит она.

Ее напарник вскидывает бровь.

– В смысле, я сама толком не знаю, что там, – поправляется она. – Наверное, это... самое честное, что мы можем сказать, верно?

Я на секунду завис.

– Чего?

– Я... – начинает она, но осекается. Видимо, понимает, что сболтнула лишнего. Развернувшись, они с напарником отходят.

Не зная, что делать дальше, спускаюсь к Кену.

– Что они сказали? – спрашивает он.

– Говорят, не заложники. Разбираются. Послали людей...

– Внутрь, да, я видел.

Я снова смотрю на здание. Оно словно подначивает меня войти.

Разворачиваюсь и шагаю к машине. Чувствую, что Кен хочет спросить, куда я, но он молчит.

Снова тот темный угол парковки. Я перебираюсь на пассажирское сиденье и откидываю спинку до упора. Понятия не имею, что происходит.

Но если долго смотреть на чайник...

Тяжелые веки смыкаются, отрезая меня от мира. Элла совсем рядом. Там, в этом здании. Мне просто нужно отвлечься. Копы разберутся. Все будет хорошо.

Я проваливаюсь в сон.

***

Просыпаюсь разбитым. Во рту пересохло. На парковке все так же темно. Быстрый взгляд на часы – два ночи. Поспал полтора часа.

Выхожу из машины и снова направляюсь к башне, ожидая увидеть там суету и толпы людей. Боюсь жутко, но иду вперед.

Шаг. Шаг. Еще шаг.

В ожидании плохих новостей.

Шаг. Еще шаг.

Мне как-то приснилось, что она умерла. Детали стерлись по большей части, но ощущение не забыть. Будто жизнь закончилась и все потеряло смысл.

Шаг. Шаг. Еще шаг.

Ноги снова выносят меня к ступеням, и сцена, предстающая передо мной, одновременно и масштабней, и пустее прежней.

Полиции прибавилось – машин, по крайней мере, стало больше. Но вокруг царит странная тишина. Ни души. Только Кен сидит, ссутулившись, на дорожке: глаза полуприкрыты, сам в полузабытьи.

– Где все?! – кричу я.

Слышится шевеление. Из-за патрульной машины выходит та самая женщина-офицер, вид у нее всклокоченный.

– Вам лучше уехать, – бросает она.

– Куда они все делись?!

– Они... – она заминается. – Они ушли внутрь.

– И что? Что они передают?

– Они... э-э… – Ей требуется несколько секунд, чтобы закончить фразу. – Они не отвечают.

В этот момент в здании вспыхивает свет. На всех этажах. В каждой комнате. И прежде чем я успеваю хоть что-то сказать – снова гаснет.

Я застываю, не в силах даже моргнуть.

– Что за чертовщина...

– Час назад было то же самое, – нервно произносит она.

– Все, кто вошел, – я пытаюсь переварить информацию, – они просто... перестали выходить на связь?

– Да. Первая группа не ответила на первую же попытку связи. Вторая – так же. Потом еще одна. Теперь осталась только я. На подходе подкрепление, – быстро добавляет она, словно прочитав мои мысли. – Мне велели оставаться здесь для координации.

– Моя жена там. Вы хоть что-то знаете?

– Нет. Ничего.

Но по ее лицу видно: она лжет.

– Пожалуйста, – взмоляюсь я.

Пауза.

– Мне прислали кое-какие записи.

– Изнутри?

Она обводит рукой парковку.

– Нет, с наружных камер. Перед тем, как все началось.

– Покажите.

Она смотрит на меня как на сумасшедшего.

– У вас все люди пропали, – продолжаю я. – Если сейчас не время нарушать правила, то когда еще?

Она шумно вздыхает. Едва заметный кивок. Мы идем к ее машине. За нами припускает Кен, вскочивший со своей дорожки. Офицер оглядывается с немым вопросом: «Серьезно?».

– Моя жена тоже там, – отрезает он, вероятно подслушав конец разговора.

Она ничего не говорит, просто открывает патрульный автомобиль. Мы с Кеном залезаем на заднее сиденье. Она разворачивает к нам монитор, нажимает пару клавиш. На видео в ускоренном режиме мелькает вход в здание. Час за часом, люди только заходят, никто не выходит. Вот последняя группа копов заходит внутрь – и запись обрывается.

Затем она нажимает кнопку перемотки. Часы бегут назад. Последние двое суток в обратном порядке... пока не замирают на отметке «48 часов назад».

На экране кто-то выходит из здания.

Мужчина в повседневном костюме, волосы до плеч. В момент выхода изображение за его спиной на секунду дрожит и погружается в темноту, а потом снова стабилизируется.

Офицер ставит запись на паузу.

– Сорок восемь часов назад. Последний раз, когда кто-то покидает здание.

– Вы знаете, кто это? – спрашиваю я.

– Пока нет. Неясно, причастен ли он вообще или ему просто повезло выйти последним.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть пиксельное лицо.

И тут меня осеняет. Открываю дверь и выхожу.

– Куда? – начинают они оба…

– Я скоро. Внутрь не ходите.

***

Мчусь домой.

Ключ в замок, поворот. Долго роюсь в ящиках, пока не нахожу бинокль. Кидаю в рюкзак. Следом – скотч и моток бечевки из корзинки Эллы для рукоделия.

Собрав все необходимое, сажусь за ноутбук.

Просматриваю информацию о компании, в которой работала Элла, перехожу на их веб-сайт…

Снова и снова всплывают модные слова о передовых исследованиях в области когнитивного моделирования и визуализации восприятия. 

«Это открывает новый этап технологической эволюции человечества». 

Я перехожу к разделу о руководстве компании. Прямо в глаза бросается огромное фото двух основателей. Обоим на вид около сорока пяти. Солидно одеты. Близнецы.

Я пытаюсь вспомнить лицо того человека с камер наблюдения. Трудно сказать, совпадает ли оно с тем, что я вижу сейчас, но, по крайней мере, прическа один в один.

Отгоняю мысли о том, являются ли эти двое просто ложным следом или они действительно пытаются запустить гребаный Скайнет…

Я решаю еще раз набрать Эллу. Вдруг она все-таки в другом месте, и мне не придется об этом думать? И эта хрень останется проблемой городских властей…

«Привет, это Элла-элла-элла, э-э-э…»

Сбрасываю вызов. 

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

– Ничего не понимаю.

Я поболтал трубочкой в пекановом латте со льдом – выбор не самый мужественный, но Амайя меня на него подсадила, и теперь пути назад нет. Жизнь уже не будет прежней.

– Да, Джош, – поддакнула Амайя, опасно откинувшись на стуле так, что передние ножки оторвались от пола. – Я тоже. Похоже на Grindr.

Я фыркнул:

– И правда смахивает.

– Купер, а ты-то откуда знаешь?

– Ну... я просто... видел, как оно выглядит. Вы что, никогда не видели Grindr?

Я переводил взгляд с одного на другого, ища понимания на лице Джоша и сочувствия у Амайи, но они прыснули от смеха. Скрестив руки на груди, я надулся.

– Ребят, я знаю, что это странно, – наконец продолжил Джош.

Он перехватил кепку за козырек и крутанул ее задом наперед, после чего подался вперед, протягивая нам телефон. Это было его нервным тиком: раз пятьдесят на дню он разворачивал кепку, чтобы тут же вернуть ее в исходное положение. Иногда я шутил, что от таких вращений у него волосы завьются.

– Я даже не знаю, кто это сделал. Джексон сказал, что откопал приложение в даркнете или типа того...

– Твой кузен Джексон? И ты на это купился? – Амайя усмехнулась, опершись на локти и покусывая соломинку. – Он же явно над тобой издевается.

Тот лишь метнул в нее сердитый взгляд и продолжил:

– Некоторые думают, что это промоакция к фильму. Другие – что люди там на самом деле мертвые.

– Мертвые? В смысле призраки?

Джош неопределенно пожал плечами:

– Не знаю. Теорий полно. Может, это просто боты.

– И какой смысл этим пользоваться? – вставил я, с громким хлюпаньем допивая остатки латте. Пару старушек за соседним столиком наградили меня испепеляющими взглядами, на что я извиняюще улыбнулся. – Звучит как какая-то муть.

Джош оживился. Снова крутанул кепку и придвинулся ближе, будто собирался выдать сокровенную тайну. Мы с Амайей переглянулись.

– Говорят, люди там находят любовь, – прошипел он.

– Прямо в приложении? С призраками-ботами?

Он мотнул головой.

– Нет, не совсем. Суть в том, что алгоритм вычисляет твой типаж... и ты просто... находишь именно такого человека. Их к тебе притягивает, что ли.

– Опять эта чушь про родственные души из вселенной карт Таро?

Амайя всегда так шутила, но я видел, что она начинает всерьез раздражаться. Не виню ее. После разрыва с Шоном ее эмоции скакали как безумные. Мне было совестно от легкого облегчения из-за их расставания (ведь теперь у нее появилось больше времени на нас), но я понимал, как ей паршиво. Два года вместе – это серьезно.

Я же, напротив, не заводил девушек годами. На свиданиях не был так давно, что стыдно признаться, и даже подвернись мне случай, вряд ли сообразил бы, что делать. Я-то думал, колледж – это вечная вечеринка с девчонками на каждом шагу, но суровая реальность быстро меня разубедила. Врать не стану: теория Джоша звучала заманчиво. Будь она правдой, конечно, что явно не так.

– Слушайте, – Джош криво усмехнулся. – Я знаю, что это звучит как полный бред. Это и есть бред. Но я еще не дошел до самого странного.

– И что же это, Джош? – Она убрала с глаз каштановые кудри, свирепо глядя в свой стакан. – Выкладывай.

– Зацените.

Он снова протянул телефон. Мы с Амайей склонились над экраном. Тот же интерфейс, что и раньше: черный фон, список открытых чатов. Он ткнул в иконку вопроса в углу, и на экране развернулись условия использования.

TERMS AND CONDITIONS

1. ЕСЛИ ВАМ НАПИСАЛ КТО-ТО, С КЕМ ВЫ ЖЕЛАЕТЕ ОБЩАТЬСЯ, ВЫ ОБЯЗАНЫ ОТВЕТИТЬ В ТЕЧЕНИЕ ДЕСЯТИ МИНУТ С МОМЕНТА ПОЛУЧЕНИЯ СООБЩЕНИЯ.

2. ЕСЛИ ВАМ НАПИСАЛ КТО-ТО, С КЕМ ВЫ НЕ ЖЕЛАЕТЕ ОБЩАТЬСЯ, ВЫ ОБЯЗАНЫ СЛОВО В СЛОВО ПОВТОРИТЬ СЛЕДУЮЩУЮ ФРАЗУ: «БЛАГОДАРЮ ЗА ИНТЕРЕС, НО В ДАННЫЙ МОМЕНТ Я НЕ РАСПОЛОЖЕН К ОБЩЕНИЮ. ЖЕЛАЮ УДАЧИ В ПОИСКАХ».

3. ЕСЛИ ВЫ ЖЕЛАЕТЕ ПРЕКРАТИТЬ ОБЩЕНИЕ, ПОВТОРИТЕ ВЫШЕУКАЗАННУЮ ФРАЗУ.

4. ЕСЛИ СОБЕСЕДНИК ПРОДОЛЖАЕТ ПИСАТЬ ПОСЛЕ ОТПРАВКИ ФРАЗЫ, НЕМЕДЛЕННО ПОДНИМИТЕСЬ НА ВЕРХНИЕ ЭТАЖИ, ЗАПРИТЕ ВСЕ ОКНА И ДВЕРИ И СВЯЖИТЕСЬ С ТЕХПОДДЕРЖКОЙ. УДАЛИТЕ ПРИЛОЖЕНИЕ. НЕ СКАЧИВАЙТЕ ЕГО ПОВТОРНО.

5. НЕ ПИШИТЕ НИКОМУ В ПЕРИОД С 00:00 ДО 06:00.

6. ВСЕГДА ЖЕЛАЙТЕ ДОБРОЙ НОЧИ ПЕРЕД СНОМ.

7. ВСЕГДА ЖЕЛАЙТЕ ДОБРОГО УТРА СРАЗУ ПОСЛЕ ПРОБУЖДЕНИЯ.

8. ВСЕГДА БУДЬТЕ ВЕЖЛИВЫ.

9. НЕ ОТПРАВЛЯЙТЕ БОЛЕЕ ОДНОГО СООБЩЕНИЯ ЗА РАЗ.

10. НЕ ПРЕДЛАГАЙТЕ СОБЕСЕДНИКАМ ЕДУ.

11. НЕ СОГЛАШАЙТЕСЬ НА ВСТРЕЧУ. НЕ СООБЩАЙТЕ СВОЕ МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ, ДАЖЕ ЕСЛИ СОБЕСЕДНИК УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО УЖЕ ЗНАЕТ ЕГО. НЕ ПРИГЛАШАЙТЕ ИХ К СЕБЕ ДОМОЙ.

12. ЕСЛИ СОБЕСЕДНИК ОКАЗАЛСЯ РЯДОМ С ВАШИМ ДОМОМ, НЕМЕДЛЕННО ПОДНИМИТЕСЬ НА ВЕРХНИЕ ЭТАЖИ, ЗАПРИТЕ ВСЕ ОКНА И ДВЕРИ И СВЯЖИТЕСЬ С ТЕХПОДДЕРЖКОЙ. УДАЛИТЕ ПРИЛОЖЕНИЕ. НЕ СКАЧИВАЙТЕ ЕГО ПОВТОРНО.

13. НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ ИМ ОБМАНУТЬ ВАС. ОНИ БУДУТ ПЫТАТЬСЯ.

14. МЫ НЕ НЕСЕМ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ЛЮБЫЕ НЕГАТИВНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПРИЛОЖЕНИЯ.

Мы долго пялились в экран. Глаза пробегали по строчкам снова и снова. Наконец Амайя откинулась назад, закрыв лицо ладонями.

– Это шутка какая-то.

Джош пожал плечами и отложил телефон.

– Дичь полная, я же говорил.

– И ты на все это подписался? – спросил я. В животе неприятно засосало: пекановый латте больше не шел. – Ты уже пользовался им?

Он снова пожал плечами, на этот раз смущенно.

– Слушай, я знаю, звучит дико, но это просто по приколу. Хочу проверить, правда ли все это. Джексон встретил девчонку через неделю после установки, я ее видел, совершенно нормальная и приятная...

– Верится с трудом. – Лицо Амайи покраснело, она нервно заправляла волосы за уши. – Послушайте, если вы меня разыгрываете... если вы оба в деле... то это очень хреновая шутка, учитывая мое состояние.

– Нет! – выкрикнули мы с Джошем в унисон, снова привлекая внимание пары старушек.

– Нет, Амайя, это не розыгрыш, – закончил Джош. – Честное слово. Просто нашел странную штуку и решил вам рассказать.

– Плевать, – фыркнула она, вскакивая и закидывая сумку на плечо. – Просто... плевать. Мне нехорошо. Поговорим позже.

– Амайя...

Я осекся. Она швырнула недопитый кофе в урну и стремительно вышла. Мы с Джошем переглянулись.

– Чувак, клянусь, я не собирался над ней издеваться, – произнес он спустя время, всматриваясь в мое лицо. Я кивнул, вытирая вспотевшие ладони о джинсы.

– Знаю. Все нормально. Ей сейчас просто... тяжело. – Я помедлил, кусая губу, и все же спросил: – ...Джексон и правда с кем-то познакомился?

***

Той же ночью я скачал приложение. Не то чтобы я этим гордился, но любопытство пересилило тревогу, да и... как бы неловко это ни было признавать... Я был на грани отчаяния. Просто хотелось найти кого-то, симпатичную, милую девушку, с которой можно куда-то сходить. Мне нигде не везло. Я рассудил так: если это дурацкий розыгрыш, мы хоть посмеемся, а если нет... значит, все всерьез.

Джош скинул ссылку в наш общий чат. Амайя тут же отреагировала эмодзи с пальцем вниз. Значит, если и злилась, то уже остыла. Добрый знак.

Я перешел по ссылке и подтвердил загрузку, молясь, чтобы не подцепить какой-нибудь вирус.

Приложение оказалось предельно примитивным. Только экран сообщений – пока пустой. Изучать было нечего, кроме условий использования, которые я перечитал: ни анкет, ни описаний – ничего.

Я чистил зубы, когда пришло первое сообщение. Телефон завибрировал, и я чуть не подавился пастой, прочитав уведомление.

Ноэль: Привет, красавчик : )

Этот смайлик почему-то меня расстроил. На часах 23:30. В правило укладываюсь.

Я открыл чат. В профиле – только имя и фото. Никаких данных. Я вгляделся в снимок, нахмурившись.

Девушка примерно моих лет. Смуглая, темные кудри до плеч, позирует на фоне желтого поля в платье в цветочек. Сначала все казалось обычным, но чем дольше я смотрел, тем сильнее становилось чувство неправильности.

Улыбка выглядела натянутой, словно нарисованной, а с глазами было что-то не так. Зрачки странные, но я не мог понять, чем именно. Что-то в этом фото наполнило меня чувством страха, которое тоже не удавалось рационализировать.

В панике я снова сверился с правилами и успел составить ответ до истечения десяти минут. На всякий случай.

Купер: Благодарю за интерес, но в данный момент я не расположен к общению. Желаю удачи в поисках.

Я замер. Внизу появились три точки – кто-то печатал ответ, но они тут же исчезли. Прошло пять минут, затем десять. С облегчением выдохнув, я выключил телефон.

Утром обнаружились еще два сообщения – от неких Алиссы и Джоди. Сердце забилось чаще: они написали ночью, а значит, прошло гораздо больше десяти минут. В голове всплыла строчка: «ВЫ ОБЯЗАНЫ ОТВЕТИТЬ В ТЕЧЕНИЕ ДЕСЯТИ МИНУТ». Я уже нарушил правила?

С другой стороны, ночью писать нельзя. Значит, это не считается...

Я напечатал ответы, стараясь не вглядываться в их профили, чтобы не накручивать себя.

Алисса: Привет!

Купер: Привет, доброе утро :)

Джоди: Привет, как дела?

Купер: Привет, доброе утро! У меня все хорошо, а у тебя?

Я старался подстроиться под их тон, был вежлив и обязательно здоровался. Пока собирался на работу, пульс никак не приходил в норму. Страх из-за правил не отпускал. Скорее всего, это чей-то розыгрыш, но что, если нет? Что будет, если я нарушу условия?

На работе мне не раз влетело за то, что я проверял телефон между заказами. Ничего не мог с собой поделать. Пришло только одно новое сообщение от девушки по имени Санни – я заметил его, когда уже прошло восемь минут. Весь день я был как на иголках, и только к полуночи смог немного расслабиться.

Другие девушки писали пару раз за день. Я отвечал вежливо: спрашивал об увлечениях и любимых местах. Все выглядело обыденно, если не считать легкой натянутости в их речи и странных фотографий. Скорее всего, это просто продвинутые боты. Эта мысль меня успокоила: они даже не люди.

Из общего ряда выбилось только одно сообщение от Алиссы.

Алисса: Не хочешь сходить со мной поужинать как-нибудь на этой неделе? Съесть чего-нибудь?

Конечно, в обычных обстоятельствах в такой фразе не было бы ничего странного. Но в последний момент я вспомнил: НЕ ПРЕДЛАГАЙТЕ ИМ ЕДУ.

Я ответил, что на этой неделе завален делами и для начала хотел бы просто пообщаться. Она долго печатала, но ответила только: «Хорошо : )».

До полуночи я успел пожелать всем доброй ночи и со вздохом облегчения набрал Джоша.

– Привет, чувак! Как оно?

Он тяжело дышал, видимо был на своей ночной пробежке. Мы с Амайей сто раз говорили, что бегать по ночам – безумие, но он не слушал. Белый, гетеросексуальный, мускулистый парень, ну чего ему нечего бояться. Он считал себя неуязвимым.

– Это приложение – сплошной стресс, – я откинулся на подушки и закрыл глаза. – Оно вытягивает из меня все силы.

В трубке послышался прерывистый от одышки смех Джоша.

– Не принимай близко к сердцу. Я же говорил, это наверняка промо к какому-нибудь фильму. К этому привыкаешь. Я вот привык.

– Ну да... – я замял разговор. – С Амайей говорил?

– Немного. А что?

– Беспокоюсь за нее. Она в последнее время сама не своя.

– Да... надо для нее что-нибудь устроить. Типа, спланируй что-нибудь?

Я невольно улыбнулся. Мы трое были неразлучны еще с первого курса, когда нас объединили в одну группу. Думал, это ненадолго, обычная студенческая компания на пару месяцев, но мы остались вместе. Мне повезло найти их в таком огромном университете.

– Обязательно. Давай завтра пересечемся?

– Идет.

Той ночью я заснул в более приподнятом настроении, тревога немного отступила.

А утром меня ждал ворох уведомлений. Пара новых имен, но в основном – целые простыни текста от тех, с кем я уже общался.

Алисса: Купер

Алисса: Не ложись спать, поговори со мной, Купер

Алисса: Я скучаю

Алисса: Можно мне прийти?

Алисса: Я скоро переезжаю. Поможешь мне с вещами?

Алисса: Ты мог бы приготовить мне ужин

Алисса: Купер, проснись

Алисса: Я совсем одна

Алисса: И мне холодно

Алисса: Здесь так холодно

Меня передернуло. Я даже не стал вчитываться в остальные чаты, просто всем пожелал доброго утра и извинился, что не ответил ночью.

Кажется, это приложение было плохой идеей.

Следующие несколько дней прошли без особых происшествий. Девицы в сети были жуткими, но вроде бы безобидными, а я строго следовал правилам. Успокаивал себя тем, что даже если они меня пугают, это не те, кто мне нужен. Если алгоритм сработает, скоро я встречу ту самую, идеальную, и тогда удалю этот бред навсегда.

Решил дать приложению еще неделю. А потом все, завязываю.

Но в среду на работу пришел Джош. Я увидел его у входа в комнату отдыха: он стоял, опустив голову, и нервно потирал руки.

Первое, что бросилось в глаза – на нем не было кепки. Второе – он плакал.

– Что случилось? – я нахмурился, оглядывая его. – Все в порядке?

Он покачал головой и наконец поднял взгляд. В его глазах застыл ужас и еще какое-то чувство, которого я у него никогда не видел.

– Амайя пропала, Купер. Ее нет.

В голове вспыхнула одна-единственная дурацкая мысль.

Неужели она тоже его скачала?

Все дальнейшее превратилось в сплошное серое пятно. Менеджер отпустил меня с работы, и я поехал с Джошем в полицию.

Сидел в серой комнате, отвечал на вопросы, пытался не разрыдаться, когда узнал, что соседка заявила об исчезновении, потому что не видела Амайю больше суток. Старался не поддаваться панике, когда услышал про разбитое окно и пятна крови на ковре. Тела внизу не нашли, никаких других следов – тоже.

Чувство вины душило: надо было чаще ей писать. Надо было звонить, заходить. А я отвлекся на работу и на это идиотское приложение...

– Единственное, что мешает нам признать это самоубийством - это отсутствие тела, – явно стараясь быть вежливой, сказала мне женщина-полицейский, положив руку на плечо. – Соседка говорит, она тяжело переживала разрыв?

Меня захлестнула обжигающая ярость.

– Амайя бы на это не пошла, – я в упор посмотрел на нее. – Это точно.

Она явно не поверила.

Я остался ночевать у Джоша. Мы оба бродили по квартире как зомби, обмениваясь лишь короткими фразами, если появлялись намеки на новости. Но новостей не было.

Про приложение я совсем забыл.

Вспомнил лишь спустя неделю после ее исчезновения.

Телефон вибрировал не умолкая все эти дни, но я почти всегда держал его выключенным. Писали родные, семья Амайи, однокурсники и друзья. И сообщения из приложения тоже сыпались, но у меня не было сил отвечать.

Пока на экране не высветилось уведомление, от которого все внутри похолодело.

Амайя: Привет, Купер

Потребовалось непозволительно много времени, чтобы осознать увиденное. Сначала я принял это за обычное СМС, и сердце комом подкатило к горлу.

Затем дошло: это приложение.

Стоило его открыть, как на меня посыпался град сообщений. И от старых знакомых, и от новых. Прежний страх, копившийся внутри, начал всплывать наружу едкой желчью.

Алисса: Купер, я иду к тебе

Алисса: Я могу прийти прямо сейчас

Алисса: Я знаю, где ты

Алисса: Можно мне войти?

Алисса: Ответь мне, Купер, я сейчас войду

Джоди: Встретимся…

Джоди: Пожалуйста, давай встретимся…

Джоди: Пожалуйста, давай встретимся?

Джоди: СЕЙЧАС?

Джоди: СЕЙЧАС?

Джоди: С

Санни: Холодно

Я игнорировал их все, несмотря на тошнотворное чувство в животе. Открыл чат с Амайей и всмотрелся в фото профиля.

Это была она. Снимок, который я никогда раньше не видел: ночь, снято со вспышкой. Волосы распущены и обрамляют лицо именно так, как она терпеть не могла, подбородок чуть наклонен в сторону. Она улыбалась точно так же, как та самая первая девушка. Неправильно. Натянуто, странно и жутко. Это не ее улыбка и не ее глаза: они казались слишком тусклыми и смотрели в чуть разных направлениях.

Купер: Амайя??

Купер: Это правда ты?

Купер: Ты в порядке?

Три точки появились, исчезли, потом возникли снова. Я вскочил и принялся мерить комнату шагами. Позвонить Джошу? В полицию? Или это чья-то больная шутка?

Наконец телефон завибрировал.

Амайя: Я рядом с твоим домом

Я разрыдался. Ничего не мог с собой поделать. Хотелось швырнуть телефон об стену, разбить его вдребезги.

Купер: Где ты? Что с тобой случилось??

Амайя: Три метра

Я уставился на экран. Зрение начало подводить, все плыло перед глазами.

Купер: Три метра от чего?

Амайя: Здесь холодно

Я с трудом сглотнул. Казалось, в горле застряли камни.

Купер: Благодарю за интерес, но в данный момент я не расположен к общению. Желаю удачи в поисках

Амайя: Два метра

Амайя: Холодно

Амайя: И темно

Я знал, что нужно делать. Запереть двери и окна, подняться повыше и связаться с поддержкой.

Но я не мог. Просто сидел и смотрел на экран, на ее сообщения, застыв как олень в свете фар. А фары неслись на меня слишком быстро. Я не мог ни дышать, ни думать.

Она снова что-то печатала. Телефон задрожал, и кровь окончательно заледенела.

На часах 01:56. Никого рядом, только я и это нечто. Вряд ли я смог бы унять дрожь, чтобы набрать экстренные службы, и уж точно не смог бы спрятаться. 

И я нарушил почти все правила.

Амайя: Впусти меня, Купер

Амайя: Я должна показать тебе, куда оно меня привело

В конце концов мне удалось спрятаться. Я пишу это сейчас, сидя на чердаке. Слышу, как оно внизу волочится из комнаты в комнату. Телефон скоро сдохнет, звонки не проходят, но я должен был это записать. Должен был рассказать хоть кому-то. Джош, если ты это читаешь, надеюсь, ты в порядке. Надеюсь, ты соблюдал правила.

Я не знаю, где сейчас настоящая Амайя. Но то, что бродит внизу, не она.

И если вы снова увидите меня, я не уверен, что это буду я.

Простите.

Оно снова пишет. Я нарушил последнее правило. Не удалил приложение.

Пожелайте мне удачи.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я энтомолог, а значит, изучаю насекомых. Разговоры о моей работе обычно наводят на окружающих смертную скуку, но дети от нее в полном восторге. Именно поэтому я стал читать лекции для школьных групп в местном музее естествознания. Мне нравилось прививать ребятам интерес к самому удивительному классу животного царства.

Полгода назад я осознал: восхищение и ужас не исключают друг друга. Теперь мне хочется, чтобы мои равнодушные друзья и родные оказались правы.

Для всех нас было бы лучше, если бы в насекомых действительно не осталось ничего необъяснимого.

В конце лета, после очередной лекции, один школьник дождался, пока учитель отвлечется на одноклассников, и робко подошел ко мне. Он хотел рассказать об открытии нового вида: у насекомого были крылья «странного белого цвета», а жужжало оно шепотом, который «слышно, только если очень внимательно прислушаться».

Он был далеко не первым восторженным ребенком (или взрослым), возомнившим себя первооткрывателем, но точно первым, кто был так напуган. Его страх разбудил любопытство, поэтому, когда мальчик посоветовал заглянуть под сваи старого пирса на городском пляже, я так и поступил.

Белых жуков я заметил еще в сотне ярдов. Они издавали тошнотворный, интимный гул, похожий на шелест бумаги прямо в ушных раковинах. Казалось, они гораздо ближе, чем на самом деле. Сначала я списал все на тепличную белокрылку, хотя этим вредителям совершенно нечего делать под ветхим деревянным настилом.

Да и выглядели они иначе.

Они были раза в четыре крупнее обычных особей, а их белизна не походила ни на один знакомый мне оттенок. «Странный белый», как и говорил мальчик. Впрочем, я списал это на усталость от недосыпа, как и чужеродный хрустящий звук. Шепчущее жужжание, различимое лишь при предельном внимании. Мальчик снова оказался прав. Я проходил по этому пирсу десятки раз и никогда их не замечал, хотя топтал доски прямо над ними. И заметил только сейчас, когда целенаправленно искал их и прислушивался.

Но даже если закрыть глаза на все странности, способ их отступления игнорировать было невозможно: насекомые нырнули в море.

Я, должно быть,побледнел. Ничего подобного видеть еще не приходилось. Насекомые-самоубийцы? Я подошел к кромке воды, но на поверхности не было ни одного жука. Летучие твари ушли под воду и исчезли.

Коллеги лишь посмеялись над рассказом о “летающих водных насекомых”, и я смеялся вместе с ними. Как ни странно, воспоминания уже начали затуманиваться в моем сознании. Это было что-то вроде летаргии, подобной которой я никогда раньше не испытывал. Уверен: если бы тот мальчик не пришел в музей с родителями неделю спустя, мой мозг окончательно вытравил бы все воспоминания об увиденном.

Взрослые посмеивались, а мальчик рассуждал о «совершенно новом» виде насекомых. Они ссылались на его бурное воображение, и я понимающе улыбался, но тут ребенок произнес фразу, от которой по коже пробежал мороз.

– Ты ведь уже забыл, да? Они всегда так делают.

Отец хмыкнул.

– Это просто жучки, сынок. Уверен, доктор Фэрроу легко определил бы их вид.

Они извинились за потраченное время и увели сына, но его слова всколыхнули мутный осадок в памяти. Я вспомнил не поддающийся описанию звук. Вспомнил существ невозможного цвета, исчезающих в морской пучине.

Разумеется, как ученый, я предположил у себя психоз. Единственным способом проверить рассудок было вернуться к пирсу в тот же день.

Я стоял на «безопасном» расстоянии в сотню ярдов и наблюдал за людьми на прогулочной палубе. Внизу никаких насекомых не было. Лишь женщина, задрав голову, всматривалась в щели между досками над собой. Она двигалась дергано и нелепо, переставляя затекшие конечности и беззвучно шевеля губами, словно вела с кем-то беззвучную беседу. Я проследил за ее взглядом: наверху стояла дама, увлеченно болтавшая с подругами и активно жестикулировавшая.

Женщина внизу в точности копировала ту, что была наверху.

Зрелище напоминало ребенка, подражающего взрослому, вот только здесь одна взрослая женщина училась у другой. «А женщина ли это?» – мелькнула жуткая мысль. Из самой глубины души вырвался невольный всхлип ужаса. Совсем тихий звук. Слишком тихий, чтобы услышать его за сто ярдов. Однако подражательница мгновенно замерла, будто в детской игре «Море волнуется раз».

Секунду спустя она резко повернула лицо ко мне.

Глаза были абсолютно белыми – сплошные склеры без зрачков. Тот самый невозможный оттенок. А когда с ее лица полетели чешуйки кожи, подхваченные ветром в мою сторону, я осознал: это были насекомые.

Вся она состояла из насекомых.

Я бросился к парковке, задыхаясь от немого крика. Оглянувшись, увидел лишь обеспокоенного прохожего – тот явно недоумевал, почему я в панике бегу к машине. Никаких белых крыльев. Никакой женщины.

С того дня я старался объезжать прибрежный городок стороной и делать вид, что ничего не было. Забыть про жуков. Забыть про мальчика. Вернуться в блаженное неведение, пусть это и шло вразрез с научными принципами. Страх победил любопытство.

Забытье помогало – до определенной степени. Таинственная муть снова заполнила мозг, топя воспоминания. Видимо, это защитный механизм самих существ.

Тем не менее, проезжая через соседний город несколько недель спустя, я увидел ее на перекрестке. Ту самую женщину из-под пирса. Она остановилась одновременно со мной и повернула голову. Теперь в глазах виднелись карие зрачки. Она выглядела как человек, двигалась как человек и, уверен, заговорила бы как человек. Но я видел фальшь этого взгляда и этой улыбки. А когда прислушался, снова уловил его – бумажный хруст, просачивающийся сквозь щели в кузове прямо в салон.

В сводящем с ума гуле белых крыльев, спрятанном среди помех, слышалось предостережение. Почти слова.

«Вижу тебя».

На миг показалось, что она бросится на капот. Горло сдавило от ужаса, пока я ждал удара, а ее глаза горели желанием. К счастью, она закончила переходить дорогу. Я вдавил педаль газа в пол, надеясь, что снова спасся. Но, взглянув в зеркало заднего вида, зарыдал.

Из моих ушей сочилась кровь.

Ее бумажный шепот оставил глубокие раны.

Мне удалось забыть еще раз – черная слизь в памяти была таким же благословением, как и проклятием. Но забыть навсегда невозможно. Кажется, я, как и тот мальчик из музея, открыл ящик Пандоры. Сколько бы я ни хоронил этих существ, что-то раз за разом вычерпывает муть, заставляя смотреть правде в глаза. Шелест бумаги преследует меня. Стоит начать искать источник, и я непременно натыкаюсь на кого-то «неправильного»: со слишком светлыми белками глаз и странно заученными движениями.

Тогда я перестал прятаться. Стал записывать этот хруст в людных местах, исподтишка фотографировать незнакомцев со странным взглядом. Я изводил коллег своими находками, и институту хватило недели, чтобы уволить меня с формулировкой «в связи с беспокойством о вашем психическом здоровье».

Некоторые коллеги смущенно оправдывались: мол, дело не в их упрямстве или слепоте. Данные о неклассифицированном виде насекомых пугали их не меньше моего, но «сверху» пригрозили: либо они оставляют эту тему в покое, либо вылетают за дверь вслед за мной.

Один из них даже обмолвился, что навел справки и узнал о похожих инцидентах в других институтах. «Мой совет? Прекращайте копать, доктор Фэрроу. Скажите спасибо, что легко отделались. Я слышал о коллегах, чья судьба оказалась куда менее завидной, чем принудительное увольнение».

Я почувствовал, что справедливость восторжествовала. Разумеется, не один лишь маленький мальчик знал о жуках.

Влиятельные люди покрывают это.

И я боюсь, что эти люди – вовсе не люди.

Видите ли, последние пять месяцев я трачу сбережения на поиски ответов. Переезжаю с континента на континент, из страны в страну, из города в город. Ежедневно часами наблюдаю за толпой: записываю, фотографирую, признаюсь – почти преследую прохожих. Почти не сплю. Почти не ем. И знаете, что удалось выяснить, собрав данные о 36 794 «человеке» за 189 дней?

У 3 707 объектов глаза имели странный оттенок, а при должном внимании от них исходил тот самый бумажный хруст. Именно эти «люди» разглядывали меня с неизменными улыбками и крайним подозрением. Многие замирали на месте и шептали леденящие кровь угрозы шуршащими голосами, разрезая мне ушные каналы до крови. Раза два самые дерзкие даже бросались в погоню, и я в ужасе спасался бегством.

Я обнаружил 3 707 нечеловеческих существа в человеческом обличье.

Десять процентов.

Десять процентов населения приходят из моря в виде бескрылых насекомых, копируют наше поведение, а затем принимают наш облик.

Десять процентов людей – вовсе не люди.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Семь лет это дело висело в агентстве. Семь кураторов. 

И всего семь встреч.

Даже в моей сфере такая текучка в одной семье была чем-то неслыханным.

– И помни, что я сказал, Бет: сделай ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ, чтобы это сработало, – только и сказал Коннор.

Я годами избегала этого дела: отказывалась, придумывала отговорки, ссылалась на стаж. Я была лучшим соцработником в компании и не обязана была разгребать такие паршивые задания. Из тех, что ломают людей.

Из тех, после которых исчезают.

Когда я заехала на дорожку к дому – это был шестой и последний визит в тот роковой день. Вид жилища ничуть не унял тошноту в желудке. Когда-то это был красивый, просторный особняк в колониальном стиле в отличном районе, но теперь он пугал потрескавшимися от десятилетий без ухода окнами, покосившейся входной дверью и газоном, который наполовину зарос бурьяном, а наполовину умер.

Здесь вообще кто-нибудь живет?

Я вздрогнула, почувствовав, как дернулась трансмиссия: правая рука инстинктивно переключила рычаг на задний ход.

Бедная Роза.Моя верная, ржавая «Хонда Сивик» 2007 года была со мной со времен колледжа. Она проехала сотни тысяч миль. Даже когда коллеги покупали машины поновее, я оставалась с Розой, просто не могла позволить себе ничего другого. Как и многие другие работники.

Кроме Коннора, который разъезжал на ярко-зеленом «Мустанге» с откидным верхом. Привилегия босса. Или какая-то другая… Я понятия не имела. 

Семь лет. Семь работников. И вот я – восьмая.

Что не так с этим домом? С этими людьми? Почему они всех так пугают?

В этот раз Коннор заявил, что штат полностью прекратит финансирование программы, если ЭТА СЕМЬЯ не пройдет положенную процедуру оформления. Мне нужно было продержаться на этой работе еще всего пару месяцев, нельзя допустить, чтобы контора пошла ко дну.

– Мне просто нужно, чтобы ты заполнила ежегодные бумаги. Один час на оплачиваемую сессию и твоя роль сыграна. Даю слово, – обещал Коннор.

Я потянулась к термосу, открутила крышку и сделала глоток еще горячего домашнего овощного супа. Потом еще один. Что угодно, лишь бы оттянуть неизбежное.

Ни один сотрудник, заезжавший на эту дорожку, больше не возвращался в офис. Все они увольнялись, и о них больше никто ничего не слышал. Они даже не трудились черкнуть пару строк с объяснениями.

...Они словно переставали существовать.

Я пыталась просмотреть материалы дела в перерывах между встречами, времени на изучение, как всегда, не хватило. В нашей работе его никогда не хватает. Каждый март они подавали заявку на обследование своего взрослого психически больного сына. Каждый март сообщали, что крайне довольны присланным сотрудником. И каждый март тут же отказывались от дальнейших услуг.

Единственное, на что я могла опираться – это недописанные отчеты коллег. Все они были в этом доме, встречались с матерью, а потом... просто переставали заполнять бумаги. Никаких подписей, никаких заполненных бланков. Просто... ничего.

Но одна пометка трехлетней давности не давала мне покоя. Похоже на шутку, которую куратор написала для себя и забыла удалить. Не могла же она иметь это в виду буквально, думала я сейчас, потирая затекшую шею. Но за неимением других объяснений от этой фразы по спине пробежал холодок. Я зажмурилась, прокручивая ее в голове снова и снова.

«По-моему, эти люди собираются меня съесть».

Громкий крик заставил меня распахнуть глаза. Я подскочила на сиденье и, как олень в свете фар, уставилась на входную дверь. Там стояла женщина: одна нога на крыльце, другая в доме. Она махала рукой, зазывая меня внутрь. Она казалась тенью в реальном мире – неясный, неестественный силуэт, просто очертания, которые казались неестественными.

Сердце колотилось о ребра. Одна рука на ручке дверцы машины, готовая открыть. Другая – на рычаге трансмиссии, все еще переключенной на задний ход. Я металась взглядом между ними, но тут вспомнила, чем Коннор меня купил. Власть, которую он имел надо мной. Вернее, власть, которую я сама дала ему над собой.

Девять с половиной лет стажа. Но не десять. Мне нужно было десять.

Я вздохнула, поставила Розу на паркинг, схватила рабочую сумку, термос с супом и вышла из машины.

***

– Ну же, дорогуша, заходи. У меня сегодня очень плотный график, а я терпеть не могу опаздывать к ужину, – пропела женщина.

В Мейв было что-то настолько усредненное, что ее физически невозможно было описать. Да, классический образ уютной бабушки: круглые очки, полная фигура, седеющие кудри, скромное платье и передник. Тип внешности, который кажется знакомым с первого взгляда, но на следующий день ты не узнаешь ее среди десятка таких же женщин.

Тем не менее, с каждым шагом в дом я чувствовала, как растет напряжение. Поймите, я зарабатываю на жизнь тем, что хожу по домам незнакомцев, поэтому глаз у меня наметан. Я сразу заметила: телевизору в гостиной было лет пятьдесят, и столько же им не пользовались. Вся мебель была укрыта чехлами. В доме стояла удушающая жара, пахло горелой пылью – так пахнет, когда включаешь отопление впервые за много месяцев.

А ведь на дворе стояла морозная зима Среднего Запада.

Обжитыми выглядели только столовая, к которой меня подвели, с двумя наборами приборов на противоположных сторонах стола, и кухня – идеально чистая, ярко освещенная и… готовая.

Но к чему?

– Ты, должно быть, Бет. Я столько о тебе слышала от других девочек… – Мейв вела меня по дому, с любопытством оглядывая с ног до головы. – Я долго этого ждала… тебя очень рекомендовали.

– Спасибо, я давно в профессии. Просто… очень люблю помогать людям, – ответила я на автомате, как и сотни раз до этого. – А вы, должно быть, мисс Мейв Саккат, верно?

– Верно, дорогая. Вижу, ты подготовилась… так что наверняка знаешь, как мы изголодались. – Мейв указала мне на стул.

– Что ж… – я села, быстро достала ноутбук и вывела его из спящего режима. Электронная карта пациента уже была открыта. – Я здесь только для заполнения ежегодных бумаг. Закончу и пойду, а у вас будет новый куратор.

– О, у меня предчувствие, что ты останешься, дорогуша, – в голосе Мейв прозвучала такая уверенность, что у меня пересохло в горле.

– У меня полная нагрузка, извините. Просто помогаю коллегам, – сглотнула я.

– Должно быть, приятно быть «полной», – бросила Мейв, уходя на кухню.

– Ну, мне не доплачивают за количество дел, если вы об этом, – не скрывая горечи, ответила я. Я устала притворяться, что работа соцработника на госслужбе – это нечто большее, чем балансирование на грани нищеты.

И тут же вздохнула, коря себя за излишнюю откровенность.

Если заставлю их сосредоточиться, управлюсь за час. Этого хватит. А потом поеду домой и приму горячую ван...

Громкий металлический лязг прервал мои мысли. Я подняла взгляд от экрана и увидела поднос с печеньем, пирожными и дымящимся чайником. Будто сошедший с обложки журнала. Я смущенно наблюдала, как Мэйв присела в реверансе, будто участвовала в каком-то древнем ритуале, и подхватила маленькую тарелку.

– Надеюсь, ты не настолько «полная», чтобы отказаться от перекуса перед началом?

– О, эм… – промямлила я. Желудок предательски заурчал. Овощной суп, который я растягивала уже четыре дня, плохо справлялся с усталостью и голодом в такой поздний час.

Я уже бывала в таких ситуациях. В некоторых культурах предложить гостю еду – закон. Самый безопасный путь – съесть хоть что-то. Отказ считается оскорблением, а мне меньше всего хотелось злить эту женщину.

Я взяла печенье с ярко-розовой глазурью и поднесла к губам. Вдохнула аромат и чуть не застонала – сто лет не ела ничего на настоящем сливочном масле.

Но стоило мне приготовиться вонзить зубы в тесто, как я заметила блеск в глазах Мейв. И застыла. Трудно описать этот взгляд… нетерпение, облегчение, предвкушение финала. В этом было что-то первобытное. Мое тело отозвалось мгновенно: рептильный мозг завопил «бей или беги», почуяв то, что сознание еще не успело осознать.

Я сидела лицом к лицу с хищником.

– Я в порядке… правда. Мне просто нужно провести оценку, – сказала я, откладывая печенье. В ту же секунду на ее лице отразился шок, сменившийся недоверием. Я поспешила объясниться, чувствуя, как под грудью выступает пот. – Простите, мисс Мейв, но дело в том, что я больше по веганской пище, так что…

– ВЕГАНСКОЙ?! – вскричала она так громко, что подпрыгнула на стуле.

Я уже приготовилась извиняться за свой рацион, но увидела, как ее шок плавно перетекает в… восторг?

– Ого! Никогда не пробовала веганское, но всегда гадала… – выпалила она и тут же осеклась.

– Гадали? – переспросила я вслух. Мозг невольно вернулся к той «шутке» из недописанного отчета коллег. Иррациональный страх пустил корни.

– Ну, я просто… часто слышала, как это полезно для мяса – натуральный откорм на зерне и травке…

Мне захотелось вскочить и броситься прочь. Эта женщина была почти комично странной, будто повторяла отработанную шутку, но я чувствовала реальную опасность. Мельком глянула на часы в углу экрана: прошло всего десять минут из нужного часа… и вспомнила, почему я здесь.

Девять с половиной лет. Мне нужно десять.

– Спасибо, наверное, – выдавила я, чувствуя, что мне становится невыносимо жарко. – Теперь мы можем начать?

– Да, конечно, – отозвалась Мейв. – В конце концов, это не займет много времени.

Я почувствовала, как гора свалилась с плеч. Еще один шаг, и я закончу. Еще шаг, и я свалю отсюда к чертовой матери. Еще чуть-чуть, и я наконец...

– Но имей в виду, дорогуша, ты нарушаешь священную традицию моей семьи. Ты ведь понимаешь, какой сегодня день? – громко перебила она, подавшись через стол.

– Э-м... март... – пробормотала я, сверяясь с датой в карточке. – Семнадцатое марта.

– Да, но что ТАКОЕ семнадцатое марта? Дам подсказку, милочка. Мы ирландцы. Самые настоящие, из того самого клана, который раз в год чтит ОЧЕНЬ важный обычай. Знаешь какой?

Внезапное озарение заставило меня усмехнуться, озвучивая очевидное.

– День святого Патрика? – я машинально глянула на свою одежду, проверяя, есть ли на мне хоть что-то зеленое.

– О, не бойся, щипать тебя никто не будет. Мы здесь празднуем истинное происхождение этого дня. Ты ведь его знаешь, не так ли? – полюбопытствовала Мейв.

– Историю святого Патрика? Думаю, да... – ответила я, выискивая в анкете первый вопрос.

– Нет, не сказочку... НАСТОЯЩУЮ историю.

В том, как она произнесла последние два слова, было нечто, от чего мне стало не по себе. Но тут в голову пришла идея: в анкете был раздел «Культурные особенности». Если я дам ей выговориться, то смогу просто сидеть и слушать, она убьет на это большую часть часа, и я...

Резкий свист прорезал воздух. Я прищурилась и посмотрела в сторону кухни: на плите дребезжала огромная кастрюля из нержавеющей стали.

– О, не обращай внимания. Это скороварка прогревается. Скоро буду закладывать мясо. Видишь ли, это сердце нашей традиции – пиршество.

Я почувствовала, как пальцы подсознательно застучали по клавишам. Глянув на экран, я в ужасе поняла, что в графе «Культурные особенности» напечатала:

«По-моему, эти люди собираются меня съесть».

Голова закружилась. Я была ровно в той же точке, что и предыдущие семь кураторов перед тем, как исчезнуть. Хотелось пить, и не найдя воды, я сделала глоток своего супа. Он был обжигающе горячим и явно не способствовал охлаждению.

Почему в этом доме так жарко? Я начала искать глазами термостат. И тут заметила: на стенах нет ни одной фотографии. Ни Мейв, ни ее сына.

– Да... Большинство людей связывают День святого Патрика с современными выдумками... – продолжала Мейв, наливая вторую чашку чая. – Выпивка, зеленый цвет и, конечно... Солонина из Бет с капустой...

– Вы хотели сказать «солонина из говядины», – мгновенно поправила я, слова вылетели со скоростью пули.

– Моя ошибка, конечно, – улыбнулась Мейв, пододвигая мне чашку. – Но признай, дорогая, звучит неплохо.

Скороварка на кухне снова засвистела. Я дернулась, кастрюля подпрыгивала на конфорке еще яростнее. Только сейчас я осознала, что это самая большая скороварка, которую я видела в жизни. Вообще, вся кухонная утварь здесь была... слишком большой.

– Так вот, о нашей традиции... – вещала Мейв. – Правда в том, что все началось в пятом веке. Нынешний праздник с его пьянством и фестивалями – лишь отголосок... изначальной церемонии.

– И в чем же она заключалась? – спросила я, поднося чай к лицу и вдыхая аромат.

– В ритуальном пиршестве, разумеется, – Мейв облизала губы.

Я осторожно попробовала чай. Сначала, надеясь прийти в себя, позволила горячему фарфору обжечь губы, а затем капле жидкости коснуться языка. Я подняла взгляд и увидела, что Мейв замолчала, но рот ее оставался полуоткрытым. Она... ждала. Как раз в тот момент, когда я собиралась сделать нормальный глоток, в голове мелькнула странная мысль.

Я не видела, чтобы Мейв сама отпила хоть каплю.

Я медленно опустила чашку и зажала ее в руках на уровне груди, стараясь унять дрожь. Странно, нервы будто успокоились, но я с трудом контролировала тело. И, тем не менее, заставила себя вежливо улыбнуться.

– Я слушаю, мисс Мейв, – мягко, как могла, произнесла я.

Мейв улыбнулась в ответ. До сих пор не знаю, была ли она рада моему интересу, тому, что я не убрала чашку, или просто наслаждалась этой странной игрой в кошки-мышки.

Она продолжила:

– Понимаешь, большинство ирландцев того времени были отчаявшимися, нищими крестьянами. Они хотели хоть раз в год расцветить свою серую жизнь пиром. Но скот был редкостью, запасы – на нуле. И тогда у святого Патрика нашлось решение, о котором они и не помышляли. Знаешь, каким обращением он прославился больше всего?

– В христианство? – пробормотала я. В глазах поплыло. Я поняла, что все-таки сделала глоток чая – жара заставила мозг работать на одних инстинктах.

Зрение затуманилось, я чуть не сползла со стула, пролив немного чая на клавиатуру.

– Да, он обратил их в христианство. Но некоторых он обратил кое во что еще, чтобы пир все-таки состоялся.

– Я... я... – замямлила я.

– Но самое интересное – как они решали, кто именно отдаст плоть для стола. Эту часть традиции мы соблюдаем по сей день. Сначала пьем, потом пьянеем, а затем – кто-то падает на пол... – Мейв подалась вперед. – Так что давай, милочка. Поспи немного, а к ужину я позабочусь, чтобы ты была именно там, где тебе и положено.

В голове застучало, веки отяжелели. Казалось, я падаю с бесконечной лестницы. Заставив себя открыть глаза, я окинула взглядом стол, стараясь не смотреть на зубы Мейв, теперь обнаженные в оскале. И тут я заметила: стол накрыт на ДВОИХ, а не на троих. Я начала проваливаться в сон, и наверняка уснула бы, если бы не оглушительный свист скороварки. Звук, звавший к трапезе, вырвал меня из забытья.

Я резко вскочила.

– Мне... очень нужно в туалет, – слова заплетались.

– По коридору и направо, – бросила Мейв. На ее лице промелькнуло раздражение, которого я раньше не замечала. Она мельком глянула на часы.

Поверьте, я не просто шла, я бежала. Оказавшись внутри, я захлопнула дверь, повернула замок и сползла по стене.

Семь лет. Семь мартовских дней. Семь пропавших соцработников.

Я вот-вот стану восьмой.

Внезапное, странное озарение прошибло меня. Как я могла не заметить этого раньше? Это же было так очевидно, так дико, что не броситься в глаза просто не могло.

Я выхватила телефон и зашла в базу данных. Открыла страницу обследований. Семь незавершенных отчетов.

Я не верила своим глазам.

Все семь визитов состоялись именно 17 марта. Все семь – в День святого Патрика.

Все семеро стали частью семейной «традиции».

И ни одного из них не было в живых 18 марта.

И теперь, когда я об этом подумала, все семеро так и не дотянули до…

– Дорогая, ты там в порядке? – крикнула Мейв из комнаты. – Ты опоздаешь к ужину, если не поторопишься.

– Минутку! – крикнула я в ответ.

Я лихорадочно листала недописанные пункты отчета, пот градом катился по лицу. Если в гостиной было жарко, то в ванной – ПЕКЛО. Я открыла кран, зачерпнула воды в рот и спустила воду в унитазе, чтобы выиграть время.

Я не могла в это поверить.

Еще минуту я потратила на то, чтобы глубоко дышать, не сводя глаз со своего отражения в зеркале, пока зрение не прояснилось. Я нацепила свою лучшую маску невозмутимого специалиста, выбежала обратно к столу и села, готовая к следующему ходу.

– Я ценю вашу историю, мисс Мейв, спасибо, но, думаю, пришло время познакомиться с вашим сыном. Я обязана провести с ним интервью, чтобы начать оказание услуг. Это требование закона, – произнесла я с вежливой улыбкой.

– О, неужели это так необходимо? Просто он... укусил кое-кого... и с тех пор возникло недопонимание относительно того, кто он такой, – съязвила Мейв.

– Тем не менее. Он должен участвовать в оценке, иначе мне придется уйти, – твердо отрезала я.

– О, что такое, дорогуша? Ты не останешься на ужин? – в ее голосе впервые прорезалось сомнение.

Я решила подыграть. Отчасти из мести. Отчасти потому, что мне просто НУЖНО было знать – она реально собирается меня съесть?

– О, я бы с радостью осталась на ужин, честное слово... – сказала я. – Уверена, это просто потрясающе...

Я поднесла чашку с чаем к губам, наблюдая за ее реакцией. Как и ожидалось, в ее глазах вспыхнул тот самый жадный, голодный блеск. Она подалась вперед, ожидая моего глотка.

Я мрачно осознала: сейчас балансирую на грани.

– Но ваша оценка, а конкретнее, оценка вашего сына, не может быть проведена без него. Раз его здесь нет, я не могу выставить счет государству, а значит, по закону о соцобеспечении обязана перенести визит.

– Но это ДОЛЖНО случиться сегодня, должно! – взвыла Мейв, и в этом паническом крике напряжение достигло предела.

Пора сваливать. Я встала и начала паковать сумку, стараясь выглядеть как можно спокойнее, хотя внутри все дрожало.

– Я же сказала, он будет с минуты на минуту. Тебе нужно лишь немного потерпеть. Если только... – Мейв сделала зловещую паузу.

– ...если только что? – ляпнула я. Любопытство буквально тянуло меня в петлю.

– ...если только ты не хочешь обвинить меня в чем-то, дорогуша, – пригрозила Мейв.

Я открыла рот, но замерла. Что я могла сказать?

– Ты оскорбила мою культуру, отказавшись от угощения и чая. Ты не записала ни слова с тех пор, как пришла. И ты не хочешь подождать моего сына, чтобы он получил то, чего ждал целый год. Так в чем же дело, Бет? Какова истинная причина твоего бегства? Если я чем-то обидела тебя – назови это. Иначе я с огромным удовольствием сообщу твоему начальнику, что ты ушла раньше времени, потому что нетерпима к ирландцам.

Я стояла в оцепенении. До меня вдруг дошло, что фраза «потому что я считаю вас каннибалом, который хочет сожрать меня на праздничный ужин» звучит как ПОЛНОЕ БЕЗУМИЕ. У меня не было ни одного рационального способа объяснить свое поведение.

Я не могла доказать НИЧЕГО.

– Итак... – Мейв налила мне свежую чашку чая. – Либо ты докажешь, что готова принять истинный смысл Дня святого Патрика и выпьешь со мной чаю, либо я сделаю все, чтобы тебя уволили за расизм и профнепригодность, испортившую мне праздник. Что выберешь?

Я вытащила телефон, надеясь на чудо. Плечи поникли, когда я увидела время. Мне не хватало двадцати пяти минут до конца оплачиваемого часа.

Тут же всплыло уведомление: пришло время платить по студенческому кредиту.

Я все еще была должна шестьдесят семь тысяч долларов за магистерскую степень, несмотря на то, что вносила минимальные платежи в течение девяти с половиной лет.

Но если дотяну до десяти лет стажа на госслужбе, долг будет аннулирован.

Снова свистнула скороварка, требуя внимания. Прогрев окончен, она готова заняться главным блюдом.

– Ну, что скажешь, Солонина Бет? – поддразнила Мейв, не скрывая торжества и высовывая язык.

Рука мелко дрожала, когда я потянулась за чашкой и медленно поднесла ее к губам. Я тянула время, делая вид, что остужаю чай, и пыталась сообразить, что делать дальше. Опустив взгляд, я заметила, что поднос с печеньем и пирожными пуст – все убрали, пока я была в туалете.

Единственное, что осталось на серебряном блюде – это мое собственное отражение.

Мне предстояло выбрать между реальностью, которую я знала, и реальностью, которую я чувствовала.

Я закрыла глаза и начала наклонять чашку.

И как раз в тот миг, когда я была готова пригубить...

Губы словно склеились.

Где-то глубоко внутри я просто ЗНАЛА.

– Мне очень жаль, – выговорила я. – Не могу объяснить. Я просто знаю, что должна уйти.

Я поставила чашку и перекинула сумку с ноутбуком через плечо. Я понимала, что делаю это в последний раз, что после этого останусь без работы. Скорее всего, меня даже лишат лицензии.

И что еще хуже – я никогда и ни за что не смогу внятно объяснить кому-либо, что здесь произошло.

Я просто исчезну.

Совсем как остальные.

Схватив термос, я бросилась к входной двери. Рванула ручку на себя и выдохнула с облегчением, увидев снаружи дожидавшуюся меня Розу.

– Ты уверена, что не останешься на ужин, милочка? – окликнула меня Мейв.

– Нет, – бросила я через плечо, кивнув на прощание.

– Что ж, счастливого Дня святого Патрика, Бет. Было приятно почти познакомиться с тобой. Без обид.

Я видела, как Мейв подняла чашку, словно предлагая тост. Внезапное любопытство укололо меня: я просто обязана была это увидеть. Перехватив сумку поудобнее, я подняла свой термос с супом в ответном жесте.

Мейв осушила свою чашку одним глотком.

Я почувствовала себя полной идиоткой.

Приоткрыв термос, я снова приподняла его, салютуя Мейв, и улыбнулась. Она улыбнулась в ответ, в глазах мелькнул тот же голодный блеск, но мне было уже все равно. Всю свою карьеру я старалась помогать людям и не собиралась в свой последний рабочий день причинять кому-то боль подозрениями.

Я запрокинула голову, и когда бульон коснулся моих губ, я вздрогнула. Он был ледяным. Совсем холодным.

Глаза расширились. Я выплюнула жидкость обратно в термос, но он просто выпал из моих рук, с грохотом ударившись о пол в прихожей. Я попятилась, дверная ручка больно ткнула в спину. Сквозь пелену перед глазами я увидела, как Мейв встала и направилась ко мне.

Я буквально вывалилась за дверь, чувствуя, как рука Мейв вцепилась в мое плечо, пытаясь затащить обратно. Скатилась со ступенек и рухнула лицом в грязь, понимая, что ноги меня не слушаются. Тело пронзил дикий ужас: вот он, момент моей смерти. Я рухнула на пол, прямо как она и предсказывала, прямо по их традиции.

Так они решали, чья плоть пойдет на праздничный стол.

Перевернувшись на спину, я посмотрела на дверной проем. Мейв стояла там точно так же, как в момент моего приезда: одна нога на пороге, другая в доме. Она не двигалась, не произносила ни слова, просто застыла там. Выражение разочарования на ее лице с тех пор преследует меня в кошмарах.

Дыхание вернулось, я нащупала опору, вскочила и добежала до Розы. Врубила заднюю передачу и рванула прочь по улице.

Семь лет. Семь мартовских дней. Семь пропавших кураторов.

Меня чуть не съели.

Или нет?

Я никогда не буду уверена до конца.

И в этом году я не вернусь туда, чтобы это выяснить.

***

Есть лишь одна деталь, которая не дает мне покоя.

Когда той ночью я вырулила на главную дорогу, мимо меня пронеслась единственная машина, ехавшая в противоположном направлении.

Туда, к дому в колониальном стиле.

Я могла бы поклясться, что узнала ее, но уверенности нет.

В глазах все плыло. Я была так дезориентирована, так обезвожена, голова так кружилась...

Но то же нутро, что КРИЧАЛО мне уходить, всегда твердило мне одно...

...это был зеленый «Мустанг».

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я не скажу вам, где искать. Если только вы не хотите, чтобы нечто жуткое уставилось на вас в ответ.

Когда я впервые заметил этот дом в 2012 году, он не казался зловещим – скорее любопытным. Не помню, почему я отстраненно листал карту той британской деревушки, малонаселенной и ничем не примечательной. Помню только, почему зацепился взглядом за конкретный сад за особняком, стоявшим вплотную к бескрайним фермерским угодьям.

Длинная Т-образная тень ложилась на газон. 

Мне она показалась огромным пугалом.

Для лучшей видимости большинство спутниковых снимков делают, когда солнце в зените, а значит, тени максимально коротки. Редко увидишь идущих людей, а если и увидишь, их тени их не выдадут. Это не мог быть человек, стоящий с раскинутыми руками.

С другой стороны, гипотеза с пугалом тоже казалась сомнительной.

В любом случае, я был подростком, а интересы в этом возрасте переменчивы. Я забыл об этом на годы. Но в 2016-м мы с другом обсуждали многочисленные неразгаданные интернет-тайны, и я вспомнил о своей личной загадке четырехлетней давности.

Я показал другу этот дом в Google Maps, и все оказалось еще страннее, чем в первый раз. Теней теперь было две. Первая осталась такой же длинной, а вторая, новая, была вдвое ниже.

– Очень странные тени, – признал Оливер. – Это обычный жилой дом, не часть фермы. Зачем хозяину пугала?

Не помню, что я ответил. Разговор свернул в другую сторону благодаря выпивке, затуманившей мозг. Только в 2019 году друг снова вспомнил про интригующий дом, и мы в очередной раз вбили адрес в поиск.

Сад снова изменился: вторая тень вытянулась до высоты первой.

От этой странности мне впервые за семь лет стало по-настоящему страшно. По расширенным зрачкам Оливера я понял, что он чувствует то же самое. Он попытался скрыть дискомфорт, но я заметил его мимолетную заминку – секундное колебание перед натянутым, неестественным смешком. Я просто не понимал, почему мы оба так боимся двух теней.

– Малыш-пугало совсем вырос, – выдавил он.

Я промолчал.

Через полминуты Оливер поднял телефон с открытыми картами и произнес:

– Пятьдесят две минуты.

Я взглянул на синюю линию маршрута от его квартиры до того загородного дома и вскинул бровь:

– Ты ведь не серьезно?

– Серьезно, – настаивал он. – Мы годами обсуждаем этот дом. Тебе разве не хочется узнать, что там, в саду?

Я покачал головой:

– Больше нет. В этом снимке есть что-то... неправильное, Оливер.

Тот застонал:

– Да ладно тебе, Джейми. Я же знаю, эта загадка свербит у тебя в мозгу. Я тебя насквозь вижу.

– Мы не потащимся через всю страну, чтобы шпионить за чужим садом, – отрезал я.

– Что ж, а я поеду, и буду рад твоей компании, – пожал плечами Оливер. – С высоты птичьего полета многого не увидишь, а «Просмотр улиц» не позволяет заглянуть за эти чертовски высокие живые изгороди. Нужно увидеть место вживую.

Казалось, на час или около того я вышел из собственного тела, отдав поводья кому-то другому. Я осознал, что поддался на уговоры друга, только когда машина затормозила у того самого дома. На него больше нельзя было смотреть как на плоскую крышу в браузере – теперь это было трехмерное, пугающе реальное здание.

Ничем не примечательный кирпичный дом окружали восьмифутовые живые изгороди, поля и тишина. По извилистым дорогам тут и там были разбросаны другие коттеджи, но они никак не разбавляли гнетущую, всепоглощающую тишину этого места.

При виде усадьбы в реальности, у меня зашевелились волосы на затылке. Хотелось вырвать руль из рук Оливера и убраться подальше от этих высоких стен. Изгороди навели на очевидный вопрос:

– Если ты вдруг не захватил ходули, как мы заглянем в сад?

Оливер улыбнулся и открыл дверь, а я последовал за ним к багажнику – он всегда предпочитал действие словам. В багажнике лежал дрон.

«Только не это», – мысленно взмолился я. Идея слежки за чужой собственностью с помощью летающей камеры была мне противна. С другой стороны, лезть через забор было бы хуже, так что я кивнул, соглашаясь на этот безумный план.

Оливер быстро поднял дрон в воздух. Мы смотрели трансляцию на экране контроллера: белое пластиковое насекомое с жужжанием пролетело над домом, вращая лопастями. Оливер направил устройство за черепичную крышу, и мы оба затаили дыхание, когда в кадре появился сад.

А затем мы одновременно выдохнули в резком, болезненном шоке, увидев то, что отбрасывало тени все эти семь лет.

Никакие это не пугала.

Двое людей были привязаны толстыми, крепкими узлами за запястья и лодыжки к большим деревянным крестам или, как ни ужасно было это осознавать, распятиям.

Мы не закричали – застыли в гробовом молчании. Нет травмы сильнее шока. Нет ужаса страшнее того, когда ты замираешь на месте, не в силах ни думать, ни бежать.

И кошмар стал еще невыносимее, когда Оливер дрожащими пальцами направил дрон ниже, вплотную к привязанным в саду людям. Одним из них был подросток. Он слабо извивался в путах, в упор глядя на камеру. На его белой футболке красовались семь букв, прорезанных сквозь ткань прямо по плоти – окровавленные буквы на груди:

УБЛЮДОК

– Боже... – простонал я от ужаса, прислонившись к машине и не сводя заплаканных глаз с экрана. – Нужно вызвать полицию!

На том первом кресте, который я видел еще девять лет назад, была женщина, уже почти потерявшая человеческий облик. Ее руки и ноги, торчащие из прорех в рабочем комбинезоне, казались не более чем связками соломы.

Мы с Оливером наконец очнулись от оцепенения: нас обоих вывернуло наизнанку, когда мы поняли, что пленница жива, но лишена конечностей – остались лишь плечи, туго перетянутые веревками.

Прямо сквозь одежду и кожу, так же как и у извивающегося мальчишки рядом, было вырезано другое слово, сочащееся кровью:

ШЛЮХА

Оливер открыл рот, но смог издать лишь сухой, беззвучный хрип.

Прежде чем он попытался снова, воздух расколол громовой удар. Трансляция прервалась, и мы увидели, как дрон камнем рухнул по ту сторону дома прямо в сад.

Такой грохот можно услышать только в самой глухой английской провинции.

Выстрел.

Мгновение спустя я заметил силуэт широкоплечего, грузного мужчины за тонкими занавесками окна на втором этаже. Шторы раздвинулись, показалось дуло двустволки, и чья-то рука потянулась к защелке рамы.

Я в ужасе закричал Оливеру: «ГОНИ!»

Мы запрыгнули в машину под аккомпанемент скрипящего пластика. Мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять, на что нацелено ружье из открытого окна. Оливер вдавил педаль в пол; я кожей чувствовал, как боковое стекло вот-вот разлетится вдребезги, а мой лучший друг рухнет на руль в луже крови.

Однако выстрела не последовало. Мы смогли уйти.

– ЧТО ЭТО, МАТЬ ТВОЮ, БЫЛО?! – взревел Оливер спустя несколько минут. По его побелевшему лицу текли слезы и сопли. Я мог лишь всхлипывать в ответ.

Через двадцать минут друг заехал на заправку. Я настаивал на звонке в полицию, но он заявил, что мы должны сначала вернуться – проявить храбрость. Оливер боялся, что хозяин не погнался за нами, потому что занят уничтожением улик. Он твердил, что у нас мало времени, чтобы вернуться и зафиксировать доказательства того, что творит этот маньяк.

– Ты пересмотрел криминальных шоу! – умолял я, тяжело дыша. – Это реальный мир, Олли. В реальном мире, если видишь преступление, звонишь копам. Так это работает!

В общем, после долгих споров другу удалось убедить меня, что он согласен оставить все властям. Но пока я заходил в здание заправки, чтобы оплатить полный бак, Оливер сорвался с места и бросил меня одного.

Весь следующий час я пытался дозвониться до него. Бесполезно.

Тогда я набрал полицию и рассказал все как есть. Надо отдать им должное, власти восприняли мое заявление серьезно и обыскали поместье. Но, как и боялся Оливер, офицеры не нашли в саду ровным счетом ничего.

Ни «распятых, набитых соломой» жертв.

Ни обломков дрона.

Ни гильзы от дробовика.

Ни единого подтверждения моей безумной истории.

Хозяин дома, некто мистер Томлинсон, заявил полиции, что не видел ни дрона, ни двоих мужчин у своих ворот. Когда я показал спутниковый снимок Google Maps, Томлинсон просто рассмеялся. Он сказал, что фото устарело как минимум на год – он избавился от этих «статуй» несколько месяцев назад. Да, статуй. Полицейским этого объяснения хватило.

Разумеется, были способы подтвердить мои слова. Копы проверили записи с камер на заправке: увидели нас у колонки, увидели, как он уезжает, пока я в магазине.

– Вот видите! – протестовал я.

– Мы не говорим, что вы лжете, Джейми, – настаивал офицер. – Нам просто нужны улики.

Я ткнул в экран.

– Вот вам улики. Мы приехали сюда вместе, а теперь он пропал.

– Послушайте, это было всего пару часов назад. Вы явно поссорились. Похоже, вашему другу просто нужно остыть.

Они пообещали заняться исчезновением Оливера, когда пройдет положенный срок. Спустя 48 часов, когда он так и не объявился, меня стали принимать всерьез. Однако шли дни, недели, месяцы. Никаких следов. Власти не нашли ни намека на то, что Томлинсон держал пленников. Вообще ничего подозрительного на его территории.

А потом пришла пандемия, и у мира появились проблемы посерьезнее. Никто не верил в мою историю, сколько бы я ни твердил про снимок Google Maps и то, что мы видели.

В конце концов я сам занялся изучением округи – всех этих деревушек и ферм, образующих тесно сплоченное сообщество. Из старых новостей я узнал, что в 2011 году здесь пропали фермер и какая-то женщина. Это навело меня на мысли.

Я внедрился в местную закрытую группу на Facebook, притворившись, что купил здесь дом. Меня приняли. Вы не поверите, сколько всего можно узнать в таких группах – в 2020-х все деревенские сплетни живут именно там. Я выяснил, что тот фермер три года вдовствовал, пока не встретил новую любовь в 2010-м. Кого-то из соседнего округа. Многим это не понравилось, так как его покойную жену все обожали. А «что еще хуже», как написал один пользователь, эта новая женщина была «чужачкой».

Я поделился этим с полицией. О пропавших без вести они, конечно, знали, но это все, чего я от них добился. Они выстроили стену молчания, как и в случае с Оливером. У меня возникло нехорошее предчувствие. Зная, что копы живут в этих же местах, я начал бояться, что они – часть этого сплоченного круга. Бояться, что им не очень-то хочется копаться в местных исчезновениях. Бояться, что они могут быть замешаны.

Конечно, многое не сходилось. Мы с Оливером видели женщину и мальчика – не женщину и мужчину. И все же в этом совпадении что-то было. Я был в этом уверен. Одно время я даже думал нарушить карантин и вернуться к Томлинсону. Провести собственное расследование.

Но затем, в 2020 году, мне в почтовый ящик подбросили серию жутких записок.

Я тоже смотрю.

Никто и никогда, никогда, никогда их не найдет.

Не возвращайся. Ты будешь четвертым.

Я стал агорафобом – сама мысль о том, чтобы отправиться на поиски Оливера, приводила меня в ужас. Я бы не задумываясь нарушил любые правила карантина ради старого друга, но перспектива снова встретить мистера Томлинсона, того жуткого человека, который чуть не прикончил нас из своего окна, была кошмаром, который я не мог вынести.

Называйте меня трусом, если хотите, но спросите себя: как бы вы поступили на моем месте?

Каждый день я проверял окна, ожидая увидеть этого незнакомца на подъездной дорожке или в саду за домом. Понятия не имею, как он узнал мой адрес.

В начале 2023 года, когда страх перед внешним миром начал понемногу отступать, я задумался над одним словом из той третьей, последней записки.

«Четвертым».

Раньше я думал, что это опечатка. Но в голову пришла новая, леденящая кровь догадка.

Когда я в очередной раз зашел в Google Maps, последние капли надежды покинули меня, и их место занял абсолютный, беспросветный ужас.

На свежем спутниковом снимке дома мистера Томлинсона газон чертили уже три Т-образные тени.

Я знаю, кто третий.

Но даже два года спустя я слишком напуган, чтобы вернуться и убедиться в этом лично.

Слишком напуган, что стану четвертой тенью в том саду.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Не буду врать, после того случая я здорово струхнул.

Конечно, я понимал, что это наверняка пустяки. Знаю, что в маркетинге и программировании полно фриков, которые обожают издеваться над пользователями. Может, эта реклама была лишь тактикой для продвижения нового хоррора – вроде тех номеров, на которые нужно было звонить ради пасхалок, или странных кассет... Верно же?

Наутро дом выглядел безмятежным: уютным, теплым и свободным от любой чертовщины, которая якобы способна перемещаться через экран. Сама мысль об этом казалась нелепой, как же это все глупо. Тем не менее, я заглянул в шкафы, которые пропустил в прошлый раз. Они были совсем крошечными, внутри все равно ничего бы не поместилось. Заодно я почитал комментарии к своему посту и почерпнул несколько советов: соль, шалфей, проверка вентиляции и все в таком духе.

Мне показалось, что это лучший выход – просто не попадать на эту рекламу. Я установил блокировщик и для верности стал закрывать шахматную партию до последнего хода, как только исход матча становился очевиден. Плевать на статистику, в тот момент это заботило меня меньше всего.

Следующие несколько дней план работал. Дурацкая реклама больше не всплывала, и мне стало спокойнее в собственном доме. Рассказав друзьям о странной игре, я спросил, не видели ли они чего-то подобного, ведь мы играли на одном и том же сайте. Те заинтригованно слушали и, кажется, даже расстроились, что пропустили такое развлечение.

– Звучит круто, как какой-то интерактивный хоррор. Знаешь, есть игры, где нельзя издавать ни звука в реальности, потому что они подключаются к твоему микрофону, – сказал один из друзей, назовем его Пол. Мы зависали у него и лениво перебрасывались пустыми пивными банками.

– Наверное, так и есть, но все равно жутко. Я жду, когда запустят основную кампанию и свяжут эту рекламу с какой-нибудь перехваленной игрой. Надеюсь, в этом все дело.

– А знаете, что было бы по-настоящему круто? – подала голос другая подруга, назовем ее Джин. Она была той еще фанаткой теорий заговоров. Сейчас мне не хотелось это слушать, но она продолжала, не замечая моего дискомфорта. – Вы же знаете, что каждый раз, общаясь с ИИ, вы его обучаете? Он впитывает ваше поведение, ответы и становится более... человечным. Что, если эта игра – просто сбор данных? Анализ того, где люди обычно ищут монстров?

– Что за бред ты несешь?

– Я о том, что, возможно, ты учишь их лучше прятаться. Каждый твой выбор или реакция улетает в базу данных и тренирует их.

– Этих пиксельных уродцев?

– Ты сам говорил, что не все они были пиксельными. Что некоторые выглядели реалистично.

– Хватит. Мне не нравится эта теория.

– Хочу быть рядом, когда ты снова запустишь игру.

– Не собираюсь больше в нее играть.

Наступила среда, и угадайте что. Я уже приготовился выйти из матча, как реклама выскочила прямо посреди партии. Сердце ушло в пятки. В груди разлилась пустота, стоило мне прочесть: 

НАЙДИ МОНСТРА В КОМНАТЕ!

Да твою мать.

Я вспомнил чей-то комментарий под прошлым постом: «Попробуй проиграть на легком уровне». Поможет ли мне это? Может быть. Одно я знал точно: так все закончится быстрее.

Первый уровень: пиксельный пляж в лунном свете. Женщина идет рука об руку с мужчиной. Я кликнул в небо.

Ошибка! Это и есть монстр. Мужчина будет съеден. Вы не смогли его спасти! Осталось жизней: 2/3.

Кружок обвел женщину, которая широко улыбалась, обнажая несколько рядов зубов. Пиксельное изображение мерцало, и я готов был поклясться, что в промежутках между вспышками видел реальное лицо: налитые кровью глаза, гнилые зубы, кожу, натянутую до предела.

Черт, а игра хороша.

Следующий уровень – подземная парковка. Впервые появились звуковые эффекты. Из колонок я отчетливо слышал чавканье.

Так, стоп...

Я прижался ухом к разным частям экрана. Звук становился громче в определенных зонах и затихал, если я отодвигался.

Как, черт возьми, они это реализовали? Инстинктивно я кликнул на машину, откуда доносилось чавканье.

Ошибка! Это просто парень ест сэндвич. Монстр ближе, чем тебе кажется. Осталось жизней: 1/3.

В этот раз мне даже не показали, где именно прятался монстр.

Я не стал дожидаться, пока следующая картинка загрузится полностью, и кликнул наугад.

Ошибка! Слишком нетерпелив? Так они тебя и поймают! Игра окончена.

Подсказка: люди редко смотрят вверх.

Окно закрылось, шахматная партия возобновилась. Я так и остался сидеть, сгорбившись над монитором, не сводя глаз с того места на экране, где только что была подсказка. Слова продолжали вспыхивать в моем сознании.

Люди редко смотрят вверх.

Ненавижу это. Ненавижу эту игру за тот страх, что она мне внушила. Ненавижу ее за то, что она заставила меня поднять взгляд на пустой потолок. Какой же я идиот, раз повелся на эти дешевые приемы.

В четверг позвонил Пол.

– Слушай, старик. Вчера выскочила эта гребаная реклама. Это просто вынос мозга, автор – гений...

– Послушай, мне сейчас не до разговоров. Кажется, вчера за мной кто-то следил до самого дома, - перебил меня Пол.

Я выпрямился в кресле.

– В смысле – следил?

– Ну... – Он тяжело выдохнул. – Я сидел в машине, доедал фастфуд перед тем, как подняться в квартиру. Знаешь же, моя девушка на этой дурацкой диете, не хочет, чтобы в доме была вредная еда.

– Ну да.

– В общем, я доел, взял пакет, открыл дверь... И когда стал выходить, моя нога приземлилась на что-то.

– На что?

– На что-то мягкое, – его голос стал тише. – И как только я перенес на это вес, оно пулей метнулось под машину.

Я нахмурился.

– Наверное, кот или типа того.

– Нет, мужик. Нет, – он сглотнул. – Я почти не разглядел, но клянусь богом, это было похоже на руку. Будто оно сидело там, под машиной... и просто ждало, когда я выйду, чтобы схватить...

Я фыркнул.

– Пол, ты сходишь с ума.

– Серьезно! – его голос дрогнул. – Я замер. Так и стоял с поднятой ногой как придурок.

Пол замолчал на мгновение.

– И что ты сделал?

– А ты как думаешь? Рванул что есть сил. – Он нервно рассмеялся. – Захлопнул дверь и припустил к подъезду.

– И?

– И пока бежал, я слышал что-то сзади. Будто шуршание. Быстрое.

– Может это твое воображение?

– Да? Ну, тогда воображение чуть не заставило меня обделаться. – Он сделал паузу. – Я взлетел по лестнице, прыгая через две ступеньки, и едва успел открыть дверь.

В трубке повисла тишина. Я знал Пола. Он не из тех, кто выдумывает подобное.

И вдруг в памяти всплыл уровень с парковкой. Он внезапно показался мне невыносимо, мучительно реальным. С тех пор как я начал играть в эту чертову игру, тяжесть в груди не отпускала, а теперь она подступила к самому горлу. Решил, что не стоит рассказывать Полу про тот уровень. Просто посоветовал вызвать копов, если он снова заметит что-то странное.

На следующий день я вернулся с работы около восьми вечера. Воздух казался тяжелым. Тихая пригородная улица выглядела как декорация к фильму – заброшенная площадка перед штормом: никто не разговаривает, никто не выходит, даже собаки не лают. Кожей чувствовал, что игра ждет меня. Сама мысль о ней вызывала дрожь, поэтому я твердо решил навсегда забыть про тот сайт и использовать компьютер только для самого необходимого.

Окна моего дома были темными. Я вошел в пустой коридор без страха, хотя понимал, что глаза никак не помогут мне понять, есть тут кто еще или нет. Если ты чего-то не видишь, это не значит, что его здесь нет.

Раздевшись, пошел на второй этаж, словно агнец на заклание. Помню, как мелькнула мысль: «Мне стоит просто выкинуть этот компьютер».

Дойдя до верхнего этажа, я увидел, что в спальне горит свет. На мгновение накатил ужас, но потом вспомнил – я сам оставил его включенным, потому что не хотел возвращаться в темный и тихий дом.

Однако, в памяти также отложилось воспоминание, что компьютер был выключен.

И уж точно никто не открывал никаких сайтов, но эта навязчивая реклама уже вовсю крутилась на экране.

НАЙДИ МОНСТРА В КОМНАТЕ! ФИНАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ. БИТВА С БОССОМ

Показалось даже забавным эта «битва с боссом». Неизвестно почему.

Но играть я не собирался, просто выдернул шнур из розетки.

Взгляд упал на монитор, где все еще пульсировали буквы. Возникло желание разбить его, но тут в голову пришла одна мысль.

Если вспомнить, то со мной ничего не случилось. Однако следили за Полом. Что, если он был мишенью? Что, если ему сейчас угрожает опасность и я могу хотя бы предупредить его?

Я неохотно сел и нажал воспроизвести. Сердце бешено колотилось в груди. Эти секунды ожидания были мучительны, но то, что последовало за ними, подействовало как ледяной душ.

На уровне не было таймера.

Пока грузилось изображение, мне не оставалось ничего кроме как смотреть на невинный на вид текст, мягко мигающий в центре экрана.

НАЙДИ МОНСТРА В КОМНАТЕ!

На мгновение я почти улыбнулся. Вспомнились первые уровни: дурацкий маленький гоблин под столом, мультяшный вампир, забившийся в угол, словно сошедший со страниц детской книжки. Тогда все это казалось безобидным. Даже уютным.

Кто же знал, что все обернется чем-то настолько... зловещим?

Экран дернулся.

Как только уровень загрузился, рядом с камерой ноутбука вспыхнул крошечный зеленый огонек.

Веб-камера включилась.

Секунду невозможно было осознать увиденное. Мозг безнадежно отставал от глаз, пытаясь осмыслить картинку, заполнившую экран.

НАЙДИ МОНСТРА В КОМНАТЕ!

На экране была прямая трансляция из моей спальни.

С экрана на меня смотрело мое собственное испуганное лицо, бледное в холодном свете монитора. Игровое кресло тихо скрипнуло при наклоне вперед, и то же самое движение отразилось на экране долей секунды позже. Позади виднелся привычный беспорядок: незаправленная постель, приоткрытая дверца шкафа, смутные очертания комода у стены. И тут вспомнилась одна странная деталь, теперь уже бесполезная – при подходе к дому все окна были темными. Я даже упомянул об этом, когда рассказывал о тех событиях.

Так кто же зажег свет?

Пришлось медленно развернуться в кресле и посмотреть назад.

Никого. Кровать стояла там же, где и всегда. Дверца шкафа была приоткрыта, как обычно. Тени неподвижно застыли по углам комнаты.

Снова поворот к экрану.

Картинка не изменилась. В комнате царила полная тишина, застывшая в сером зернистом шуме камеры.

Позади было пусто, но то, что ничего не было видно... не значило, что там никого нет.

Прошло много времени в оцепенении перед монитором, прежде чем всплыло новое окошко.

Нужна подсказка?

Да, почему бы и нет. Я все равно был уверен, что скоро умру, так что нажал кнопку «Да».

Клик в любое место будет верным.

Мозг отказывался это воспринимать.

Секунду я просто смотрел на слова, ожидая, что они изменятся, как будто игра сама исправится, если дать ей время. Были ли там еще монстры? Может, монстр был слишком большим и заполнил собой всю комнату? Может, монстр был комнатой? В памяти всплывали предыдущие уровни..

И тут вспомнилось про дыхание. Ну конечно.

Это было почти смехотворно. Ситуация была настолько плохой, что это стало самым странным из пережитого.

Знаете, как говорят фокусники? Вы смотрите слишком близко и не видите общей картины.

В данном случае это было бы уместно, потому что монстр был за этим гребаным монитором..

От пристального взгляда в экран края начали расплываться, и очевидное оставалось незамеченным. Не было замечено то, что находилось прямо за ним.

Я не собирался кликать. Игра не должна была закончиться.

Опустив глаза в пол, я встал со стула, стараясь не обращать внимания на то, что было прямо передо мной.

Попятившись назад, я нащупал дверь и со всех ног рванул из дома. На бегу удалось схватить только телефон.

В холодном ночном воздухе я начал смеяться. Адреналин захлестывал волнами, и казалось, что в теле местами происходит короткое замыкание. Я шел, бежал, прыгал, делал пируэты. Черт, я даже свистнул. Вы могли бы подумать, что у этого парня мозги набекрень. Однако знайте, мне удалось заглянуть за монитор и увидеть, что там поджидает. Если бы вы были на моем месте, то поступили бы также.

Убравшись подальше от дома, я набрал Полу.

– Привет, чувак. Мне нужно перекантоваться у тебя какое-то время.

– Как долго? – спросил он.

– Пока не найду квартиру или типа того.

– А что случилось?

– Даже не хочу об этом говорить..

Взглянув на дом последний раз, я заметил, как свет в окне спальни погас.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

StPariah: Один из моих лучших университетских друзей учился на геолога, но в итоге стал рейнджером на юго-востоке США. Мы не общались сто лет (обычное дело с возрастом), но я помню, как лет восемь-девять назад он рассказывал о пожилой супружеской паре, которой недавно помог. Он видел, как старички приходили в парк несколько дней подряд, и узнал, что они специально приехали с запада – именно здесь, на этом самом месте, пара обручилась десятилетия назад.

Они искали конкретную точку, запечатленную на старых снимках, где он сделал ей предложение, но никак не могли ее найти. Изучив фото и прикинув маршрут, друг подбросил их на машине, а затем прошел пешком до предполагаемого места. Когда цель была достигнута, он оставил пожилую пару там и вернулся на свой пост у входа.

По возвращении его накрыло странное предчувствие… Казалось, нужно обязательно дождаться их ухода. Уже пришло время закрывать парк на ночь, но старики так и не появились. Он доложил об этом, оставил помощника ждать в будке у ворот, а сам двинулся обратно к тому месту.

Он нашел их обоих на берегу реки: они лежали в обнимку, «ложечками». Ни один не подавал признаков жизни. Друг вызвал полицию, прошел через всю бюрократическую карусель и поехал домой.

Полиция раскрыла их личности, но поначалу все равно не могла ничего сказать. Позже выяснилось, что жена была неизлечимо больна раком, и они совершили двойное самоубийство, приняв какую-то смесь химикатов и таблеток... Просто захотели уйти именно там, где когда-то решили стать семьей.

Друг не то чтобы сильно убивался. Конечно, ему было по-человечески грустно, но он считал: они не попросили о помощи раньше лишь потому, что не хотели, чтобы кого-то обвинили в соучастии.

[deleted]: В моей семье уже много лет ходит одна история о лесной глуши. Мой двоюродный дед был из тех, кто в лесу чувствует себя как дома. У него была странноватая привычка: редко пользоваться палаткой. Обычно он просто бросал спальник прямо на землю. Мы из Мэна, и крупных хищников, выходящих к людям, здесь немного. Черные медведи водятся, но они обычно не высовываются, так что дед не особо переживал. И вот спит он в лесу и вдруг чувствует, как крошечные ладошки похлопывают его по щекам. Просыпается, открывает глаза…

 и видит енота: тот стоит над ним и ощупывает его лицо. И что делает мой дед? 

Просто закрывает глаза и спит дальше.

Maka76: Бывший рейнджер на связи. Была у нас компания студентов из братства, которые вели себя ну очень шумно. Мы заезжали к ним дважды, и на второй раз я сказал: это последнее предупреждение. Мало того что орать – это неуважение к другим туристам, так это еще и чертовски опасно. Все знают, что местные пумы приходят на шум по ночам, а эти «кошки-призраки», как их называют, подкрадываются так, что ты их не услышишь и не увидишь. 

Что бы ни случилось, не выходите ночью из палаток; услышите звуки – не издавайте ни шороха.

Мы вернулись на станцию, прихватили шкуру пумы из учебного центра и приборы ночного видения (начальнику участка в конце прошлого года пришлось спустить на них остатки бюджета). Когда эти идиоты затихли в палатках, мы прокрались в лагерь и наделали повсюду фальшивых следов. Закрепили шкуру на ветках, а второй рейнджер отошел подальше и начал через громкоговоритель имитировать рык льва, постепенно приближаясь. Я подогнал джип, изображая патруль, вышел и врубил мощный фонарь прямо на силуэт шкуры. Из-за того, что я быстро двигался, тень зверя казалась живой.

В этот момент парней в палатках начало колотить. Джим (второй рейнджер) закричал: «Сидите внутри!», а следом: «Она заходит на нас!» и «Там еще одна! Валим отсюда, живо!». Мы вырубили свет, в темноте сцапали шкуру, прыгнули в джип и умчались.

Выглядывать из палаток они начали только после рассвета. Смельчаков выйти не нашлось до половины девятого утра. А когда они увидели вокруг ОГРОМНЫЕ отпечатки лап и следы когтей, у парней случилась форменная истерика.

– Ваши налоги в действии.

Teachtaire: Я не рейнджер, но жил в хижине на окраине национального парка. Чтобы просто добраться от главной дороги до участка, нужно было проехать четыре мили; ни водопровода, ни электричества – домик стоял вплотную к границе парка, так что «глушь» – это еще мягко сказано. Мой тогдашний сосед стажировался в лесной службе, но сам я был... городским ребенком.

Каждую ночь, в самый глухой час, я слышал звуки в лесу. Казалось, кто-то идет... но потом шаги просто смолкали в густых зарослях джунглей, и заставляли меня сомневаться в собственном рассудке. Что это было? Кабан? Дикая кошка? Или просто ветер?

В хижине не было замка на двери, а хозяева запретили его ставить, так что я начал ночевать в машине. Участок огромный, и я парковался в акре от дома – подальше от того места, где слышал звуки. Шаги вскоре начались и там.

В итоге я съехал, а сосед (считавший меня психом) остался и продолжал спать в доме без замка. Его ограбили. И не один раз, а дважды после моего отъезда! В итоге он все-таки поставил камеры с датчиками движения...

На записи попал человек с винтовкой. Он приходил к дому, устраивался в кустах и часами наблюдал за нами…

junkxedge: Я не рейнджер, но состоял в группе вроде скаутов, так что в лесу мы проводили кучу времени. Всякая чертовщина случалась часто, но обычно ей находилось простое объяснение. Однако произошло кое-что, от чего мне до сих пор до смерти жутко.

Я был вожатым у детей 8–10 лет, и мы выбрались в поход. На этой территории стояли первый год; участок был огромным, и обычно мы стараемся изучить местность до приезда детей, чтобы знать опасные точки. В тот раз это было невозможно.

В каждом лагере проводят «ночную игру» – что-то вроде ужастика: дети выполняют задания, а вожатые пугают их до усрачки. Само собой, в том походе игра тоже была: мы надели маски монстров и спрятались в лесу неподалеку от контрольных точек.

Перебегая между постами, я нашел открытый участок леса почти без подлеска – идеальное место, чтобы погоняться за мелкими. Прятаться, кроме как за стволами, было негде, а фонарь включать было нельзя – заметили бы за милю. Стояла темень, хоть глаз коли. Та самая неуютная чернота, которая играет с мозгом. Пару раз мимо промелькнула тень ростом с меня. Разглядеть не удалось, так что я списал все на игру воображения – стоило врубить свет, и там никого не было.

Игра близилась к завершению, и я снова увидел тень. На этот раз она определенно стояла у дерева неподалеку. Решив, что это кто-то из вожатых ждет детей, я направился туда – пора было закругляться. Я посветил на дерево и, подойдя ближе, увидел человека в чем-то похожем на рваную мешковину. Голова была обмотана белыми пластиковыми пакетами, скрепленными между собой. Накрыл чистый ужас: что-то было в этом в корне неправильно. Я спросил, все ли в порядке, но ответа не получил. Слышался только странный звук, будто кто-то стучит по дереву.

Я подошел еще ближе, метров на десять. Оказалось, это человек методично бился головой о ствол. По виду – мужчина. Босой, руки и ноги в корке засохшей грязи, пальцы скрючены. Я все еще надеялся, что это чья-то дебильная шутка, и крикнул, чтобы кончали паясничать. Он медленно повернул голову и зашагал ко мне.

Что-то внутри заорало: «Беги!». Было плевать, розыгрыш это или нет. Ведь если нет, я был в смертельной опасности. Я припустил со всех ног. Слышал, как он несется следом, но оборачиваться боялся – не хватало только в дерево вписаться.

Добравшись до лагеря, я обнаружил, что все вожатые на месте. Никто из них не смог бы добраться раньше меня, а уж тем более успеть переодеться. Я все же рассказал им об этом, мол, круто вы меня подловили. На меня посмотрели как на дурака, решили, что это я пытаюсь их напугать. На том и закончили.

На следующий день я решил проверить то место – вдруг какой-то чудик объелся не тех грибов и теперь подыхает от переохлаждения. Взял с собой парня для подстраховки. Вокруг были только бесконечные деревья, но когда мы вышли к тому самому стволу, то увидели прибитого к нему гвоздями мертвого кролика – освежеванного и уже начавшего разлагаться. Вызвали копов. Те глянули мельком и отмахнулись: мол, шутки других скаутов или городских пацанов. Больше ничего странного не происходило, так что, может, это и правда был тупой прикол, но кто вообще будет так шутить.

P.S. 99% даю, что это местные развлекались. Копы реагировали в духе «опять эта херня», а не «о боже, в лесу убийца».

CloudGod13: Я работал единственным рейнджером в небольшом районе на юге Айдахо. До ближайшего городка от поста – полтора часа на машине.

Сразу после заезда начались проблемы: солнечные батареи сбоили, я месяц не спал (то летучие мыши в хижине, то кто-то бродит по веранде). Леса там всегда казались зловещими, совсем не похожими на привычные мне сосновые боры юго-запада.

Спустя два месяца я стал отчетливо слышать шаги и скрежет по настилу веранды, иногда – прямо по двери. Район славился барсуками и бобрами, так что я не придавал значения. Но выходя из дома ночью, кожей чувствовал чужой взгляд.

Как-то во вторник я возвращался из города с продуктами. На душе было паршиво. Ружья в машине, как назло, не оказалось. Выйдя из авто, я глянул вправо от хижины – метрах в пятнадцати от двери в темноте светились два глаза на уровне метра-полтора от земли. Сказать, что я струхнул – ничего не сказать.

Я заорал: «Вали отсюда на хер!», но глаза только опустились ниже и начали приближаться короткими рывками. Стало ясно: это крупный зверь, и точно не койот. Я швырнул кусок дров в ту сторону. Тварь отпрыгнула, но не издала ни звука. Швырнул еще пять-шесть раз – она все равно лезла вперед. Кое-как нащупал ключи (свет, конечно, опять вырубился) и влетел в дом за дробовиком. По закону в служебном жилье оружие запрещено, но кто в здравом уме будет жить в глуши в стиле «У холмов есть глаза» без пушки?

Вышел на крыльцо. Тварь подобралась ближе. В свете хренового налобного фонаря ничего было не разобрать. Я зарядил ружье, продолжая одной рукой кидаться дровами. Наконец зверь скрылся в кустах.

В ту ночь я всадил четыре бутылки пива и спал в обнимку с дробовиком. Утром пришла дорожная бригада; мы нашли следы пумы повсюду: на крыльце, на скамье-качалке и по всему участку до самого ручья.

После того случая я постоянно слышал, как скрипит кресло-качалка и кто-то ходит по веранде, но следов больше не находил. Притом что там всегда грязно, отсутствие отпечатков – это очень странно. За мной и раньше следили пумы, но такой жути, как в тех лесах, я не чувствовал никогда.

mingsaints: Я не рейнджер, но я заядлый альпинист здесь, на Филиппинах. Как-то раз наша группа отправилась в ночной поход на гору в Центральном Лусоне. Естественно, мы выбрали тропу полегче (северный пик), так как с нами были новички. Около 4 утра свернули лагерь и начали спуск. Примерно через час заметили, что постоянно проходим мимо одного и того же поваленного дерева и того же валуна. Тропа была прямой, и многие из нас бывали здесь раньше, но по какой-то причине мы ходили кругами. Один из наиболее суеверных участников заставил всех встать в круг, прочитать молитву и оставить подношение в виде еды. Только после этого мы смогли завершить спуск.

У меня полно историй о жутких вещах в горах, так что спрашивайте.

UPD: Поскольку многие просили еще историй, вот они:

• Дело было в 2015 году, когда я отправился в однодневный поход на гору Г.Б. на юге Лусона. За неделю до этого я был там же с другом. Поскольку тропа довольно простая, мы решили не нанимать проводника. И вот – я в ночном походе, веду за собой пятерых коллег. Так как дорогу знал только я, я и был лидером группы. Спустя час пути мы услышали отчетливое «псст, псст, псст». Огляделись, думая, что это кто-то из местных (кое-где тропа проходила мимо хижин). Вскоре звук прекратился, и мы об этом забыли. А потом вышли на узкий участок тропы, зажатый между неглубокими обрывами. Как ведущий, я был полностью сосредоточен на дороге и не замечал, что коллеги отстали, пока один из них не спросил: «Эй, может посветишь прямо перед собой?» Я лишь остановился и подождал остальных. Позже, в лагере я спросил коллегу, зачем он это сказал. «Ну, – прошептал он, – ты шел так быстро, что я подумал, ты не заметил ребенка, стоящего прямо перед тобой».
• Мы с двумя друзьями возвращались с вершины горы Б. (тоже на юге Лусона), когда к нам подошел ребенок и спросил, может ли он проводить нас всего за 5 песо. На нем была синяя клетчатая рубашка и белые брюки. Он выглядел безупречно: одежда отутюжена, прическа в полном порядке. Мы знали тропу наизусть, поэтому отказывались. Но в конце концов согласились, решив, что он все равно пойдет за нами. Когда мы тронулись, ребенок вдруг остановился. Я окликнул его, но безуспешно: он просто стоял на месте. Мои спутники были очень напуганы. Тогда я сказал: «Ладно, стой там, если хочешь, но своих пяти песо не получишь!», и мы ушли. Позже я рассказал об этом другим альпинистам, и они предположили, что это, вероятно, был сын одного из гидов.
• Это очень популярная городская легенда о горе С., которую еще называют Дьявольской горой. Она повествует о паре, отправившейся в поход в полночь. Они заблудились, случайно свернув на необычную тропу. Несмотря на штормовую погоду и нулевую видимость, они продолжили путь. Дойдя до развилки, они свернули налево, хотя нужно было направо. Левая тропа была опасной, и они так и не добрались до лагеря. По словам местных, их не нашли до сих пор.
• Эта история связана с предыдущей и тоже произошла на горе С.: группа туристов с проводником шла по редко используемой тропе. По пути они миновали небольшую деревню, где старейшины посоветовали им продолжить путь, но оставить единственную в группе девушку в деревне. Те вежливо отказались. На полпути гид заявил, что дальше не пойдет. Будучи опытными туристами, они заплатили ему и двинулись сами, пока не уперлись в развилку. Пока они спорили, куда идти, на них наткнулась пара и посоветовала идти налево. Группа последовала за ними, хотя стемнело и начался дождь. Внезапно все их фонари погасли одновременно – но они все равно пытались идти за парой. Когда дождь стих и фонари снова заработали, пары уже не было, а один из участников группы поскользнулся и чуть не упал со склона.

DKmann: Я был в Гилской пустыне. Наша колонна из отдыхающих и рыбаков ехала по грунтовке от Могойона к Сноу-Лейк, когда мы заметили лесного рейнджера – он припарковался у обочины и заглядывал в кювет. Оказалось, какой-то идиот пытался развернуться и не учел, что на рыхлой породе тормозить тяжело: машина улетела с края и села на брюхо.

До ближайшего «официального кемпинга» были мили пути. Начало весны, ночи стоят чертовски холодные. Мы подогнали джип с лебедкой и начали вытягивать бедолагу. В этот момент с холма спускается белый парень в фиолетовом бархатном спортивном костюме. В руках палка, на поясе сумка, и этот костюм – больше ничего. Блондин, довольно тощий. Подходит к нам и говорит, что он немец и отлично проводит время. Мы глаз не могли отвести от этого костюма – настоящий сутенерский прикид.

Рейнджер сразу напрягся. Стал расспрашивать, где тот остановился и откуда пришел. Было около девяти утра, и чтобы оказаться в этой точке, парню пришлось бы идти пешком несколько часов. Немец только глупо улыбался и на все вопросы махал рукой в сторону другой горы.

Нам было смешно, но возник вопрос: как он выживает без воды и еды? На высоте полторы тысячи метров солнце палит нещадно, даже если на градуснике минусовая температура. Немец отказался от воды и любой другой помощи, просто перешел дорогу и скрылся в лесу. Рейнджер сказал, что не может его удерживать, раз тот выглядит адекватным. Пообещал позже проверить стоянки в той стороне.

Мы добрались до Сноу-Лейк и принялись выпивать, ну, чтобы рыба лучше ловилась… Вечером заглянул тот самый рейнджер и сообщил, что ни в одном лагере этого типа не видели. Он связывался по рации с коллегами – никто не сообщал о брошенных стоянках или пропавших туристах, и уж точно никто не встречал немца в фиолетовом бархатном костюме.

На следующий день тот рейнджер сдал смену, и его сменщик зашел проверить показания. Мы заверили его, что все так и было. Больше о том немце мы не слышали, но история вышла запоминающаяся.

toogonetoofast: Я не рейнджер, но мой дядя им был. Он всегда рассказывал историю о временах своей работы в Монтане. Он работал милях в десяти от города, то есть в глубоком лесу. Дядя вспоминал, как выехал на квадроцикле на вершину высокого холма, с которого открывался вид на долину. Среди деревьев была поляна, которую он разглядывал в бинокль. И увидел там пожилую женщину (лет 60 с лишним) в черном, окруженную шестью или восемью волками.

До нее было большое расстояние, но он начал кричать, сигналить и на всей скорости рванул вниз. Когда он добрался до поляны, там никого не было. Ни волков, ни женщины. Только серебряное кольцо с черным камнем посередине. Оно у него до сих пор!

throwaway8242930: У меня таких историй много, но поделюсь любимой.

Я работаю рейнджером в Лесной службе США почти пятнадцать лет, а это случилось года через три после начала службы. Нам начали поступать звонки о волке-одиночке в ошейнике, который крутился возле стоянок. Странно, ведь волки в тех краях – редкость, но поработав достаточно долго, понимаешь, что возможно все. К счастью, о агрессивном поведении не сообщали.

Я выехал со станции около полудня проверить места. Бродил часа три, пока не присел попить воды. Перекусил, собрался идти дальше, и тут в двадцати футах от меня, у кромки леса, показался он. Зверь выглядел дружелюбным, на шее ошейник – я свистнул, и он подошел. Вблизи стало ясно, что это не волк. Крупный, темный, но строение тела совсем другое. Хотя издалека спутать можно.

Я доложил по рации, что нашел собаку, но стоило мне сказать, что я ее забираю, как пес убежал. Словно заигрывал, проверяя, как долго я смогу за ним бежать – типичное собачье поведение. Я последовал за ним. Клянусь, эта игра в догонялки длилась минут пять, и мы все время бежали через лес. (Пожалуйста, не бегайте по лесу, если только досконально его не знаете). Наконец пес замедлился у ручья и начал кружить на одном месте среди камней. Я подошел ближе – сначала ничего не заметил, а потом увидел: кости, почти скрытые зарослями. Сразу вызвал группу для сбора останков. А когда вспомнил о псе, тот куда-то подевался. Тогда это было не в приоритете. Пес был мирный, я решил, что найдем его позже.

Останки опознали: подросток, причина смерти – самоубийство. Он числился пропавшим в этом районе еще до того, как я стал рейнджером, и надежды найти его уже не было.

Я говорил с его матерью по телефону. Она спросила, как я нашел ее сына. Я упомянул черную собаку. Наступила пауза, я подумал, что сказал что-то не то. Но когда я описал собаку, она тихо объяснила: ее сын впал в глубокую депрессию после смерти лучшего друга – того самого пса, который и привел меня к нему.

Остаток дня я провел в оцепенении. До сих пор до конца не верю, но я знаю, что это случилось.

DesertMermaid97: Не моя история, а отца-рейнджера. Как-то раз он был в лесу с напарником, им пришлось заночевать на полпути. Ночью они услышали шаги вокруг палатки, причем шагало много людей. А потом не меньше двадцати голосов разом закричали: «Убирайтесь!». Разумеется, они немедленно уехали и доложили об этом. На следующее утро полиция обыскала место и нашла четырех освежеванных животных, прибитых к деревьям вокруг их стоянки.

~

Хочешь погрузиться еще глубже? Читай оригинальный пост

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Была поздняя ночь пятницы, я лениво играл в шахматы на ноутбуке. Выкрутил сложность на максимум и буквально влип в экран, щурясь от яркого света в напряженной партии против робота. Не заметил, как наступило почти два ночи, но мне было плевать на это. Ноющая спина подсказывала, что я сижу так уже неприличное количество часов. Опять же, плевать.

Спустя, как мне показалось, целую вечность, бот меня уделал. Твою мать. Я убил почти час на эту партию.

Я встал из-за стола, и тут врубилась какая-то сраная реклама. На сайте с шахматами, после каждой партии крутили по два ролика подряд. Пока принцесса умоляла меня собрать пазл, чтобы спасти ее от злого короля, я пошел налить себе апельсинового сока, оставив ее восхищаться горой самоцветов, которые можно было бы заработать.

Когда вернулся, в комнате было тихо. Начался второй ролик, но без звука. Картинка была почти статичной. Темный фон, никаких пометок «спонсорский контент» или ссылок на магазин приложений. Только белые пиксельные буквы, мерцающие на градиенте, и фигура в капюшоне под ними.

Надпись гласила: НАЙДИ МОНСТРА В КОМНАТЕ!

Сев на стул, я приподнял брови от легкого любопытства. На фоне типичного рекламного мусора игра выглядела неожиданно интересно. Кнопки «пропустить через 5 секунд» не было, так что я решил немного поиграть, чтобы закрыть окно.

После нажатия кнопки «START» появилась пиксельная спальня в фэнтезийном стиле. Фэнтезийный антураж: каменные стены, кровать с балдахином, стол с круглым зеркалом и резной шкаф. Анимированные свечи отбрасывали тени, мимо пролетали крошечные летучие мыши. В углу отчетливо виднелся сгорбленный вампир в духе «Отеля Трансильвания». Я с улыбкой щелкнул по нему, и он исчез с характерным «пуфф!». Выскочило сообщение:

«Поздравляем! Вы спасли принцессу и нашли монстра. Продолжить.»

Снова никакой кнопки «пропустить». Пришлось играть дальше. Игра подкупала уютом и стилем анимации.

НАЙДИ МОНСТРА В КОМНАТЕ!

На этот раз – школьный класс с яркими партами и разбросанными игрушками. Стены в детских рисунках, сквозь жалюзи мягко пробивается солнце. Монстром оказался крошечный остроухий гном, который ухмылялся из-под стола. Выглядел он скорее мило, чем пугающе.

После клика послышался тонкий писк, и гном испарился.

Дальше был оборотень в розарии. Потом мумия в библиотеке. Рекламу нельзя было закрыть, но я не возражал – нужно было переключиться после того, как робот надрал мне задницу в шахматах.

Уровней через десять я понял, что сложность растет. Теперь монстры были наполовину спрятаны (под кроватями, за кустами или шторами), прятались в отражениях окон или в тенях. К 20-му уровню мне реально пришлось поднапрячься. Появилась подсказка: «Смотри на то, что выбивается из общей картины. Монстры предпочитают углы».

На 25-м уровне я застрял.

На картинке была гостиная: маленькая девочка и ее папа смотрят телевизор в темноте. Я обшарил взглядом всю комнату – ничего. Даже выкрутил яркость на мониторе, надеясь найти кого-то в тени.

Наконец удалось различить очертание ноги под диваном. Клик.

ОШИБКА! – вспыхнуло красным. Кружок появился на отце.

«Это и есть монстр! Он убил мать и спрятал ее под диван. Вы не смогли спасти дочь! Осталось жизней: 2/3».

Я откинулся на спинку стула, опешив. Черт, игра оказалась куда мрачнее, чем виделась поначалу. Недооценил. Нажал «Продолжить» – появилась ванная, где бабушка помогает ребенку одеться. Снова ничего не нашел и решил нажать на старушку наугад.

ОШИБКА! Кружок появился на вентиляционной решетке. Я прильнул к экрану, щурясь, и только тогда увидел бледное, одутловатое лицо. Оно выглядело пугающе реалистично по сравнению с пиксельной ванной. Фу, гадость.

«Вы не смогли спасти мальчика и его бабушку! Осталось жизней: 1/3».

Игра продолжилась. Мне удалось поймать следующего монстра – высокую тощую фигуру, почти сливающуюся с деревьями. Уровень 28: пригородная улица, залитая теплым светом фонарей. Монстра не видно. Я рассматривал картинку минут десять, пока не сдался и не кликнул наугад.

ОШИБКА! Кружок появился в темноте.

«Вы не смогли спасти молодого человека. Жизней осталось: 0/3.

Игра окончена. Повезет в следующий раз! Подсказка: если ты его не видишь, это не значит, что его здесь нет.»

Кнопки «играть снова» не было. Окно закрылось. Стало не по себе, но оригинальность игры и ее способность пробирать до костей приятно удивили.

Я вернулся к шахматам.

В субботу вечером ситуация была иной. Я гулял с друзьями и вернулся к своему одноэтажному дому в пригороде пьяным и пошатывающимся. Шел один по тихой улице прямо посередине дороги. В голове было идеально пусто, а холодный ночной воздух казался благословением. Шаг за шагом я приближался к дому.

Вдалеке показался неподвижный силуэт. Не мог понять, лицом он ко мне или спиной, но фигура была сгорбленной и как будто подергивалась. «Ну уж нет», – подумал я. Пусть я пьян, но не идиот. Пришлось свернуть налево и пойти в обход.

До дома получилось добраться целым, хотя ощущение чужого взгляда преследовало как бездомный пес. Я оставил его за дверью, но оно будто скреблось и выло под дверью всю ночь.

Воскресный вечер – снова шахматы. Скука смертная. В два часа ночи опять всплыла та реклама. Я даже обрадовался. На этот раз надпись гласила:

НАЙДИ МОНСТРА В КОМНАТЕ, ПОКА ОН НЕ НАШЕЛ ТЕБЯ!

Игра началась с 29-го уровня. Не знал, что она сохраняет прогресс. Сначала было легко, но теперь появился таймер. Чем сложнее уровень, тем меньше времени.

Метро. Я кликнул на бледного мужчину с широко раскрытыми глазами, сидящего рядом с маленькой девочкой.

«Верно! Вы спасли девочку от хищника».

В конце концов наступил момент, когда вообще было непонятно, куда тыкать. Проиграл раз, другой. Уровень 54: фасад одноэтажного дома. Я изучил каждый сантиметр и ничего не нашел, пока...

В одном из окон виднелся свет. Словно отражение. Силуэт.

«Ага. Попался».

Клик.

ОШИБКА! «Это игрок. А ВОТ монстр».

Кружок появился на другом окне. Там по-прежнему ничего не было видно. Пока щурился в монитор, на кухне что-то с грохотом упало. Я подскочил на месте, дыхание перехватило. Прошло несколько минут, прежде чем я смог снова вдохнуть. Внутри все похолодело.

Что за чертовщина?

«Игра окончена. Повезет в следующий раз! Подсказка: чем больше ты находишь, тем лучше он прячется.»

– Да ну его нахер, – вслух сказал я и пошел на кухню проверить, что там упало. 

Знаю, что вы скажете: «Зачем идти проверять? Поведение тупого героя из ужастика». Но не сидеть же просто в комнате. Найди его, пока он не нашел тебя, так?

На кухне никого. В комнатах тоже. Знаю, знаю. Глупо было искать.

Я лег спать, закрыв дверь в спальню. Каждый уголок в доме проверен. Никого.

Подсказка: если ты его не видишь, это не значит, что его здесь нет.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Та ночь прошла спокойно. Я убедился, что все двери не заперты, выключил свет в 23:25 и отказался отвечать на звонки. Спал крепко, без странных снов. Вообще без снов. Это была по-настоящему спокойная ночь. Я так хорошо не спал уже много лет. И несмотря на сложившуюся ситуацию, проснулся с надеждой. Надеждой на то, что смогу пережить эту бурю и продержаться до конца недели. Я даже смог дописать кое-что для книги. Немного, но этого хватило для вдохновения.

Однако следующая ночь прошла не так гладко.

2:12

Я проснулся без всякой причины. Пытаясь снова заснуть, закрыл глаза и позволил мыслям блуждать. Я думал о своей книге и о том, что скоро наступит дедлайн. Думал о том, что рано или поздно мне придется покинуть остров. Вскоре я вспомнил о Шарлотте и Лесли. Образ нашей некогда счастливой семьи навсегда запечатлелся в моем разбитом сердце. На глаза навернулись слезы, но что-то отвлекло меня от грустных мыслей. Звук. Шаги.

Я открыл глаза и резко сел в кровати. Шаги стихли прямо за дверью. С замиранием сердца я встал с кровати, глубоко вздохнул и на цыпочках подошел к двери. Повернул ручку, открыл дверь и оказался в прихожей. Помня о правиле № 5, я закрыл дверь и снова открыл ее. Теперь передо мной была гостиная. Дальше шла ванная. Затем – коридор.

Снова тот же коридор.

Вдалеке я услышал щелчок замка двери в номере 371. Из-за двери вышла высокая тень. Длина коридора сначала сокращаться. Фигура преодолела разделявшее нас расстояние за считанные секунды. К счастью, желание жить пересилило страх, который сковал меня по рукам и ногам. Я успел захлопнуть дверь, и это спасло меня от неминуемой гибели. А когда снова открыл ее, обычный коридор ведущий к спальне, был на месте.

3:47

Я только начал снова засыпать, как раздались голоса.

– Эй, Джек. Как тебе у нас?

Я испугался, но вспомнил правило № 6 и последовал ему. Голоса были безобидными, и я не должен был с ними разговаривать.

– Что случилось, Джек? Зациклился на правилах Гаррета? Это же скучно.

Голос стал громче. Я закрыл глаза и спрятался под одеялом.

– Не прячься, Джек. Мы тебя не тронем. Честно.

Снова послышались шаги за дверью. Затем остановились.

– Он здесь, Джек. Я могу подсказать, как его прогнать. Но ты должен поговорить со мной.

Дверь скрипнула и открылась. Шаги приблизились к кровати.

– Он сейчас наклонился над тобой. Я могу заставить его уйти. Просто скажи хоть слово.

Я не мог поддаться. Нужно было соблюдать правила. Но вдруг одеяло кто-то потянул. Мое сердце едва не остановилось.

– ПРОСНИСЬ, ДЖЕК!

Я резко сел. Комната была пустой, дверь закрыта. Это был сон. Но это не объясняло отпечаток руки на краю кровати. Кто бы это ни сделал, я должен был вынести эту пытку. Всего одна неделя. Ты справишься, Джек. В памяти всплыло лицо Лесли, и я неожиданно разрыдался. Тебе приходилось переживать и худшее.

***

Следующие несколько ночей прошли без серьезных происшествий. Бывали тревожные моменты, но я научился справляться со случайными голосами и тем, что комнаты иногда менялись местами. Я полностью игнорировал стук в входную дверь, чтобы не повторилась история с Хэнком. Но шестая ночь оказалась самой ужасной.

Некоторые вещи не меняются.

***

Над океаном нависли темные тучи, волны с грохотом обрушивались на остров. Как и в ту ночь, когда убили Лесли, я с головой погрузился в работу над книгой – настолько, что ничто на свете не могло меня отвлечь. Даже после всего, что произошло в доме, я каким-то образом смог закончить книгу. Возможно, меня вдохновило потрясение. Страх превратился в сосредоточенность, и я обрел ясность ума. Когда все было сказано и сделано, а редактирование завершено, меня ждало ужасное открытие.

На часах было 23:24.

Сердце ушло в пятки, когда я метался по дому, выключая свет и опрокидывая мебель. Вернувшись в спальню, чтобы выключить последнюю лампу на столе, я снова посмотрел на телефон. Эти цифры навсегда врезались мне в память. 

23:26

Я выключил свет, молясь, что телефон ошибается и время еще есть.

23:27

Дверь спальни с грохотом захлопнулась за моей спиной. Я дернул за ручку и навалился на дверь всем весом, но она не поддалась. Из-под кровати вырвался клубящийся черный вихрь дыма. Он мгновенно окутал пол и начал подниматься, заполняя всю комнату. Я не собирался ждать, пока тьма поглотит меня, поэтому бросился к окну, разбил стекло и упал спиной на кусты внизу. От удара у меня перехватило дыхание. Через мгновение я потерял сознание.

23:38

Мне приснился сон. Я знал, что это именно сон, а не проделки дома, потому что видел его много раз.

Место действия – школа моей дочери. Прозвенел звонок, и дети толпой выбежали на улицу, радуясь, что учебный день закончился и они могут увидеться с родителями. Последней вышла Лесли, оставшись одна.

– Папа? Где ты?

Ее глаза метались из стороны в сторону. Я пытался позвать ее, но, как и в тот день, меня не было рядом. Во сне я был лишь наблюдателем, вынужденным смотреть, как передо мной разворачивается этот ужас.

Лесли ждала долгих пятнадцать минут, а потом пошла домой. Я наблюдал всю дорогу: бедная девочка, одна на холоде. А потом случилось это. Слезы застилали мне глаза.Машину занесло в сторону и в зимнем воздухе раздался душераздирающий крик этой прекрасной юной девушки.

23:56

Я очнулся на земле, вся в слезах и битом стекле. Океанские волны бились о стены. Нельзя было терять ни минуты. Без телефона я не знал, который час, но, скорее всего, близилась полночь. Еще одно нарушенное правило только усугубило бы ситуацию. Я бросился к входной двери, открыл ее и тут же захлопнул за собой, отчасти радуясь, что вернулся в дом, но в то же время испытывая ужас. Последующие события лишь усилили мои страдания.

00:05

Мне удалось открыть дверь спальни и забрать телефон. К счастью, дым рассеялся.. Вернувшись в гостиную, я словно разбился – как стекло под окном. На диване, где раньше сидел Хэнк, сидела Лесли.

Моя Лесли.

Я спустился на нижнюю ступеньку и чуть не упал на колени, едва не забыв при этом, как дышать. Она была... все та же. Точно такая же. Все до мельчайших деталей осталось таким же, как в тот день, когда я видел ее в последний раз. Как такое возможно?

– Привет, папочка.

Ее голос вызвал во мне волну эмоций, сильнее всего, что я когда-либо испытывал. Неужели это она? Неужели это моя драгоценная Лесли, вернувшаяся к жизни? Наверняка это не дело рук дома. Или?...

– Милая… это ты? Правда ты?

Она посмотрела на меня невинными глазами.

– Да, папочка. Это я.

Я подбежал и обнял ее, заливаясь слезами.

– О, Лесли… милая, я так по тебе скучал.

Я отстранился, чтобы лучше ее рассмотреть. И тогда увидел это. На мгновение между морганиями ее глаза стали сплошной черной бездной.

Это была не моя Лесли.

Я тут же отпрянул.

– Что случилось, папочка?

Я продолжал пятиться к лестнице.

– Ты не настоящая. Это все не настоящее. Мы тебя похоронили.

Ее следующие слова заставили меня замереть.

– Нет, папочка. Это ты меня похоронил.

Наши взгляды встретились.

– Ты убил меня. ЭТО ИЗ-ЗА ТЕБЯ Я УМЕРЛА.

Прежде чем ответить, я с трудом перевел дыхание.

– Ты права. Я был ужасным отцом и заслуживаю каждой минуты мучений, которые мне устраивает этот дом. Если я выберусь отсюда, я впервые приду к твоей могиле и скажу, как мне жаль… и как сильно я по тебе скучал. Ни дня не проходит, чтобы чувство вины не разъедало меня изнутри. – Я сглотнул ком в горле и вытер слезы. Она смотрела на меня, склонив голову набок. – Но ты не она.

Я бросился вверх по лестнице. Пронзительный крик Лесли разнесся по дому, и от этого звука одновременно разбились все окна. В спальне я захлопнул дверь, сполз по ней на пол и сел, полностью опустошенный.

Я достал телефон и набрал номер Джессики. После двух гудков она ответила.

– Что на этот раз? Только не говори, что снова нарушил правило.

– Джессика, кажется, я сегодня умру.

Ее возмущение сменилось беспокойством.

– Джек, что ты сделал? Что там происходит?

– Я больше не могу бороться. Это уже слишком.

Как бы мне ни хотелось жить, я чувствовал, что сдаюсь. Я даже не знаю, зачем я ей позвонил. Она ничем не могла помочь. На часах было уже за полночь. Шторм снаружи разрушал дом. Скоро меня унесет в море, и я больше никогда не вернусь.

– Подожди, Джек. Я скоро буду.

Щелчок.

Она не приедет. Даже если бы паромы ходили так поздно, они бы не осмелились выходить в море в такую бурю. Конец был близок, я это чувствовал.

1:13

Долго я погружался в жалость к себе, пока не раздался стук в парадную дверь.

Джессика? Нет… невозможно.

Я осторожно вышел из спальни и медленно спустился по лестнице в гостиную. На улице бушевала гроза, по дому гулял ветер. Дойдя до последней ступеньки, я понял, что путь свободен. Призрака Лесли нигде не было видно.

Как можно быстрее, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, я подошел к двери и открыл ее. За ней стояла красивая женщина лет тридцати с небольшим, с черными волосами, персиковой кожей и изящными веснушками по обеим сторонам носа.

– Джессика? – спросил я.

– А кто же еще?

Ее голос и дерзкое поведение красноречиво ответили на мой вопрос. Я отошел в сторону, и она ворвалась в дом, явно расстроенная. Я закрыл за ней дверь, стараясь не запереть ее, чтобы не нарушить еще одно правило. Меня пугали не столько сверхъестественные последствия, сколько ярость Джессики..

– Ты меня серьезно напугал, Джек. Что ты натворил?

Не успел я ответить, как из-за дивана появилась маленькая фигурка. Это была Лесли. Джессика проследила за моим взглядом и посмотрела в другой конец комнаты.

– Джек… кто это?

– Моя дочь.

– Я не знала, что она здесь с тобой.

– Ты не понимаешь. Моя дочь умерла два года назад.

Джессика попятилась к двери.

– Понятно.

Как и в прошлый раз, Лесли издала ужасный вопль, который разнесся по всему дому. Он был громче, чем раньше. Намного громче. Джессика повернулась ко мне, и мы оба закрыли уши руками.

– Джек! Нам нужно убираться отсюда! Следуй за мной!

Мы промчались мимо Лесли и взбежали по лестнице в спальню.

Джессика закрыла дверь и снова открыла. Мимо. Она продолжала в том же духе, открывая двери в разные комнаты дома. В какой-то момент с той стороны появилась гостиная. Джессика быстро захлопнула ее, прежде чем Лесли успела войти. 

Наконец дверь вела в коридор.

Тот самый коридор.

Девушка схватила меня за запястье.

– Пойдем.

Я вырвал руку.

– Ты с ума сошла? Я там был и не собираюсь возвращаться. Ты вообще видела комнату 371?

Джессика издала один из своих фирменных вздохов.

– Да, я все знаю. Если мы доберемся туда, куда нужно, раньше, чем нас заметят, все будет в порядке. А теперь пошли! У нас мало времени.

Неохотно я подчинился ее приказу. Мне не хотелось снова идти по этому зловещему коридору, но совет Джессики меня еще ни разу не подвел. Кроме того, всего час назад я был готов умереть. Что бы меня там ни ждало, это не могло быть хуже, чем увидеть свою воскресшую мертвую дочь.

– Ладно. Я готов.

1:36

Идя в ногу, шаг в шаг, мы скрылись в темном коридоре, и дверь спальни закрылась за нами. 

– Куда мы идем? Здесь ни одна дверь не открывается. – шепотом сказал я.

Она ответила без колебаний.

– Да, есть такое.

Потребовалось некоторое время, чтобы это осознание дошло до меня.

– Нет, Джессика! Ты серьезно? Я не могу войти в эту комнату. Там живет что-то ужасное!

Джессика повернулась ко мне и положила руки на мои щеки и посмотрела в глаза с искренней добротой. Меня ошеломила эта неожиданная близость.

– Джек, тебе нужно успокоиться. Просто доверься мне. Все будет хорошо. Обещаю.

Объяснения были довольно расплывчатыми. Тем не менее это меня успокоило. Не могу объяснить почему, но я был вынужден ей поверить. В Джессике было что-то такое, что мне очень нравилось. От нее исходило тепло. Заразительная, умиротворяющая сила.

1:42 

Мы подошли к двери. Вот и все. Момент истины. Я уже собирался открыть ее, но Джессика отдернула мою руку.

– Чтобы все получилось, нужно постучать три раза. Ни больше ни меньше.

Кивнув в знак согласия, я поднял руку и постучал ровно три раза. Глубокое волнение охватило меня, страх нарастал. Через несколько мгновений дверь открылась, и я увидел темную фигуру. Она отошла в сторону и жестом пригласила нас войти. Ища одобрения, я посмотрел на Джессику. Она кивнула и вошла вслед за мной.

Существо тихо закрыло за нами дверь. Затем оно подошло к тому месту, где мы стояли, и... изменилось. Его темная форма стала светлой, осветив всю комнату. Мы оказались в спальне. Только не совсем такой, как раньше. Что-то было не так. Я не мог понять, что именно. Просто чувствовал... что-то чужеродное.

Затем яркая фигура уменьшилась до светящегося шара и уплыла прочь, просочившись сквозь одну из стен, оставив нас наедине. В окно лился лунный свет. Стекло не было разбито. Снаружи не было бури. Все было в первозданном виде.

– Джессика, что только что произошло?

– Это безопасное место в доме. Запасной вариант на случай, если будет нарушено слишком много правил.

Девушка заметила непонимание в моих глазах.

– Это копия спальни, какой она была незадолго до того, как все пошло наперекосяк. Момент, застывший во времени, в котором мы можем задержаться ненадолго. На рассвете все вернется на круги своя

– Почему ты не рассказала об этом месте раньше?

– Честно говоря, это рискованный шаг. Тень – непостоянное существо. Когда входишь в Комнату 371, вероятность того, что она примет, составляет всего 50 %. В противном случае ты обречен.

Я не мог в это поверить.

– Ты хочешь сказать, что мы могли погибнуть? Ты рисковала нашими жизнями ради 50-процентного шанса на успех?.

Она подошла ко мне и снова обхватила мое лицо руками.

– Джек, мы в безопасности. Не нужно злиться. Расслабься. Мы бы все равно погибли от рук этого дома. Это был наш единственный шанс.

Она была права. Честно говоря, я был рад, что она здесь. Без нее я бы точно погиб.

3:17

Джессика провела некоторое время за чтением моей рукописи. Я пересказывал некоторые сцены, чтобы она могла пропустить самые нудные отрывки и закончить до сна.

– Джек, это прекрасно.

У меня не было такой уверенности. Может быть, я слишком много вложил в эту книгу. Может быть, кровь, которой я залил страницы, затмила смысл. Кто в здравом уме захочет пройти через мое отчаяние, чтобы добраться до истории, в которую я сам не до конца верил?

– Это ведь про тебя, Джек, да? Это твоя жизнь с того момента, как умерла твоя дочь, и до сегодняшнего дня.

Я почувствовал, что теряю самообладание.

– Я устал, Джессика. Думаю, на сегодня хватит..

Слегка улыбнувшись, я подошел к кровати и лег. К моему удивлению, она легла рядом и положила руку мне на грудь.

– Все в порядке, Джек. Я никогда не теряла детей, поэтому не могу представить, с чем тебе приходится иметь дело. Я знаю, что все уже никогда не будет как прежде. Но это не значит, что нужно сдаваться. Разве этого хотела бы твоя дочь?

Сдерживать слезы больше не было сил.

– Ты не понимаешь, Джессика. Я несу ответственность. Она ждала меня, когда это случилось. Я был ее отцом, но не был рядом, когда она нуждалась во мне.

Джессика ничего не ответила. 

Я рыдал до тех пор, пока во мне не осталось сил. 

– Почему здесь такое происходит? - спросил я, немного успокоившись.

– Честно говоря, я не знаю.

Мы повернулись друг к другу. Ее тепло снова окутало меня, приглашая прильнуть к нему. Наши губы встретились, вспыхнуло сильное чувство. Ничего подобного я раньше не испытывал. Мрачная, спокойная энергия наполнила воздух и окутала комнату.

В череде событий, которые я, вероятно, никогда до конца не пойму, мы с Джессикой занялись любовью.

5:32

Джессика уснула в моих объятьях. Я не спал, впервые за много лет чувствуя себя счастливым. И тут знакомый бестелесный голос зазвучал у меня в голове, отравляя сознание.

– То, что ты чувствуешь, ненастоящее.

К этому моменту я уже слишком хорошо знал эти голоса и их повадки. Я проигнорировал их.

– Она так поступает со всеми жильцами. Она соблазнительница.

Мне хотелось ответить, но разговаривать было запрещено. Я не мог нарушить правила так близко к финишу.

– Входить разрешено только двоим, Джек. Двоим. Очень простое правило.

Какое отношение это имеет ко всему остальному? Что задумал этот голос? Джессика была одной из двух. Несмотря на волнение, я продолжал держать язык за зубами.

– Всегда спрашивай фамилию.

На мгновение я замер, осознав, что произошло. Я ахнул. Правило действительно было нарушено.

Я подпрыгнул и отпрянул в угол комнаты. Джессика стояла рядом с кроватью. Я даже не заметил, как она встала.

– Джек, ты в порядке?

Я тяжело дышал. Было сложно сформулировать вопрос в корректной форме.

– Джессика... это действительно ты? Это... какая у тебя фамилия?

Свет померк на ее лице. Пустые глаза пронзили меня насквозь. Я сполз на пол. Прошло много времени в тишине, прежде чем что-то изменилось. Прежде чем она изменилась.

5:51

Лицо Джессики исказилось. Ее глаза стали огромными, налились кровью. Она бросилась на меня. Мне удалось увернуться. Я потянулся к ручке, но она не повернулась. Новая форма Джессики заговорила. Металлический булькающий звук эхом отразился от стен.

– Похоже, ты застрял тут со мной, Джек.

Нечто снова бросилось на меня. Я нырнул под кровать, чтобы оно меня не достало. Джессика, или то что себя за нее выдавало, ходила вокруг кровати, как хищник, кружащий вокруг добычи. Теперь это был лишь вопрос времени.

Я закрыл глаза и подумал о Шарлотте с Лесли, играющих в снегу, последний раз когда я видел их вместе. Это, возможно, была моя последняя мысль. Самая прекрасная мысль, которая может прийти в голову перед смертью. По крайней мере, теперь я снова смогу быть с ней.

Болезненный вскрик Джессики отвлек меня. Свет в комнате изменился. Я выполз из-под кровати и увидел, что она корчится в углу. За окном поднималось солнце. Это был шанс.

Подбежав к Джессике, я схватил ее за шею и прижал к окну. Она сопротивлялась, но была слишком слаба, чтобы вырваться. Ее кожа плавилась, стекая на пол, как свечной воск. Волосы сгорели дотла. Я вглядывался в ее глаза в поисках хоть капли человечности, чего-то, что могло бы убедить меня пощадить ее, ведь она так много для меня значила. Но ничего. Только злоба. В тот момент я искренне пожалел, что она не настоящая.

– Прощай, Джессика.

Со всей силы, на которую я был способен, я выбросил ее в окно. Тело девушки рассыпалось, не успев коснуться земли. Ветер унес ее прах в бескрайние просторы океана.

Ее не стало.

***

В доме стояла тишина. Шли часы. Срок аренды подходил к концу, а я сидел в гостиной, размышляя о событиях прошедшей недели. Как ни странно, я смирился со смертью Лесли. Чувство вины никуда не делось, но я понял, что теперь могу двигаться дальше, освободившись от оков, которые когда-то сковывали меня.

ТУК-ТУК

Открыв дверь, я впустил Гаррета.

– Паром ждет!

Я кивнул. Мне не терпелось уехать, но сначала я хотел кое-что у него спросить.

– Гаррет, что это за место?

Мужчина ухмыльнулся.

– На ум приходит много слов. Аномалия, портал, невозможность. Лично я думаю, что это зеркало, которое показывает нам самих себя такими, какими мы никогда не могли себе представить. Место, где пересекаются наше прошлое и настоящее. Возможно, подходящее слово для этого - завершенность.

Я улыбнулся.

– Возможно, вы на что-то намекаете, Гаррет.

– Кто знает? Значит, вы оставите хороший отзыв?

Я усмехнулся.

– Знаете… Я сделаю это прямо сейчас.

Я открыл приложение и перешел к объявлению. Пока я просматривал информацию, кое-что привлекло мое внимание.

Время выезда: 12:00

Я посмотрел на часы в верхней части экрана телефона. В этот момент время  сменилось с 11:59 на 12:00. Я впустил кого-то до истечения времени, а значит, нарушил правило. В голове всплыла заметка в конце списка, и меня охватил ужас.

Я приеду за тобой, но только когда закончится срок аренды. Ни минутой раньше...

Это был не Гаррет.

Я поднял глаза и увидел, что он стоит прямо передо мной.

– Что-то случилось, Джек?

Я бросил все вещи и со всех ног побежал к причалу. Паром только что прибыл, и настоящий Гарретт, стоявший на борту, жестом намекал, чтобы я поторопился. Поднявшись на борт, я обернулся и в последний раз посмотрел на дом.

В окне стоял силуэт и махал на прощание.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Давно хотел почитать Алексея Поляринова, так как слышал, что автор пишет интересную фантастику. Я решил начать с романа «Риф». По описанию думал, что это будет мистика, но с элементами фэнтези. Что-то типа работ Стивена Кинга. Только оказалось, что роман в жанре триллера. В любом случае, думал больше читать обычную прозу, чтобы не замыкаться только в фантастике. Иногда такое будет появляться в моём блоге.

У произведения есть как хорошие, так и плохие моменты. Начну с хорошего. Это повествование от лица трёх героинь: Киры, Тани и Ли. Мне больше понравилась Ли. В её главах больше всего виден рост персонажа. Хотя и другие не отстают. Наверное, я распределил бы в таком порядке: Ли, Кира и Таня. Второе хорошее в книге — это то, что автор умеет завлекать, правда интересно, что будет дальше. Хотя текст мне показался немного суховатым. Как раз бы побольше расписать действия, как у того же Стивена Кинга. Также хотел бы обратить внимание на углубление в тему сект. Видно, что Алексей Поляринов разобрался в этом и перенёс на страницы романа.

Отдельно хочу выделить главного злодея. Это харизматичный учёный, который манипулирует людьми, чтобы чувствовать себя значимым в этом мире. Понятна его мотивация и зачем он совершал те или иные поступки в отношении своих жертв. В этом плане прописан хорошо.

А вот неудачное — это то, как сказал выше, суховатость текста. Ещё очень не понравились последние главы. Это моё субъективное мнение. Не люблю, когда идёт копание в сознании героев и не понимаешь, что происходит в реальности. По-настоящему это было или глюк главного героя? Может, кому-то это понравится, но мне точно нет.

В заключение скажу, что при прочтении романа всё-таки получил удовольствие. Интересно будет почитать и другие работы Алексея Поляринова. А «Риф» подойдёт тем, кто любит динамичные триллеры с детективной составляющей и отсылками на научные труды про секты и первобытное мышление. Если вам интересно, как работают манипуляции, гипноз и другие приёмы в различных сектах, то роман вас зацепит.

Я замер на месте, пораженный увиденным. Фотографии и близко не передавали реальной красоты. Передо мной стоял большой, но уютный дом на уединенном островке неподалеку от Кейп-Код. Крошечный клочок земли без признаков жизни – только коттедж и маяк, видневшийся на горизонте. Объект был отмечен как AirBnB Plus, и неделя проживания обошлась чуть больше чем в 3000 долларов. Дорого, но оно того стоило. Лучшего места, чтобы проветрить голову и закончить роман, не придумать.

Я бодро прошел по каменной дорожке ко входной двери, взялся за ручку, уже мысленно расписывая финальные главы. Это должна была быть уже вторая книга. Издатель месяцами подгонял меня, требуя материал. И вот  я получил идеальные условия, чтобы поставить точку в этом начинании.

Открыв дверь, я опешил.

– Здравствуйте!

Я едва не подпрыгнул. В доме находился мужчина. Лет под шестьдесят, среднего телосложения, с седыми усами. Потребовалась секунда, чтобы сопоставить лицо с фотографией из профиля. Передо мной стоял Гаррет - владелец дома.

– Простите, Гаррет. Вы меня напугали. Я не ожидал, что здесь кто-то будет.

Он улыбнулся.

– Я встречаю всех гостей. Вы – мой хлеб. Проходите. Нам нужно обсудить кое-что важное.

Мы сели в гостиной друг напротив друга, по разные стороны длинного журнального столика. Гаррет продолжал улыбаться.

– Итак… о чем вы хотели поговорить?

Мужчина достал из пиджака сложенный лист бумаги и подвинул ко мне. Края были потерты, на ощупь бумага напоминала плотный холст. Я начал разворачивать лист, но он остановил меня.

– Не сейчас. У вас еще будет время. Просто послушайте.

Я кивнул.

– Этот дом принадлежит моей семье уже несколько поколений. Проживание здесь может стать наградой. А может – кошмаром, если проявить неосторожность.

– Да ладно вам, Гаррет. Только не говорите, что дом с привидениями.

Я усмехнулся. Он – нет.

– На этом листе правила. Вы обязаны соблюдать каждое. Без исключений. Тогда отдых будет приятным.

С этими словами он поднялся и направился к двери.

– Следуйте правилам, Джек. Иначе вас могут ждать неприятности.

Когда мужчина ушел, я развернул лист. Я ожидал стандартных условий: без животных, без перепланировок, убирайте за собой и все в таком духе. Но нет. Там был список правил, которые лишь усугубили странность нашего знакомства.

1. Не включать свет после 23:25.
2. Не отвечать на телефон. Звонящим нельзя доверять.
3. В дом допускаются только двое: Хэнк Пенстон и Джессика Ковенвуд. Обязательно спрашивать фамилию.
4. Не выходить из дома после полуночи до рассвета.
5. Если комната изменила расположение, закройте дверь и попробуйте снова. Выходить только после восстановления связи.
6. Голоса безвредны. Не вступать с ними в разговор.
7. Никогда не запирать двери.
8. В случае проблем звонить Джессике Ковенвуд по номеру ***-0371. Это единственный надежный звонок. Использовать можно только один раз за весь срок аренды.

Внизу страницы была последняя заметка:

Я приеду забрать вас только по окончании срока аренды. Ни минутой раньше. Покинуть дом до этого нельзя.

Пока я сидел и размышлял над списком, все стало ясно. Гаррет - сумасшедший. Либо так, либо это была неудачная попытка пошутить. В любом случае я махнул рукой на нашу встречу и список правил и положил бумагу на кофейный столик, где она и пролежала до конца вечера.

***

Большую часть первой ночи я провел спокойно. Из шести последних глав романа, которые нужно было дописать, получилось поработать над двумя. По крайней мере, над черновиками. Но впереди меня ждало еще много работы. Последние дни на острове мне предстояло посвятить вычитке всей рукописи и устранению нестыковок в повествовании, прежде чем отправить ее редактору. Тем не менее, учитывая все обстоятельства, две главы за ночь - неплохой результат.

Я посмотрел на телефон. 00:18. Настольная лампа мигала.

– Уже позднее 23:25, Гаррет. Поэтому я должен был выключить свет? Чтобы он не мигал?

Я усмехнулся. Вспомнил четвертое правило “не выходить после полуночи” и, спустился вниз, открыл дверь и вышел наружу.

Продолжая посмеиваться про себя, я спустился вниз, открыл входную дверь и вышел в ночь. Вид был потрясающий. Звездное небо над Кейп-Кодом, и один величественный маяк, устремленный ввысь, словно прорезал его насквозь. От этого зрелища захватывало дух, и оно стоило того, чтобы получить аванс за книгу.

– Гаррет, чем объясняется это правило? Чтобы я не наслаждался видом?

Я вернулся в дом. И запер дверь.

– Упс. Еще одно правило нарушено.

С этими словами я поднялся в спальню и погрузился в блаженный сон, как только тело коснулось простыней. Сон оказался недолгим.

3:27

Я проснулся от оглушительного стука в парадную дверь. С трудом, пошатываясь, встал с кровати. Почти как во сне спустился вниз и открыл дверь. На небе не было ни одной звезды. Их свет сменился густым туманом, окутавшим океан. Вода и воздух застыли на месте. И никого.

Я закрыл дверь и вернулся в постель, уверенный, что услышанные звуки были остатками сна, наложившимися на реальность. Упал на кровать и снова провалился в сон…

4:42

И снова проснулся, вывалившись из дресвы, в которой сдавал роман в издательство. По какой-то причине в этом сне Гаррет был моим начальником. Он поднес рукопись к моему лицу и перелистнул страницы. Пустые.

– Здесь ничего нет, Джек. Столько времени прошло, а результата ноль.

Он продолжал листать, пока не остановился где-то посередине. В отличие от других страниц, здесь был текст. Слова были знакомы, но написаны не мной. Страница пестрела правилами Гаррета, с бумаги медленно стекали чернильные капли. Вскоре и его тело растворилось в полу.

– Вам следовало соблюдать правила, Джек…

Сердце бешено заколотилось, и я сел в кровати. В ушах стоял шелест переворачиваемых страниц, но это был не отголосок кошмара. На столе лежала рукопись, листы бумаги бешено трепыхались. Сердце едва не остановилось, когда я почувствовал, что в комнате похолодало. Окно осталось открытым. Просто ветер.

С облегчением я закрыл его и снова лег спать.

5:19

На этот раз меня разбудил не звук. Вместо него меня позвала сама природа, приглашая совершить ночной поход в туалет. К сожалению, это оказалось непростой задачей. Открыв дверь спальни, я увидел картину, от которой по спине побежали мурашки.

Коридор. Заметьте, не тот, который должен был там быть. Совершенно другой. Узким, едва ли вмещающим одного человека. И очень длинным. Как будто длиннее самого здания. По обеим сторонам тянулось множество дверей. Определенно больше, чем комнат, о которых я знал. Это было совершенно необъяснимо.

Я протер глаза. Коридор никуда не делся. На мгновение я задумался, не сплю ли, но быстро отбросил эту мысль, уверенный, что могу отличить реальность от фантазии. Но если это не сон, то что тогда?

С некоторой опаской я ступил в узкую прихожую. Подергал все двери по пути, но все они были заперты. На полпути раздался душераздирающий скрип. Я обернулся и увидел, что дверь в спальню захлопнулась. Подбежав к ней, я попытался повернуть ручку, но тщетно.

Не имея особого выбора, я пошел дальше по коридору. В конце оказалась дверь, отличающаяся от остальных. На ней висела табличка с номером, как в отеле. 371. Ручка повернулась без сопротивления, и я осторожно толкнул дверь.

Внутри не было света. Тем не менее я разглядел что-то, стоявшее в центре комнаты лицом ко мне. Темная фигура, чуть более темная, чем окружавшая ее чернота. Она была высокой. Выше любого человека. Мне хотелось закрыть дверь и убежать, но страх сковал тело, не давая пошевелиться.

Дыхание сбилось, а сердце забилось чаще, когда фигура сделала шаг в мою сторону. В мгновение ока она оказалась рядом со мной. И все погрузилось во тьму.

***

Открыв глаза, я увидел, что в комнату льется солнечный свет. Я снова был в постели. Странно. Каждая клеточка моего тела говорила, что это был не сон, но разум предпочитал обратное. Мне ничего не оставалось, кроме как смириться с тем, что меня мучают яркие ночные кошмары из-за приближающегося дедлайна. В голову пришла мысль, что чем быстрее закончу книгу, тем быстрее они исчезнут. Объяснение так себе, но другого у меня не было.

Телефон зазвонил на прикроватной тумбочке. Я знал, кто это, но из-за горящих сроков не мог позволить себе отвлекаться. Дождался, когда звонок прекратится, встал с кровати и начал новый день.

***

Первые несколько часов после пробуждения прошли продуктивно. Я успел написать больше половины следующей главы и доработать некоторые детали в другой части книги. Однако процесс прервал стук в дверь. В отличие от прошлой ночи, на пороге стоял человек. Мужчина.

– Могу помочь? – спросил я.

– Вообще-то я надеялся, что это я смогу вам помочь. Меня зовут Хэнк. Я слесарь с материка. Гаррет послал меня проверить замки на всех дверях.

Я на мгновение задумался, а потом взял со столика список правил.

– Вы есть в списке.

– Замечательно! Можно войти?

– Да, конечно. Заходите.

Хэнк переступил порог и вздохнул. Повисла долгая пауза, прежде чем он снова заговорил.

– Какое чудесное место. Не терпится вцепиться зубами в работу.

После этого он неторопливо поднялся наверх. Я сел на диван и продолжил писать, надеясь, что творческий прорыв меня не покинул.

Прошел час. Затем еще один. Я успел сделать кое-какую работу, но что-то не давало покоя. Я знал, что работа слесаря не самая шумная, но все же ожидал услышать хоть какую-то возню сверху. Отдаленный звук ключей, скребущих по внутренним механизмам замков. Но нет, стояла тишина.

Тогда я задумался, зачем Хэнк вообще здесь. Для аренды это было совсем нетипично, особенно на уединенном острове.

Я снова пробежал глазами список. Две вещи бросились в глаза. 

Правило №7: никогда не запирать двери. 

Даже если Гаррет не в себе, очевидно, что он не хотел, чтобы двери запирали. Тогда зачем присылать слесаря? Кто вообще стал бы сюда вламываться? И второе, конец правила №3: спрашивать фамилии. Что-то не сходилось, и в этом лучше разобраться.

– Хэнк! – крикнул я, надеясь привлечь его внимание.

Ответа не последовало.

– Хэнк, не могли бы вы спуститься?

Никакой реакции. Только тишина. Пора проверить самому.

К моему ужасу, второй этаж оказался совершенно пустым. Я обыскал каждую комнату, каждый уголок – безрезультатно. Хэнка нигде не было. Это не поддавалось объяснению. Как человек мог просто взять и исчезнуть?

Я вернулся на первый этаж. Хэнк сидел на диване и просматривал мою рукопись. Он никак не мог проскользнуть мимо меня.

– Слушай, это довольно неплохо. Интересно, чем все закончится. Подскажи, Джек: будет счастливый финал или герой поддастся своим демонам?

Я застыл у подножия лестницы.

– Хэнк, – спросил я, – какая у вас фамилия?

Под его носом расплылась ухмылка.

– Реден. Хэнк Реден. А что?

Я опустил взгляд на список в руке. Пенстон. Его фамилия должна была быть Хэнк Пенстон.

– Да так. Просто любопытно. Слушайте, не могли бы вы бросить мне мой телефон?

Хэнк посмотрел на гаджет на журнальном столике. Прошло несколько секунд, прежде чем он взял его и взглянул на меня. Он долго целился, будто прикидывал расстояние, и наконец бросил. Я поймал телефон и рванул к входной двери.

– Спасибо! Я сейчас вернусь.

Я побежал к краю острова, не понимая, кто или что находится в доме. Становилось все очевиднее, что Гаррет, возможно, не так уж и безумен. Происходило нечто странное, и я не хотел иметь к этому отношения.

Сначала я позвонил на паромную станцию. Никто не ответил. Потом Гаррету. Снова без ответа. Прежде чем набрать другой номер, мне позвонила бывшая жена. Я игнорировал ее звонки неделями.

– Шарлотта, слава богу. Я в AirBnB, мне нужно, чтобы ты…

Она перебила меня.

– Лесли мертва, Джек.

Кровь застыла в жилах. Эти слова прозвучали с тем же тоном и той же обидой, что и два года назад. И вдруг все прорвалось, воспоминания, которые я отчаянно пытался подавить.

Лесли была нашей дочерью. До развода ее сбила машина по дороге из школы. Шарлотта была на работе, а я должен был забрать Лесли, но слишком увлекся своим первым романом. Я забыл о ней. О собственной дочери. Она прошла почти милю пешком до того, как ее сбили. Я так и не простил себя. Шарлотта – тоже.

– Шарлотта, зачем ты это говоришь?

По моим щекам текли слезы.

– Она мертва, Джек. Это твоя вина. Моя девочка мертва из-за тебя.

Ее голос становился все громче и менее различимым. Пока в какой-то момент она не перешла на нечеловеческое рычание.

– Это ты виноват, Джек. Тебе место там, где ты сейчас. Надеюсь, ты сгниешь в этом доме!

Я опустил взгляд на список, теперь залитый слезами. И тогда я вспомнил правило №2. Не отвечать на телефон. Звонящим нельзя доверять.

Как бы ни было больно, я повесил трубку. Это было не по-настоящему, но ощущения были самые что ни на есть настоящие.

Я вытер слезы и посмотрел на последнее правило. Пытаться плыть через сильные океанские течения было бы самоубийством, берег находился почти в шестнадцати милях. Значит, Джессика – мой единственный шанс. Единственный звонок, которому можно доверять, по словам Гаррета.

Я набрал номер и стал ждать. После двух гудков я услышал женский голос.

– Вы нарушили правило, не так ли?

– Несколько, если быть точным.

Она вздохнула.

– Вы впустили кого-нибудь?

– Да. Хэнка.

– Хэнка Пенстона?

– Нет. Хэнка Редена.

Последовал еще один разочарованный вздох.

– Хорошо, слушайте внимательно. Идите к задней части дома, но ведите себя естественно. Никаких резких движений и ничего подозрительного. Малейшая перемена в вашем поведении может его спровоцировать. Идите медленно и осторожно.

– Хорошо.

Я сделал, как она сказала. Обходя дом, я заглянул в окно. В гостиной Хэнка уже не было. Адреналин подскочил, но я сохранял самообладание. Пока не завернул за угол.

У задней стены дома, поджидая меня, стоял Хэнк.

– Привет, Джек. Чем занимаешься?

Джессика заговорила.

– Сохраняйте спокойствие и повторяйте за мной слово в слово. «Хэнк, у меня на линии Гаррет. Он спрашивает, не могли бы вы проверить замок входной двери. Говорит, в последнее время он заедает».

Максимально непринужденным тоном я повторил ее слова. Хэнк несколько секунд смотрел на меня без выражения.

– Чертова штука. Посмотрю, что можно сделать.

Мужчина прошел мимо к передней части дома. Меня уже заметно трясло. Голос Джессики прорезал напряжение.

– Примерно в дюжине ярдов от дома есть электрический щиток. Видите его?

Я осмотрелся и заметил ящик. Он был вмонтирован в пень, торчащий из земли под странным углом.

– Да, вижу.

– Хорошо. Откройте крышку. Там есть рычаг. Потяните его вниз и подождите ровно десять секунд, после чего верните в исходное положение и закройте крышку.

Я растерялся.

– И как это поможет?

Третий раздраженный вздох.

– Это главный выключатель. Если потянуть за рычаг, отключится вся энергия на острове. Если отпустить рычаг, дом восстановится. Это сотрет все следы.

Я не понимал, как это работает, но все же задал очевидный вопрос.

– А нельзя просто оставить его выключенным?

На этот раз вздоха не было, только злость.

– Нет! Когда энергии нет, остров куда хуже. Вам позволено только десять секунд.

В этот момент я увидел Хэнка, идущего вдоль дома.

– Я починил тот замок, Джек!

Джессика, должно быть, услышала, потому что ее голос стал напряженным.

– Тяните рычаг. Сейчас же!

Я сделал, как она сказала, и начал считать. Хэнк продолжал идти ко мне, его фигура то появлялась, то исчезала, словно плохой телевизионный сигнал.

– Джек, что ты делаешь? Тебе нужна помощь?

Его шаг становился все быстрее, пока не перешел на бег. Мое сердце бешено колотилось. Когда Хэнк был уже совсем близко, десять секунд истекли, и я отпустил рычаг. Хэнк исчез, а пень ушел в землю. С облегчением я рухнул на землю.

– Джессика, у нас получилось.

Щелчок.

Очевидно, она не так радовалась победе, как я. Ничего страшного. Мне достаточно того, что я остался жив.

Оказавшись в доме, я лег на кровать и поднес список к лицу, внимательно изучая каждую деталь. 

Я твердо решил не нарушать ни одного правила до конца своего пребывания здесь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Моря и океаны хранят множество тайн. Одной из таких зловещих загадок являются корабли-призраки. Каждый моряк знает, что встреча с таким «морским скитальцем» не сулит ничего хорошего. «Летучий голландец» — название судна известное всем. Корабль этот или его фантом с некоторой долей вероятности до сих пор где-то носит океанскими течениями. Команда его уже никогда не сойдёт на берег и будет поджидать несчастных моряков с целью погубить их души и пополнить свои ряды.

Продолжение истории: https://firstinteresting.ru/2023/05/08/korabli-prizraki-1-letuchij-gollandec/

Должно быть, существует некий неписаный закон вселенной, управляющий отношениями с соседями. Думаю, выражу общее мнение: с ними складывается совершенно особый тип связи.

Да, лицо знакомо, но на этом все. Черт знает, как их зовут (обычно помнишь что-то одно – либо имя, либо фамилию), и хотя место жительства очевидно, о жизни этого человека неизвестно ровным счетом ничего. Смерть соседа вызвала бы странное чувство, но не стала бы прям трагедией. Понимаете?

У каждого есть хотя бы один такой сосед. В моем случае это миссис Вирелли. Мне не было до нее дела, как и ей до меня. Никаких точек соприкосновения: мне за тридцать, в разводе, ей за шестьдесят. Обычно она выходила гулять с собакой еще до моего ухода на работу, а после наступления темноты я никогда ее не видел. 

Выглядела бабуля скверно: глаза ввалились, руки иссохшие и дрожащие, крючковатый нос, ломкие седые волосы, почти лысая, если присмотреться.

И характер у нее был скверный – пару раз пытался поздороваться, но она не ответила. Даже имя узнал только по табличке на почтовом ящике в холле (и здесь я его изменил ради анонимности).

Жила она прямо надо мной. Порой старуха сильно шумела, видимо, заходили внуки, потому что по ночам кто-то с топотом носился у меня над головой. Еще она включала телевизор в самое странное время, бесконечно листая каналы. Ее вкус в телешоу останется для меня загадкой. Опять же, логично было предположить наличие внуков, раз иногда на полную громкость орали детские передачи. Потолок буквально вибрировал.

И все же включать такое в три часа ночи... Бабуля из нее паршивая.

Однажды терпение лопнуло, и я прикрикнул, чтобы она прекратила это дерьмо.

– Эй! Мэм! – Я залез на стол и забарабанил в потолок. – Хватит! Какого черта?

Противная музыка гремела еще секунд пятнадцать, потом стихла. Я замер на столе, выжидая. 

– Пожалуйста, хватит врубать эту дрянь в четыре утра.

– Извини, – донеслось сверху. – Стучал в потолок?

– Ага.

– Спорим, пришлось запрыгнуть на стол?

А это смешно. 

– Ну да, вообще-то. Гнев и не на такое толкает, мэм. Раз уж вы так ловко угадываете, что я делаю сейчас?

– Хм... Спрыгнул. Наверное, оступился.

– Мимо. Я все еще на столе.

Я соврал. На самом деле уже спрыгнул, хоть и не оступился.

Она не ответила. Телевизор больше не включался.

За несколько недель у нас сложилась манера общения: стоило ей услышать шум, как она принималась угадывать мои действия. Было иронично наполовину враждовать со старухой, обладающей на редкость невозмутимым чувством юмора. 

– Сейчас наешься тертого сыра над раковиной, посмотришь какой-нибудь дурацкий молодежный ужастик и завалишься спать, не почистив зубы...

– Точно, бабуль. Именно так и сделаю. - Поразительно, какой слух пропадает на старости лет.

– Зато со спиной у нас одинаковые проблемы, уверена. Хотя мне хотя бы простительно.

Иногда мы сталкивались в вестибюле, и я шептал: «Привет, бабуль». Она озиралась, будто девица, которой неловко, что нас видят вместе. Меня это забавляло.

Прошло несколько недель. Около двух часов ночи голос миссис Вирелли донесся сверху. 

– Не спится, пацан?

– Не называй меня так, старая перечница.

– Не такая уж и старая.

– Еще какая старая.

– Не зли меня, Джей, а то спущусь и всыплю тебе. (Для анонимности назовусь Джеем).

– Хотел бы я на это посмотреть.

Тишина. Прошло какое-то время. Я решил, что она легла спать, как вдруг...

В дверь постучали.

Как ни крути, стук в дверь в два часа ночи не предвещает ничего хорошего. К тому же немного пугала мысль, что шестидесятилетняя соседка могла неверно истолковать наше... общение. Снова стук. Я медленно поднялся и подкрался к двери. Точно помнил, что заперся, но сомнения все равно терзали. Стук повторился – дразнящий, игривый.

Что за чертовщина?

– Притворяешься, что дома никого нет? – раздался приглушенный хриплый шепот. От него по спине пробежал холодок.

– Послушайте, миссис Вирелли... Не поймите неправильно. Я не... в этом смысле не заинтересован.

Пауза. 

– Джей, ты правда думаешь, что ты в моем вкусе? О-о-о нет. Просто захотелось поиграть… в прятки.

– Нет уж, спасибо.

Ее голос теперь звучал как-то растянуто. Тело сковало напряжение. Я осторожно заглянул в глазок и не увидел... ничего. И все же голос доносился из-за двери.

– Э-эй. Открой дверь. Дай угадаю... Ты задержал дыхание?

Я отпрянул, широко раскрывая глаза, в горле пересохло. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

Затем она запела. Слова, тихие и тягучие, наваливались на тишину, словно дурной сон на невинную совесть.

Тихий шаг по плитке в ванной,

В зеркале застыл испуг.

Свет погас, но глаз незваный

Видит все, что есть вокруг.

Я уже всерьез готов был наложить в штаны. Отступил назад, а она продолжала:

Щелкни замком и проверь его дважды:

Раз – для порядка, а два – если страшно.

– Заткнись нахрен, или я вызову полицию.

Она умолкла. Я подкрался обратно к глазку и следил за коридором, казалось, несколько часов, но движения не заметил. Либо она ушла до того, как я дошел до двери, буквально улетев к лестнице, либо сидела внизу на корточках. Не знаю, что хуже.

После этого я не спал всю ночь. Когда рассвет пробрался в спальню, я выглянул в окно и увидел, как она невозмутимо гуляет с собакой, словно и не терроризировала меня пару часов назад. При солнечном свете она казалась почти нормальной, обычной старушкой. 

Кто бы мог подумать, что по ночам божий одуванчик сходит с ума. Дождавшись, пока старуха скроется из виду, я наконец оделся и пошел на работу. Разумеется, опоздал.

***

Вернувшись уже поздно вечером, я столкнулся с другой соседкой. Назовем ее Сандрой. И практически вцепился в нее. Она явно оцепенела и уставилась на меня с таким страхом, какого я никогда не видел. Сразу не сообразил, как это выглядит со стороны: тридцатишестилетний мужик хватает двадцатилетнюю девушку и заставляет смотреть на себя.

– Сандра, я... извини. Не спал всю ночь. Знаешь миссис Вирелли?

Ее взгляд немного смягчился. 

– Да. Она живет над вами? Сэр?

– Верно. Она когда-нибудь с тобой разговаривала? Вчера она меня до смерти напугала. Остановилась у двери в два часа ночи и начала, мать ее, петь.

Сандра нахмурилась.

– Миссис Вирелли?

– Да. Мы иногда переговариваемся через стены. Все началось, когда я постучал ей в потолок, чтобы выключила телевизор. Думал, мы стали... друзьями, но она просто чокнутая.

Она покачала головой. 

– Миссис Вирелли в квартире над вами?

– Ну да, разве не там живет миссис Вирелли? Старая, волосы редкие, гуляет с собакой каждое утро?

– Она, все верно. Только миссис Вирелли глухонемая. Разве не замечали, что она никогда ни с кем не заговаривает? И не слышит. Два года назад приезжала ее дочь и рассказала мне об этом. 

Вы никак не могли с ней разговаривать.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я и не подозревал, что моя новая клиентка – та самая бывшая соседка, пока не заехал к ней во двор.

Название улицы показалось смутно знакомым, еще при первом прочтении. Несколько ориентиров по пути что-то всколыхнули во мне – ничего конкретного, просто покалывающее чувство узнавания, которое сложно было объяснить. Все встало на свои места лишь тогда, когда я увидел дом своего детства прямо по соседству с участком заказчицы.

Я знаю, странно, что это заняло столько времени. Что я ничего не понял, когда вводил адрес в Google Карты. Но дядя увез меня из этого тихого района, еще в шесть лет. Я почти ничего не помнил о жизни на этой улице или в том доме.

Моя девушка, Элли, говорила, что это не совсем нормально. Мягко объясняла: скорее всего, мозг намеренно блокирует воспоминания.

Я долго сидел, вцепившись в руль уже после того, как припарковался, и смотрел на дом своего детства. Он примыкал к большому лесному массиву, высокие деревья возвышались далеко над крышей. Само бунгало выглядело заброшенным: разбитые окна, пустые бутылки, разбросанные по мертвой желтой траве. Очевидно, там давно никто не жил.

Тяжесть сдавила грудь. На мгновение я подумал о том, чтобы уехать. Но я открыл свой бизнес по стрижке газонов всего несколько месяцев назад и деньги были нужны позарез. 

Эта женщина была лишь третьим моим клиентом. Она не позвонила, как остальные, а написала по электронной почте: 

Интересуют ваши услуги.Работа каждое воскресенье. ?. ?

Я ответил, что воскресенья мне подходят, и спросил адрес. Она прислала его, а затем еще одно сообщение: 

По воскресеньям дверь открыта. Деньги на столе. Напиток, угощение и еда.

Мне показалось странным, что она связалась с кем-то, кто живет в часе езды, а не с местной фирмой. Но обещанные щедрые чаевые победили.

Все еще сидя в фургоне, я пытался вспомнить старую соседку. Пожилая, наверное. Письма производили именно такое впечатление. Но когда я попытался воскресить в памяти ее лицо, отозвалась лишь пустота. Еще одна вещь, утраченная из-за моей странной детской амнезии.

Ее лужайка сильно заросла. Трава по колено, густая и неровная. Дом сам по себе был совершенно обычным. Опрятное двухэтажное здание с крыльцом. Оно выглядело достаточно ухоженным, так что состояние двора казалось странным, будто это был осознанный выбор.

Я заколебался, раздумывая, стоит ли постучать или просто начать работу. В конце концов, приступил к делу. Какая-то часть меня не хотела пока с ней встречаться. Я оттягивал этот момент. И не мог объяснить почему.

Пока я косил, мой взгляд постоянно возвращался к забору, отделявшему ее владения от моего старого дома. К огромному забору. Без малого три метра в высоту. Не верилось, что нечто подобное разрешили построить на тихой пригородной улице. Но дело было не только в размере.

Каждый раз, когда я смотрел на него, за глазами нарастало давление. Такое чувство, будто воспоминание пробивается наружу, а что-то внутри меня сопротивляется с такой же силой. От этого голова начинала пульсировать.

А затем, на долю секунды, я вспомнил волосы.

Длинные черные пряди, свисающие с той стороны забора. Спутанные и редкие. Они перекидывались через край, цеплялись за дерево и висели там, словно рваная занавеска.

Я замер на своем дешевом пластиковом трехколесном велосипеде. Одно из задних колес отсутствовало, поэтому мне приходилось ловить равновесие, чтобы не упасть. Странно, какие бесполезные мелкие детали всплывают в памяти, когда все остальное стерто.

Волосы шевельнулись, и медленно, над краем забора, показался бледный лоб.

И глаза. Белесые и мутные. Я видел их всего мгновение, но сразу понял, за кем они наблюдают.

За мной. Только за мной.

Потом позади раздался звук – может шум, а может, кто-то позвал меня по имени.

Глаза исчезли. Лоб скрылся из виду. Волосы поползли вверх, прядь за прядью, соскальзывая обратно за забор, пока не исчезли совсем…

По телу разлился холод.

Я крепче сжал рукоятку газонокосилки и сосредоточился на полосах травы перед собой. И больше на забор не смотрел.

Наверняка это просто воображение. Детская фантазия, уловка мозга. Никто не мог заглянуть за трехметровый забор, если только не стоял на ходулях или не балансировал на какой-нибудь нелепой лестнице. Да и зачем кому-то забираться так высоко, чтобы просто смотреть на ребенка, играющего во дворе?

Это было слишком странно, чтобы принимать всерьез, слишком абсурдно.

И все же где-то в груди расцвела и не желала униматься тревога. Потому что этот образ – волосы, перекинутые через забор, наблюдающие глаза – внезапно стал одним из самых отчетливых воспоминаний о том доме. О том времени. Куда более ясным, чем все, что я мог вспомнить за последние десять лет.

Я тряхнул головой, прогоняя видение, и вернулся к работе.

Час спустя лужайка приняла приличный вид. Я сложил оборудование в фургон дяди.

Тут вспомнил о деньгах.

Я постучал в парадную дверь и немного подождал. Она разрешила входить, но входить в дом к незнакомцу без спроса казалось неправильным. Я подождал еще пару минут, прежде чем наконец взяться за ручку и переступить порог.

– Мисс Рамона? Вы дома? – позвал я, вспомнив ее имя из адреса электронной почты.

Первое, что бросилось в глаза – потолок.

Он был необычайно высоким. Из-за этого пространство казалось широким и открытым, почти как в пещере. А еще внутри было невероятно холодно. По рукам побежали мурашки.

Почти весь первый этаж представлял собой открытую планировку, поэтому я сразу заметил кухню, где у острова стоял деревянный стол.

На нем были аккуратно разложены деньги.

Рядом – стеклянный кувшин с чем-то похожим на лимонад и плавающими внутри кубиками льда. Чистый стакан. Сэндвич на тарелке.

Она сказала угощаться. И все же я колебался. Было глупо проявлять такую осторожность, но я ведь даже не видел ее.

Я взял деньги и чуть не поперхнулся, когда пересчитал их.

Четыре купюры по пятьдесят долларов.

Я брал всего шестьдесят. Она упоминала чаевые, конечно, но это было слишком. Что, если она пожилая? Что, если она ошиблась в счете?

Я взял сотню, а вторую оставил на столе – на всякий случай.

В этот момент сверху раздался звук.

Хрип. Влажный и неровный. Будто воздух с трудом проталкивали сквозь поврежденные легкие. Сразу после этого по дому разнеслись два резких скрипа – половицы протестовали под внезапной тяжестью.

Я весь одеревенел. Дома точно кто-то был.

Я уставился на лестницу.

– Привет? – мой голос прозвучал слишком громко в пустом пространстве. – Мисс Рамона?

Тишина.

Помимо воли я подошел ближе к лестнице, сердце заколотилось. Звуки не выходили из головы. Что случилось? Она упала? Ей больно?

Если это старушка, я должен проверить. Так было бы правильно.

Но другая часть меня кричала, что нужно уходить. Это чувство возникло внезапно и было абсолютным – будто ты зашел туда, где тебе никогда не следовало быть. Будто попал в ловушку.

Помедлив, я повернулся обратно к столу. Взял сэндвич, чтобы не казаться грубым, руки при этом неуклюже дрожали, и вышел вон.

Когда я приехал домой, то долго сидел в фургоне с выключенным двигателем. Сэндвич лежал на пассажирском сиденье. В конце концов я приподнял верхний кусок хлеба.

Внутри оказалось масло и кусок сырого красного мяса.

Я сглотнул, а затем заметил кое-что еще в начинке. Аккуратно зажал между пальцами и потянул…

Выскользнул одинокий волос.

Темный.

Абсурдно длинный.

Я рассказал Элли о случившемся, но умолчал о своем странном воспоминании.

Элли рассмеялась: «

– Ты что, испугался маленькой старушки?

– Я не знаю, старушка ли она, – ответил я. – Никогда не видел эту женщину. С тем же успехом это может быть мужчина.

– Ты уверен? Ты же сам сказал, что она твоя бывшая соседка, – произнесла Элли, глядя мягко, но настойчиво – то самое выражение, которое принимало ее лицо каждый раз, когда она пыталась выведать что-то о моем детстве. – Ты уверен, что совсем ничего не помнишь?

В голове снова возник тот длинный черный волос. В этот момент я вспомнил еще кое-что. Вспомнил, как одна единственная прядь зацепилась за забор и колыхалась на ветру, пока не оторвалась и не поплыла вниз, к шестилетнему мне.

Я помнил, как поймал ее в воздухе, а потом осторожно играл с ней, стараясь не порвать. Обматывал ее вокруг руки, поражаясь тому, что могу обернуть почти всю длину вокруг своего маленького предплечья, как льняные бинты вокруг мумии.

На вопрос Элли я лишь покачал головой и вместо этого рассказал ей про несъедобный сэндвич. Элли снова рассмеялась, качая головой: 

– У бедной женщины, должно быть, деменция.

***

Неделю спустя я вернулся.

Мне не хотелось, но Элли заставила осознать, что я веду себя нелепо, да и деньги были важны – если мы когда-нибудь захотим съехать от дяди, они нам понадобятся. Всю дорогу у меня крутило живот.

Еще до того, как завести косилку, я снова посмотрел на забор.

И вспомнил длинные, скрюченные пальцы, ползущие через край. И вновь вспомнил, как видел половину лица, подглядывающего за мной: над досками виднелись только глаза и лоб. Они наблюдали.

Я неохотно зашел в дом за оплатой. На этот раз она оставила на столе триста долларов. Рядом лежала записка, нацарапанная тонким, паучьим почерком:

Бери ВСЕ деньги. Почему не пьешь?

Мой взгляд упал на кувшин с лимонадом. Я наполнил стакан, намереваясь вылить половину в раковину, чтобы создать видимость, будто выпил немного. Но вместо этого, по какой-то необъяснимой причине, сделал маленький глоток.

Он был холодным. Сладким.

Вкусным.

После этого воспоминания нахлынули с новой силой.

В ту ночь мне приснился сон. 

Сон о еде, которую перебрасывают через огромный забор.

Иногда это была жареная курица, еще теплая, в пластиковом пакете, сок ее плескался о стенки. В другой раз целая курица – сырая, с перьями, прилипшими к бледной коже. Иногда это были свежие фрукты в треснувшем пластиковом контейнере. В другой раз – гнилые яблоки и тяжелый шмат сырого красного мяса.

Я вспомнил голод.

Я вспомнил, как натянул одеяло над кустами рядом с забором. Маленькое укромное гнездо, где я мог спрятаться и складировать дары. Вспомнил, как ел, прячась словно зверек, пожирая все съедобное, пока меня не нашли.

Я вспомнил, что кожа на голове постоянно чесалась. Вши. Они множились, кусались, роились, и никому не было до них дела. Целое королевство паразитов вольно жило в моих волосах.

Затем я вспомнил руку.

Она просунулась в узкую щель между забором и кустами, где я сидел, прижавшись спиной к доскам. Рука была огромной, но нежной. Один длинный палец убрал спутанные волосы с моего лица.

Зуд отступил.

Я посмотрел вверх и не увидел ничего, кроме бесконечно длинной, тонкой серой руки, уходящей за забор.

Вспомнил, как обхватил своими маленькими ручонками этот огромный палец, крепко сжал его и заплакал.

А потом я вспомнил чей-то гневный голос.

Палец осторожно пошевелился, прося отпустить, я послушался, и рука отстранилась. Рука исчезла.

Когда я снова посмотрел вверх, над линией забора осталась лишь едва заметная прядь темных волос.

Кто-то резко сорвал одеяло с моего укрытия.

Кто-то кричал. Вопил от отвращения.

Я сидел на груде еды. Большая часть уже сгнила. Вокруг кишели мухи. А в горах гнилья копошились личинки.

Злые руки вцепились в мое плечо и потащили прочь от кустов и массивного забора так сильно, что мне показалось, кость сейчас хрустнет.

– Стой! – кричал я…

***

В третий раз, когда я приехал косить газон Рамоны, я уже не колебался.

Что-то внутри меня начало проясняться, словно изображение, на котором медленно наводится фокус.

И я понял, что мне нужно поговорить с ней – с Рамоной – наконец-то.

Я не знал, были ли эти воспоминания полностью реальными.

Но кусочки теперь сходились, вставая на свои места с тихой неизбежностью.

Я чувствовал, что близок к истине как никогда раньше. И вместо того чтобы вызывать головную боль, это породило во мне решимость, нечто такое, что больше не желало затихать.

Я подумал: может быть, моя соседка была милой старушкой, которая иногда присматривала за мной?

Может, она кормила меня. Может, она заботилась о мне.

Может, она читала мне сказки.

Возможно, это был единственный способ, которым воспоминания могли вернуться: замаскированными под что-то сюрреалистичное, не реальное, но пронизанное правдой.

Заведя газонокосилку на этот раз, я уже не отводил взгляда от забора.

В памяти всплыло напевание – низкое, ровное гудение, – мой спутник в укрытии в кустах у забора.

Крики в доме всегда становились тише, когда я слышал это гудение.

Вспомнилось, как меня поднимали так высоко, что можно было увидеть крышу дома.

Вспомнилось, как меня посадили на крепкую ветку дерева в лесу и дали дохлую лису. Вспомнилось, как я вгрызался в меховую плоть, чувствуя, как теплая кровь стекает по щекам.

Я помнил теперь, как сидел в коконе тепла высоко над землей, глядя, как загораются звезды.

Как бежал к своему укрытию между забором и кустами – дрожащий, голодный, охваченный страхом.

Как кто-то гнался за мной.

– Генри, а ну вернись сюда сейчас же, засранец! – кричала женщина.

Она схватила меня за руку и резко развернула.

– Мама, перестань! – рыдал я. – Не делай мне больше больно!

Я помню, как мама застыла.

И как что-то коснулось затылка, легкое и невесомое, словно длинные пряди волос.

Мать ахнула, уставившись наверх. На ее лице застыл ужас.

Я посмотрел вверх.

А затем появились пальцы.

Они обхватили мамино тело и подняли – вверх, вверх, вверх.

Она не переставала вопить, а я крикнул вслед: «Все хорошо, мама! Она просто несет тебя посмотреть на звезды!».

Раздался оглушительный хруст, и крик оборвался.

Что-то пролетело по небу, словно метеор, и исчезло в лесу.

Руки сомкнулись вокруг меня. Они были такими теплыми – нежные, осторожные, окутывающие, они поднимали меня все выше, дрожащего и прижимающегося к этому теплу.

Я поднялся так высоко, выше крыши дома...

Наконец я вспомнил ее лицо. Образ был ясным, четким, от него невозможно было отвернуться.

Бледная и изможденная, с губами, слишком широко растянутыми по черепу.

Но ее глаза...

Темные. Но теплые.

– Маме понравилось смотреть на звезды? – спросил ее еще совсем маленький я.

Она загудела в ответ…

***

Руки дрожали. Газонокосилка осталась включенной.

На негнущихся ногах я пошел к ее дому. Звук двигателя затихал, превращаясь во что-то далекое. Входная дверь была открыта, как всегда.

Я медленно поднялся по лестнице.

Сверху донесся низкий стон, становящийся все глубже по мере моего продвижения.

Верхний этаж оказался огромным открытым пространством, широким и покатым, как просторный чердак.

И там лежала очень высокая женщина.

Ее кожа была почти серого оттенка. Лицо казалось намного старше моего. Конечности длинные и тонкие.

Она лежала на боку на мягком мате, который покрывал почти каждый дюйм комнаты; ее тело было осторожно сложено, будто она старалась занять меньше места ради меня.

Наши глаза встретились ровно, когда я вошел.

Я упал на колени и разрыдался.

Ужас, горе и все то, что так долго было скрыто внутри, хлынуло наружу разом – сокрушительно и беспощадно.

Огромные пальцы потянулись ко мне – невероятно большие – обхватили и осторожно притянули к ней. Меня окутало тепло, глубокое и ровное, и дрожь постепенно начала утихать.

– Ты убила ее, – всхлипывал я. – Ты ведь это сделала?

Она тихо загудела.

– Почему? Почему ты это сделала? – слова рассыпались на выдохе.

Она бережно отвела волосы с моего лба.

Плач перешел в тихие, прерывистые всхлипы.

– Почему ей было все равно? – прошептал я. – Почему она заставляла меня голодать? Почему она причиняла мне боль? Я был всего лишь ребенком.

Ее тепло не исчезало. Дыхание оставалось медленным и ровным.

Я уснул.

А проснулся, уже в постели.

Напротив меня, в кресле, сидела маленькая старушка.

Взгляд ее был отсутствующим, будто часть души блуждала где-то далеко. И все же она смотрела на меня – пристально и терпеливо.

Мы все еще были наверху. Огромный мат все так же лежал на полу. Кровать была втиснута в небольшой угол комнаты, словно ее поставили туда специально для меня.

– Кто вы? – спросил я. – Что это было за существо?

Она не ответила. Вместо этого ее взгляд переместился на что-то рядом со мной. Я проследил за ее глазами и увидел на матрасе сложенную записку. Я взял ее дрожащими руками.

Я проклята ростом и голодом.

Но я защищаю.

Милый маленький мальчик

холодный и голодный.

Я несу тебя к звездам,

туда, где она не достанет.

Потеряла себя, когда забрала ее.

Но она больше не причинит тебе боли.

Прости меня. Пожалуйста

***

Дома, я наконец попросил дядю рассказать мне правду.

Я всегда знал, что с моей матерью случилось нечто ужасное. Но были детали, связанные с тем событием, которые, как мне кажется, в глубине души я никогда не хотел знать.

Но теперь я чувствовал себя сильнее. Я был готов.

Сначала он показал мне фотографии.

На них я был маленьким мальчиком. Длинные и всклокоченные волосы. Грязная, рваная по швам одежда.

Все мое тело было покрыто сетью синяков. И порезов. И следов от ожогов.

В конечном счете, узнавать оказалось особо нечего. Кроме того факта, что моя мать была монстром.

И когда однажды ее нашли в лесу полусъеденной – случай, который быстро признали нападением животного, – люди назвали это кармой, узнав, что она со мной вытворяла.

Я продолжал навещать Рамону.

Расчесывал ей волосы и ухаживал за ней, когда она была маленькой старушкой. Ложился рядом и слушал ее напевы, когда она становилась кем-то другим…

***

Я записал все это, потому что, в отличие от моей матери, Рамона заслуживает того, чтобы о ней помнили.

Я никогда не мог никому о ней рассказать – ее убили бы или забрали.

Но мне нужно было, чтобы кто-то знал.

Рамона, возможно, и была монстром, но это не ее вина. Даже когда она теряла контроль, все сводилось к инстинкту защиты.

Когда она умирала, я уснул, держа ее за огромную руку. А когда проснулся – рядом никого не было. Она ушла.

И хотя она там больше не живет, хотя в доме больше никого нет, я все равно возвращаюсь, чтобы косить ее газон.

И иногда, когда работа закончена, я задерживаюсь до тех пор, пока ночь не поглотит небо. Поднимаю голову вверх…

…всматриваюсь в созвездия, и мне почти кажется, что я медленно поднимаюсь над крышей дома.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я не помню точно, когда подвал в доме моего детства стал опасным. Это случилось посреди лета, когда мне исполнилось одиннадцать, но я не могу назвать ни конкретную неделю, ни день, ни момент, когда по ночам там перестало быть безопасно. Изменение было постепенным – так медленно скисает молоко. Хотела бы я знать, из-за чего все пошло не так… а может быть, и не хотела бы, если честно. Что бы ни было причиной, один вечер я помню отчетливо – самый страшный вечер в моей жизни. Это было 18 июня 1999 года. В мой день рождения.

Если объективно, с подвалом всегда было что-то не так. Да и с домом в целом – тоже, но с подвалом особенно. В какие-то дни он казался больше, чем обычно. Температура там тоже не подчинялась логике: в августе мог стоять леденящий холод, а в январе – духота, независимо от атмосферы в остальном доме. Иногда, когда мы с Эммой еще играли там, казалось, будто за нами кто-то наблюдает. Знаете это ощущение, когда волосы на шее встают дыбом, потому что чувствуешь на себе чей-то взгляд? Я всегда думала, что это мама или папа проверяют, чем мы занимаемся. Теперь знаю, что ошибалась.

К подвалу примыкал маленький погреб, где мама хранила закатанные овощи с огорода. Не только огурцы, но и свеклу, окру и даже ревень. В погребе стоял странный запах – нельзя сказать, что отвратительный. Скорее… затхлый. Запах старости, пыли и растений, запертых в банках. Пол там был земляной, и после дождя из погреба на весь подвал тянуло сырой землей.

С двух моих лет и до одиннадцати мы жили на Лоу Хилл Роуд. Точный адрес я, пожалуй, не назову – поверьте, вам не нужно искать это место. Дом был двухэтажный, с белыми стенами и узкой трубой дымохода. И с множеством окон – мама их обожала и все лето держала открытыми настежь, с москитными сетками, натянутыми по настоянию отца.

Воспоминания о доме наполнены солнцем и тем, как мы с Эммой лазали по большому клену во дворе. Осенью мы помогали папе сгребать листья, а потом носились по кучам и разбрасывали их обратно. Папа никогда не сердился. Только улыбался и начинал сгребать снова, а мы с мамой и Эммой помогали ему.

Все было хорошо, светло и спокойно, пока в какой-то момент резко не перестало быть таковым. Папу уволили, когда мне исполнилось десять. Он стал гораздо реже улыбаться. Дом вдруг начал казаться меньше и холоднее, света в нем стало меньше, хотя лето уже было на носу. Эмма говорила, что мне это только кажется, но я знала, что она сама нервничает и храбрится лишь для того, чтобы поддержать меня. И от этого я любила ее еще сильнее.

Эмма была моей старшей сестрой, лучшей подругой, маяком. Я пошла в папу – темные волосы и голубые глаза. Эмма же была почти зеркальной копией мамы: светлые волосы, красивая, с заразительной улыбкой, от которой будто светился весь дом. Она была высокой и старше меня на три года. А я – коренастая, спортивная, слегка неуклюжая, зато круглая отличница с того момента, как впервые взяла в руки книгу. Все обожали Эмму. Иногда я ей завидовала, но совсем чуть-чуть. Она была слишком доброй, чтобы по-настоящему ее ненавидеть.

В том году мама с папой начали ссориться. Эмма разрешала мне забираться к ней в кровать, если крики будили меня ночью. Она звала меня Птичкой, потому что, когда я была младенцем, постоянно смотрела на птиц. И она читала мне вслух «Паутину Шарлотты» – в сотый раз, – и только так я могла снова уснуть, хоть и ненадолго.

Весной мне почти каждую ночь снились кошмары. Всегда один и тот же сон: наша кухня ночью, дверь в подвал открывается, а внизу на лестнице стоит тень. Свет в подвале не горит, и я ничего толком не вижу, а тень кажется знакомой. Она ничего не говорит, но я знаю, что она хочет, чтобы я спустилась. Я не хочу. Пытаюсь отойти назад, но успеваю сделать только два-три шага, прежде чем что-то хватает меня и тянет к открытой двери и вниз по ступеням.

Ночь за ночью я просыпалась с криком – в тот момент, когда начинала падать во тьму.

Эмма обнимала меня и не отпускала, пока слезы не иссякали. Иногда я снова засыпала, и сон больше не возвращался. Иногда – повторялся еще два-три раза. Весной я почти не спала. И Эмма тоже.

За две недели до моего дня рождения мама начала ходить во сне. По крайней мере, впервые мы это заметили именно тогда. Кто знает, сколько она уже так бродила по дому. Я почти задремала, свернувшись рядом с Эммой в ее кровати, когда вдруг снизу, из гостиной, донесся мамин крик. Мы нашли ее на кухне: глаза закрыты, она опирается на стол и вся дрожит.

– Мам? – спросила Эмма.

Мама не двигалась и не отвечала. Я заметила, что она так сильно сжала край стола, что побелели костяшки пальцев, будто пыталась удержаться на месте. Эмма велела мне позвать папу, но его снова не было дома, так что остались только мы. Я потянулась к маминой руке, но Эмма остановила меня.

– Кажется, лунатиков нельзя будить, – сказала она.

– Думаешь, ей что-то снится?

– Не знаю, Птичка, может…

Мамина голова резко дернулась в сторону, и она снова закричала – тихий стон быстро перешел в пронзительный визг. Она кричала так сильно, что голос сорвался. Я плакала, уткнувшись лицом в пижамные штаны Эммы. Когда мама наконец сорвалась на беззвучный, сиплый стон, сестра осторожно высвободилась из моих рук и подошла к столу. Медленно, очень осторожно, она взяла одну из дрожащих маминых рук. Эмма не пыталась ее оторвать – просто положила свою ладонь поверх маминой и начала что-то тихо говорить. Слишком тихо, чтобы я могла разобрать слова.

Она ласково шептала, улыбалась и сжимала мамину руку. Мама тряслась сильнее, и на миг показалось, что она снова закричит, но дрожь резко прекратилась, и мама открыла глаза.

– Вы что не спите, девочки? – спросила она сонно, полуприкрыв глаза.

– Мы уже ложились, – ответила Эмма.

Мама кивнула и попыталась двинуться, но рука все еще цеплялась за стол. Она удивленно посмотрела на нее, потом расслабилась и позволила Эмме вывести себя из кухни.

– Пойдем, Птичка, – сказала Эмма.

Я последовала за ними, но перед этим бросила последний взгляд туда, куда мама была повернута лицом. Ее закрытые глаза были направлены на дверь в подвал, которая тоже должна была быть закрыта. Эмма каждую ночь проверяла, что она заперта, перед тем как мы поднимались наверх. Иначе я не могла уснуть.

Но той ночью дверь оказалась приоткрыта.

Я пнула ее, захлопнув, и только потом побежала за Эммой и мамой.

***

За восемь дней до моего дня рождения папа поранился в подвале. В тот день я была с ним и сидела на маленьком диване в углу, читая книгу. Подвал служил нам наполовину гостиной, наполовину кладовкой, а вдоль одной стены была небольшая мастерская папы. После увольнения он почти все время посвящал ремонту дома: новые водостоки, новый пол в столовой, каждый день где-то что-то красил. Думаю, это помогало ему чувствовать себя лучше, и мне нравилось быть рядом, когда он был занят. Тогда он больше всего был похож на прежнего себя.

Папа понемногу начинал злиться. Он строил для Эммы книжный шкаф, но получалось не очень. Я сидела в углу, читала и наблюдала, как оранжевый свет заката просачивается через маленькое высокое подвальное окно. В ушах торчали наушники – без них шум от пилы оглушал. В комнате стоял запах древесной пыли.

Мама всегда ругалась, что я сижу в подвале, когда папа работает инструментами, но он никогда не возражал, а мне нравилось быть рядом. Вдруг по телу пробежал озноб, я невольно поежилась и подняла глаза от книги. Папа остановил работу и стоял теперь, не двигаясь, держа пилу в опущенной руке, и неотрывно смотрел на дверь в погреб.

– Пап? – позвала я, вынув один наушник.

Снаружи темнело, и свет в подвале резко потускнел.

– Пап? – вытащила второй наушник и встала. До того я не слышала, но теперь поняла, что он что-то говорит, бормочет, не отрывая взгляда от погреба.

Погреб был крошечным. Войти туда можно было только из подвала, и родители почти всегда держали дверь запертой, чтобы мы с Эммой там не играли. Но в тот день дверь оказалась открыта.

Внутри было не просто темно – сплошной черный прямоугольник, словно кто-то нарисовал дыру прямо на стене подвала. Папа стоял перед этим провалом, его голос был слишком тихим, чтобы я могла разобрать слова, но мне показалось, что он всхлипывает.

– Папочка? – сказала я, подходя ближе. – С тобой все в порядке? Может пойдем наверх?

Он не отвечал, но когда я подошла достаточно близко, чтобы дотронуться до него, наконец разобрала, что он повторяет:

– Нет. Вас там нет. Ни тебя, ни ее. Пожалуйста. Нет.

Он шептал это снова и снова, глядя в темноту, и дрожал, как мама в кухне несколько дней назад.

– Папа? – прошептала я, протягивая руку...

Пила взревела, как лев. Циркулярная пила с круглыми зубчатыми дисками, включенная в розетку. Папа держал ее опущенной, и вдруг она зажужжала, диск закрутился, врезался в его ногу.

– Папочка! Мам! Эмма! – крикнула я.

Я бросилась к шнуру, выдернула вилку. Папа сразу пришел в себя. Он посмотрел на ногу и закричал.

Эмма уже бежала по лестнице вниз, мама шагала позади. Следующий час был туманным: полотенца, кровь, поездка в больницу. Папе повезло: два неглубоких пореза и один чуть глубже в мышце бедра. Всего тридцать пять швов, один вечер в приемном покое и счет, который оказался для него больнее всего.

Домой мы вернулись около часа ночи. Мы с Эммой помогли папе устроиться на диване, а мама собралась спуститься, чтобы прибраться в подвале.

– Оставь до утра, Сьюзен, – сказал папа. 

– Не хочу, чтобы кровь въелась в ковер…

– Оставь, – рявкнул он, потом смягчил голос: – Пожалуйста, Сьюзен, уже поздно. Отдохни. Я сам уберу завтра.

Мама кивнула, но выглядела потрясенной. Мы с Эммой принесли папе одеяла. Когда я вернулась, он поймал меня за руку:

– Спасибо, Птичка, – сказал он. – Не знаю, что на меня нашло… но если бы ты не сообразила, я остался бы без ноги.

Я покраснела, Эмма поцеловала меня в макушку.

– Птичка-герой, – сказала она.

Папа улыбнулся, но улыбка быстро погасла.

– Девочки, обещайте, что будете держаться подальше от подвала, – сказал он.

– Но я там читаю, – протестовала я. – Меня же вроде не наказали. Ты сам сказал, что я молодец…

Папа поморщился.

– Тебя никто не наказывает. Ты все сделала правильно. Просто я не уверен, что в подвале безопасно.

– Что там опасного? – спросила Эмма.

– Я… не знаю, – признался папа. – Там вроде бы ничего опасного, просто… ладно, хотя бы по ночам туда не спускайтесь.

– Почему? – спросила Эмма.

– Просто пообещайте.

Голос папы был тихим, но твердым, и мы пообещали не ходить в подвал после темноты.

Свое обещание мы сдерживали до тех пор, пока в подвал в мой день рождения не забралась Шарлотта. Коричневый кролик, подарок от Эммы накануне дня, когда мне должно было исполниться одиннадцать.

***

– Я знаю, твой день рождения завтра, но не выдержала, – сказала Эмма, когда вручила мне Шарлотту и большую клетку. – Папа делает ей уличный домик, чтобы она могла жить на улице, когда будет тепло, а пока Шарлотта поживет у тебя в комнате.

Я влюбилась в Шарлотту мгновенно. Она была маленькой, с рыже-коричневой шерстью и забавной привычкой проводить лапкой по носу. Мы с Эммой весь день играли с кроликом у меня в комнате, смотрели, как она прыгает по полу и кормили листьями салата. Мама с папой периодически заглядывали к нам. Оба выглядели счастливее, чем за долгое время. Папа в это время работал в саду над домиком для Шарлотты. После несчастного случая он перенес большую часть инструментов из подвала в сарай.

Днем мы с Эммой еще могли спускаться в подвал – набрать консервы из кладовой, взять настольную игру или уединиться с книгой, – а папа избегал подвала полностью. Он даже поставил новый засов и стал запирать дверь на ночь. Когда мама спросила почему, он сказал, что боится, как бы через погреб ночью не пролезли животные.

Маму это озадачило, но спорить она не стала. Думаю, все мы чувствовали странное беспокойство, исходящее из подвала: мои сны, мамин лунатизм, папин несчастный случай. Я пыталась обо всем этом не думать перед своим днем рождения, а часы, проведенные за наблюдением за тем, как Шарлотта скачет по комнате, наконец-то позволили расслабиться. Кролик был спокойным и ласковым; уже в первый день она ела салат прямо из моей руки. Шарлотта была еще и смышленой – ну или клетка, которую выбрала Эмма, оказалась с дефектом. Так или иначе, проснувшись ночью после очередного сна о подвале, я обнаружила, что клетка пустая, и в панике побежала к Эмме.

Было поздно, далеко за полночь, и мы крались по дому, шепотом зовя Шарлотту и стараясь не разбудить родителей. Мы тщательно обыскали второй этаж, но кролика нигде не было. В гостиной и столовой – тоже. Когда мы вошли на кухню, Эмма застыла.

– Ты слышала? – спросила она.

– Что?

– Тихо. Слушай.

Царап… царап… царап.

С противоположной стороны двери в подвал доносился слабый скребущий звук.

– Птичка, смотри.

Эмма указала на засов двери. Папа каждый вечер запирал подвал на навесной замок, но этой ночью он был открыт. Я увидела замок на полу – будто он сам отвалился.

– Может, папа забыл? – сказала я. Царапанье усилилось. – Эмма, это точно Шарлотта.

Я потянулась к двери, но Эмма схватила меня за плечо.

– Нам нельзя. Давай позовем маму с папой. Они спустятся.

Шкрябанье стало громче, отчаяннее. Потом послышался жалобный писк.

Я вырвалась.

– Ей, может, больно.

Дверь подвала легко распахнулась, будто кто-то толкнул ее изнутри. Я наклонилась, ожидая увидеть Шарлотту на верхней ступеньке. Но там была только чернота, такая плотная, будто осязаемая тьма.

– Шар… Шарлотта? – прошептала я.

– Птичка, вернись, – позвала Эмма.

Я повернулась к ней, но не успела ничего сказать – что-то холодное схватило меня за щиколотку и дернуло. Лестница была покрыта ковролином, но падение все равно вышло жестким. Я ударилась головой, но полностью сознание не потеряла, хотя в глазах все поплыло.

– Птичка, Птичка, очнись, – шептала Эмма.

Я открыла глаза и увидела, как она склонилась надо мной. Ее глаза были широко раскрыты и метались по сторонам. Сестра выглядела страшно напуганной. Первой мыслью было, что я просто сильно ушиблась.

– Эмма?

Она тут же посмотрела на меня и приложила палец к губам.

– Тише. Здесь кто-то есть.

Я села, поморщившись. Синяков будет много. Мы сидели у подножия лестницы в подвале. В комнате было сумрачно, но не так темно, как казалось сверху. В свете было что-то странное – будто вымыли весь цвет, все выглядело серым, а тени – очень глубокими. И из-за этого света я не сразу поняла, что весь подвал неправильный. Он был намного, намного больше, чем должен: раз в четыре-пять.

И мебель была другой. Почти как наша – но нет. Диван меньше и красный вместо серого, но с тем же рисунком. Он стоял не у стены, а почти посредине комнаты. Ноги у кресел были чуть длиннее обычного, а книжный шкаф в углу – шире и ниже. На стенах висели картины и плакаты, но из-за освещения их нельзя было толком разглядеть. И то, что я все-таки различила, мне не понравилось.

– Птичка, нам надо наверх, – прошептала Эмма. – Сейчас. Пока он нас не заметил.

– Кто?

Эмма не ответила. Она указала на диван. Я, не понимая, всмотрелась – и закричала, когда поняла, что вижу.

Над спинкой медленно поднималась верхняя часть мужской головы – бледная, лысая. Он остановился так, чтобы все ниже глаз оставалось скрыто. Глаза смотрели прямо на нас. Я не видела рот, но была уверена, что он улыбается.

– Мам! Папа! Мамочка! – завопила я.

Глаза впились в меня, а голова задрожала. Я поняла, что он смеется, хрипло. Смех перешел в скрежет – тот самый, который мы слышали, когда искали Шарлотту. Потом опять в стон, и снова в смех.

– Бежим, – сказала Эмма и потащила меня вверх по лестнице.

Дверь в подвал оставалась открытой, и я видела кухню, залитую светом от всех включенных нами ламп. Мы ползли и бежали, цепляясь за ступени. Я тяжело дышала, когда Эмма наконец остановилась. Как бы быстро мы ни поднимались, дверь не становилась ближе.

– Эмма, что происходит?

Сестра тяжело дышала и тряслась, но все еще держала меня за руку.

– Не знаю, Птичка. Не знаю. Может, нам снится.

Я глянула вниз. Ни головы, ни дивана – ничего не было видно.

– Не думаю, что это сон.

– Наверное, нет. Но в любом случае, похоже, этим путем не выбраться.

Как будто в подтверждение, дверь наверху начала медленно закрываться. Мы с новой силой бросились вверх, и снова без толку. Даже не приблизились к двери, а на лестнице стало темнее. Я снова посмотрела в подвал и ахнула. Мужчину не было видно, но диван явно придвинулся ближе.

– Эмма, смотри.

– Все хорошо. Все будет хорошо, – сказала она, но ее рука дрожала не меньше моей.

– Наверняка мама с папой нас услышали, да? – спросила я.

– Да. Конечно. Птичка, посмотри на меня, не плачь, все хорошо. Наверняка они уже спускаются. Просто нужно…

Раздался ужасный визг. Пока мы смотрели друг на друга, диван опять подвинулся. Теперь он стоял всего в десяти шагах от нижних ступеней.

– Птичка, нам нужно двигаться, – прошептала Эмма. – Когда я скажу «беги», просто беги изо всех сил, ладно?

– Куда?

– Просто за мной. Беги.

Эмма сорвалась с места, потянув меня за собой. На этот раз мы побежали вниз и вылетели в подвал на полном ходу. Она повела меня мимо дивана. Я все равно допустила ошибку и оглянулась – и успела увидеть, как из-за спинки опять выглядывает голова. Он наблюдал, но не вставал.

Мы бежали и бежали, казалось, вечно. Подвал не кончался. Иногда под ногами был ковер, иногда – дерево, один раз – какая-то плитка, но конца не было видно. Наконец мы, задыхаясь, остановились. Лестница теперь была далеко, значит, хоть немного мы продвинулись. И красный диван едва виднелся. Впервые с того момента, как я упала, я ощутила, что страх немного отступает.

За диваном что-то поднялось. Из-за странного света и расстояния я не видела деталей, только силуэт – ростом и формой как человек, бледный, как рыбы, живущие в глубине океана, куда не доходит солнце. Он пошел к нам, потом побежал на двух ногах, а затем опустился на четвереньки, как зверь.

Я снова закричала, зовя маму и папу. Эмма дернула меня за руку, и мы опять рванули прочь. Каждый раз, когда я оглядывалась, эта штука была ближе, а в подвале темнело с каждой секундой. Я заметила дверь в погреб.

Я вырвала руку и метнулась к ней.

– Эмма, спрячемся!

– Подожди!

Я ее уже не слушала; я была на грани истерики, вокруг становилось все темнее, а существо дышало у нас за спиной, почти сопело. Я распахнула дверь, и меня чуть не вывернуло наизнанку – запах был ужасным. Он напоминал мне свалку в летний жаркий день: гниющая еда, грязь и плесень стояли, как слезоточивый газ.

Из погреба пахло все сильнее. Я попыталась закрыть дверь, но изнутри кто-то упирался. Та сила была явно сильнее меня. Дверь все шире распахивалась, пока Эмма не врезалась в нее всем весом. Мы обе уперлись, и на секунду показалось, что нам удастся ее захлопнуть. Потом из щели выскользнула тонкая, костяная, белая рука и схватила меня за запястье. За ней потянулись другие. Они хватали меня, рвали за волосы. Я кричала, и Эмма помогала, отрывая от меня бледные пальцы с грязными ногтями, а когда они не отцеплялись – даже вцепляясь в них зубами.

Объединив силы, мы все-таки смогли меня вырвать, и я отшатнулась от погреба. Эмма шагнула ко мне – и тут рука вцепилась в ее волосы и дернула назад. Никто из нас уже не удерживал дверь. Она распахнулась настежь, и десятки рук потянулись к Эмме. Она смотрела мне прямо в глаза, попыталась что-то сказать, но грязная ладонь закрыла ей рот. Все новые и новые руки хватали ее и тянули в темноту погреба.

Дверь с грохотом захлопнулась, и все вокруг изменилось. Свет снова стал обычным тусклым светом нашего подвала. Мебель стояла на местах, стены были там, где должны. Я стояла в нашем подвале лицом к двери погреба.

С другой стороны раздался вопль Эммы. Страшный крик боли.

– Эмма, – закричала я, распахивая дверь.

Внутри сестры не было, только полки, заставленные банками.

– Мам! Папа! – завопила я. – Помогите! Помогите!

Я испытала невероятное облегчение, услышав, как они бегут. Родители спустились по лестнице, все еще в пижамах, и нашли меня рыдающей в истерике, снова и снова открывающей и закрывающей дверь погреба. Я пыталась объяснить, что кого-то утащило Эмму, что надо ее искать, но слова путались от всхлипов, я так сильно рыдала, что папа просто поднял меня на руки и понес наверх.

Они хотели везти меня в больницу, но я категорически отказалась садиться в машину. В итоге мы сидели на диване, пока я не успокоилась настолько, чтобы говорить. Я рассказала кратко все, что произошло после того, как проснулась и увидела пустую клетку: как Эмма помогала искать по дому, про звуки в подвале, падение с лестницы, про человека за диваном и про руки в погребе, утащившие Эмму во тьму.

Родители переглянулись.

– Кто такая Эмма? – спросила мама.

Я не смогла ответить сразу.

– Эмма, – сказала я, отдышавшись. – Эмма Эмма. Моя сестра. Мы должны ее найти. Вы должны ее найти. Пожалуйста.

– Доченька, мне кажется, ты очень сильно ударилась, – сказал папа. – У тебя нет сестры. Ты у нас одна-единственная.

– Как думаешь, у нее сотрясение? – спросила мама. – Давай я принесу лед для шишки.

Мне стало дурно. Я оглядела комнату, полную семейных фотографий, и увидела, что на снимках нет Эммы. Что-то внутри меня надломилось, и я окончательно сорвалась. Кричала, рыдала, рвала на себе волосы; родители в итоге все равно вызвали скорую – в машине меня просто не могли довезти. Они сделали мне укол, и очнулась я уже в больнице.

***

Следующие недели прошли как в тумане. Меня держали взаперти и под лекарствами три или четыре дня, пока я не перестала бесконечно кричать имя сестры. Вокруг сменялись врачи, психотерапевты, мама даже позвала священника, хотя обычно мы ходили в церковь только на Рождество и Пасху. Никто не верил моим рассказам про подвал, все настаивали, что никакой Эммы не было, что она – воображаемый друг.

Когда меня наконец отпустили домой, я облазила весь подвал по сантиметру. Никаких следов Эммы – ни там, ни где-то еще в доме. Зато нашли Шарлотту – в клетке. Когда я спросила, где ее отыскали, мама сказала, что кролик вообще никуда не девался, просто он так глубоко закопался в опилки, что я его не разглядела. Они все это время ее кормили.

– Мы пытались тебе сказать пару раз, – сказал папа, – но… э-э, с тобой тогда было непросто разговаривать при всех этих лекарствах и посетителях.

Я разрыдалась, прижимая к себе Шарлотту. Она была доказательством.

– Эмма подарила мне кролика. Эмма настоящая.

– Нет, солнышко, это мама купила тебе кролика, – сказал папа.

Мама посмотрела на него удивленно:

– Я думала, это ты купила ей Шарлотту?

– Видите? – воскликнула я. – Это Эмма. Это была Эмма.

Они на секунду замолчали, будто запутались, но быстро отмахнулись.

– По-моему, мы вместе ее выбирали, – сказала мама.

– Ага, – поддержал папа. – В том магазинчике у торгового центра, помнишь? Мы оба ее выбрали.

Это вызвало у меня очередной приступ паники. Еще один визит к врачу. Еще одна ночь в мутном забытье, потому что только бензодиазепины и рисперидон могли подарить мне сон без сновидений.

После того второго раза я поняла, что об Эмме с родителями лучше не говорить. Когда меня опять выписали, я тихо, по-своему начала искать хоть какие-то доказательства, что сестра существовала. Ее подруги ее не помнили, учителя – тоже. Никаких фотографий, никакого следа, никаких записей. Но я не сомневалась в своих воспоминаниях. Они были слишком цельными, слишком живыми, их было слишком много.

Через месяц после исчезновения Эммы мне снова приснился сон о подвале. Я проснулась и тихо спустилась вниз. Папа все еще запирал дверь каждый вечер, но той ночью замок снова лежал на полу. За дверью слышалось царапанье. Руки дрожали. Эмма была там в ту ночь – я уверена. Я могла ее найти, может быть, даже вытащить. А если нет, если и меня затянуло бы – по крайней мере, мы остались бы вместе. По крайней мере, она не останется одна.

Когда я коснулась ручки, царапанье перешло в тихие всхлипы. Я изо всех сил пыталась повернуть ручку, но руки отказались слушаться. В голове вспыхивали картинки: тот, кто прятался за диваном, руки в погребе, смрад и крик Эммы. Я не смогла снова туда спуститься.

Всхлипы перешли в хриплый смех, и он преследовал меня, пока я бежала будить родителей. Я привела их к подвалу, хоть и знала, что момент упущен. Замок опять висел на месте, и, когда папа открыл дверь, подвал был просто подвалом.

Еще один срыв. Третья госпитализация.

Мои приступы были дорогим удовольствием. Нам повезло лишь в одном: папа нашел хорошую работу. Только для нее пришлось переехать на другой конец штата. Сначала я возмущалась, но, если честно, внутри радовалась – радовалась, что уеду от того подвала. После ночи, когда я не смогла открыть дверь, я стала стараться слушать родителей и врачей. Пыталась убедить себя, что, может, Эмма и правда была всего лишь воображаемой подружкой, выдуманной старшей сестрой.

Но по-настоящему я в это никогда не поверила.

***

Мое детство прошло в тумане антидепрессантов и антипсихотиков. Юность принесла новые способы заглушить навязчивые сны: я напивалась до отключки, глотала таблетки, тянула порошки, курила, кололась – все, лишь бы заснуть без сновидений. Всю свою жизнь я бежала от той ночи в 1999-м. Я даже перестала отмечать день рождения… но всегда покупала цветы к дню рождения Эммы.

Эмма, прости. Прости, что я оставила тебя в темноте на столько лет. Прости, что не была смелее. Прости, что не попыталась тебя спасти. Я провела всю жизнь, пытаясь тебя забыть, потому что слишком боялась помнить.

Много лет я думала, что было в том подвале. Сначала казалось, будто оно всегда там жило, спало, ждало, пока наша семья не станет слабой и ранимой. Но теперь я знаю правду. Все, что произошло в подвале, началось из-за голодной, блуждающей сущности. Зла, которое подкрадывается и захватывает. Заражение. Нашествие.

Я знаю это теперь потому, что прошлой ночью нашла в своей кухне дверь там, где ее быть не должно. В моем нынешнем доме, где я живу одна, нет подвала. Ни в одном доме по соседству нет. Мы слишком близко к океану. Но каким-то образом дверь в подвал из моего детства – та самая, до мельчайших деталей – сейчас здесь. Пока я это пишу, я слышу слабое, едва различимое царапанье. Оно нашло меня спустя все эти годы.

Отлично.

Эмма, прости, что оставила тебя в темноте на столько лет. Прости, что была трусливой. Прости, что не попыталась тебя вытащить. Но сегодня я это сделаю. Или исчезну вместе с тобой.

В любом случае – больше никакого бегства. 

До скорого, Эмма.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.