Литературные забавы

Продолжение этого Пост: Сигизмунд. Продолжение рассказа.

В деревне тем временем разразился скандал: мачеха колотила скалкой Аглаю, остальным сестрам тоже доставалось. Было видно, что женщину довели до точки кипения...

Мачеха, обрушившая на Аглаю свои яростные удары, была как шторм на спокойном море, что срывалось на тех, кто, казалось, потерял всякую надежду. Но сестры, стоявшие в стороне, не могли не наблюдать за этим увеиселительным мероприятием и с ожиданием своей очереди на лицах. Оксиния, с любовью взглянув на свою коллегу по ролёвкам, прошипела: «Ну и славно! Может, хоть на этот раз поймёш, что симулировать оргазм нехорошо!» В её голосе не было ни жалости, ни сострадания – только глухое наслаждение тем, что мачеха наконец-то взялась за дело.

Евдокия же, с морковкой в руках, как дура, своей новоиспеченной гордостью, пыталась весело издать звуки, больше напоминающие мычание коровы, чем поддержку. «Ну что, агрономша недоделанная? Патиссоны лучше?», — спросила она, усмехнувшись, и её слова были подобны  весенним трелям соловья. Ожидания, что мачеха когда-нибудь изменит свой статус и возьмет таки кляп в свой рот – были тщетны, и поведение сестры только подсыпало масла в огонь этой перевозбудившейся дамы.

Тем временем, Аглая, скрючившись от доселе неизвестного ей чувства, вытерла слёзы, сопли и слюни, но вместо презрительных взглядов со стороны сестер - лишь увидела улыбки, наполненные нежностью и любоовью. Словно они ждали, когда же она окончательно поймет, что обманывать плохо. «Вы ведь согласны с ней, верно?» — спросила она, заглянув в их лица, необремененные интеллектом

Оксиния скривила губы и пустила пузырь из носа: «А ты что, не понимаешь? Мы просто рады, что кто-то хоть что-то делает с тобой. Ты же сама выбрала этот путь!» В её словах не было злобы — только собственное торжество над симулянткой, которая не могла справиться с самой собой.

Но вдруг, как будто пространство вокруг её разрывалось — внутренний огонь в Аглае восстанавливался. Она встала, несмотря на растерянность, и с силой, которую сама не ожидала, закричала: «Помидооооры!!! Блять, забыли полить помидоры!!!»

Слова её были, как стрела, пронзившая мрак, и в этот момент даже Евдокия замерла от удивления. Мачеха, осознав, что здорово наклсячила, внезапно замерла, как пойманная в ловушку белка.

Сёстры замерли, но в их глазах всё ещё сверкали резкие искры недоумения. "Какие помидоры, мать? Январь на улице" - читалось в их напуганном взгляде. Внутренние распри ещё не исчерпались, и мир, окружавший их, оставался полным противоречий. Но даже в этом хаосе, в этих разрозненных чувствах, Аглая поняла, что уходит как ни странно с поливалкой на улицу. И надеждой на то, что может быть, позади мрачной тучи начнет пробиваться дождь, вместо всем надоевшего январского снега.

Передаю эстафету!

Через калитку свесился кум Панкрат и настойчиво звал дам. Когда мачеха вышла, он показал свою готовность присоединиться к их забавам, и даже подтвердил свою готовность размахивая маской для хоккея

История продолжается, @kurwa !

Дед Сигизмунд, увидев счастливо скачущую Евдокию верхом на Оксинии, приветственно помахал им гусем и вытер скупую слезу счастья, которое наполняло его, и проговорил про себя: «Не зря на рыбалку сходил! Ох не зря».

Это был знак. Дойдя до своего скромного жилища, он собрал в котомку нехитрый скарб, подпёр дверь доской и отправился в путь.

Шёл Сигизмунд долго, скрылась за горизонтом его родная деревня, остались за спиной золотые поля. Верный гусь семенил рядом, видно было, что птица устала от длинной дороги, но не отставала от хозяина.

— Скажи мне, Ганс, куда мы идём? — спросил Сигизмунд, гусь остановился и покосил на него красным глазом.

— А зачем? 

Гусь загоготал и громко захлопал крыльями.

— Согласен! Вот и не жалуйся, что устал. — С этими словами дед достал из котомки рыбешку и кинул гусю, Ганс поймал её на лету, моментально заглотил, и они пошли дальше.

Солнце уже скрылось за горой и на землю опускались скоротечные осенние сумерки, когда они дошли до леса.

— Встаём на ночлег, - скомандовал Сигизмунд, и гусь тут же плюхнулся на пуховое пузо, подогнув лапы и сложив голову на грудь. Дед занялся приготовлением лагеря: наломал лапника, натаскал хвороста, сделал под ёлкой небольшой настил.

К наступлению кромешной тьмы Ганс и Сигизмунд уже уютно устроились возле небольшого костра. Сигизмунд жарил на прутьях рыбу, а Ганс наблюдал, как танцуют с алыми искрами пламени редкие мелкие мотыльки. Огонь давал ровный и мерцающий круг света, и казалось, что мир за пределами этого круга отключили на ночь. 

Приятное наваждение пропало, когда в тёмной части мира, за спиной деда, послышались тихие шаркающие шаги.

— Такая фигня, Ганс, без экшена никуда, без экшена нас читать не будут, — тихо-тихо проговорил дед. Шаги тем временем очертили широкий полукруг справа, и напротив Сигизмунда появился человек в серой хламиде.

— Доброй ночи, уважаемый, разрешите путнику погреться у костра? - спросил человек. Дед поморщился, но кивнул. Вопрос был задан в тоне утверждения и не предполагал отрицательного ответа.

— Меня Евлампием зовут, - продолжал человек, — я живу в Чапаевке, но вот не успел затемно до дому добраться. 

Дед незаметно нащупал на поясе нож, он знал, что в Чапаевке уже давно никто не живёт, сгорела деревня, кто и выжил из местных, не спешили возвращаться на пепелище.

— Евлампий, - дед проговорил это имя медленно и четко, — а откуда вы домой шли, можно поинтересоваться? — Сигизмунд скопировал стиль собеседника, задавая вопрос, на который нельзя не ответить.

— Так дело нехитрое, - по голосу было слышно, что собеседник улыбнулся, — на кладбище я работаю, распорядителем, стало быть, сегодня до ночи пришлось с несколькими несчастными распорядиться.

— Понятно, понятно, - почесал бороду Сигизмунд. Гусь поднялся на ноги и перековылял деду под левую руку.

— Какая у вас любопытная птица. Как домашний гусь да в лесу оказался?

— Со мной пришел.

— Так он у вас дрессированный, что ли?

— Нет.

Сигизмунд отвечал коротко, стараясь экономить дыхание. «Уже скоро, главное не проморгай», — повторял он себе.

Блеснул среди облаков серп растущей луны, и в то же мгновение дед выхватил нож, направив лезвие на Евлампия. Бледное лицо того уже находилось на расстоянии вытянутой руки.

«Старею», — подумал Сигизмунд, «если бы не кострище, мог бы и не успеть».

— Tуше, - горько улыбнулся Евлампий, — теперь я в твоей власти, охотник, можешь приказывать...

— Извини, Евлампий, но мне нужно птицу кормить, ничего личного... Угощайся, Ганс.

Раздался влажный треск разрываемой плоти и хруст костей, завыл ветер. Искривляясь и преломляясь, словно оптическая иллюзия, тело человека втягивалось в бездну гусиного чрева. 

После ужина Сигизмунд уютно устроился на еловом лапнике, обнял и прижал к себе задремавшего уже Ганса и уснул до рассвета крепким спокойным сном.

На утро они отправились в обратный путь. 

В деревне тем временем разразился скандал: мачеха колотила скалкой Аглаю, остальным сестрам тоже доставалось. Было видно, что женщину довели до точки кипения...

Принимаю морковку от @Tiamin , вот начало

Оксиния шла домой по просёлочной дороге, волоча за космы выдернутую из-под прилавка беспутную сестрицу, когда услышала из кустов громкие горловые стоны. «И эта туда же», — подумала Оксиния, приложившись о лоб свободной ладошкой. Но решив не тратить слишком много внимания на ущербную, продолжила путь, больно дёрнув за косу зазевавшуюся Евдокию.

Евдокия, казалось, была тенью самой себя, облачённой в тягостные ожидания, которых с каждым днем становилось всё больше. Она всегда была на грани, между темным и светлым, фильтрованным и с гранитной крошкой, навсегда обременённая муками выбора. Но сейчас, в этот тревожный момент, её взор стал затуманиваться, а Оксиния вновь почувствовала аромат успешного успеха, доносившийся от окрыленной веществами Евдокии.

«Неужели ты не слышишь? Это не просто стоны дикого зверя, свирепо разрывающего свою жертву! Я слышала эти звуки раньше! Еще до времен ГМО и луковых колечек!» — произнесла она, глядя в туманные глазки Евдокии, которые светились любопытством и непониманием, как звезды, заглушенные серыми облаками. Она сдержала в себе звуки зависти, но внутренний голос кричал: «Не отступай, не предавай! Насадил - жарь!»

Впереди послышались новые звуки, уже не такие угрюмые и невыносимые, но полные истинного счастья. Оксиния остановилась, ей стало любопытно. Она сделала шаг к кустам, словно на златом нитяном пути к открытию, готовому обернуться чудом или страшной правдой. Вихрь эмоций переполнял её сердце, и мытарство, что держало её сестрицу в плену, казалось, стаяло на краю обрыва.

Какой же тонкой должна быть грань между созиданием и разрушением, между надеждой и безысходностью! С каждым новым шагом Оксиния чувствовала, что сама жизнь приковывала её к этому месту. Она знала: там, где раздаются стоны, можно найти источник исцеления.

«Евдокия,» — тихо произнесла она, не позволяя страху овладеть ею, — «пойдём вместе. Может, тебе смогут помочь».

Она повернулась к сестрице, и они вновь начали путь, обе — идущие сквозь страх и неуверенность к тому самому заглушённому звуку, который вселял в их сердца надежду на скидки в Фикс прайсе. А впереди, в тени кустов, лишь тень ожидания, которую предстояло развеять…

"Аглая? Ептвоюмать!" - поздоровались сестры.

Аглая испуганно посмотрела на сестер, вытащила морковку из своего квадробера, проверила целостность корнеплода и вновь взглянула на дам. На этот раз с неподдельным интересом и нотками презрения.

«Пьёт падла, аки конь,» — произнесла Оксиния, и в её голосе звучала не только неприязнь, но и какая-то нежность. Провалившись в яркую иллюстрацию прошлого, она вспомнила, как сама  в алкогольном угаре отдалась кузнецу, как этот союз с «прибором на дне чаши» приносил кратковременное облегчение, но в итоге лишь кузнец Кирилл сбежал из села в гей-монастырь.

Аглая, сжимая морковку крепче, с которой уже потекли оранжевые капли, долго медлила с ответом. Она знала, что такое упрямство не чуждо её сестре, и пожалев что не посадила кукурузу вдоль забора, наконец ответила:

«Да, смогу помочь, если мы будем вместе ее держать, а третий установит морковь в порт» — с жаром проговорила она, полна решимости, как будто эта простая истина могла осветить весь мрак, застывший в их жизни.

Оксиния, снова взглянула на кусты, где ещё недавно звучали пугающие звуки, на морковь, в глаза Аглаи, наполненные непонятной похотью и каким-то животным гневом.

«Ну нахер... Пусть пьет, целее будет» - намотав волосы Евдокии на кулак и повела ее, словно корову в отсыпальницу.

Затравка для следующего:

Дед Сигизмунд, увидев счастливо скачущую Евдокию верхом на Оксинии, приветственно помахал им гусем и вытер скупую слезу счастья, которое наполняло его, и проговорил про себя: «Не зря на рыбалку сходил! Ох не зря»

Принимаю эстафету от @kurwa, comment#5bd393

Стрелочница Аглая, протирая пружины на авторучках, с любовью вспоминала свою первую в жизни морковь и, вожделенно скрипя собственными зубами, лила масло мимо.
В те годы расцветающая Аглая жила с семьей за городом. Отец каждый день работал в поле, возвращаясь домой лишь с наступлением темноты, быстро ужинал и проваливался в сон, чтобы с рассветом вновь уйти на работу. Не сказать, что он не интересовался воспитанием дочери, скорее всего, себя посвящал цели прокормить большую семью. Помимо отца и Аглаи, в этой семье были три женщины, не приходившиеся ей, однако, кровными родственниками. 
Старшая женщина — пышнотелая и грузная, с мелкими, как казалось Аглае, поросячьими чертами лица и высоким визгливым голосом, мачеха. Отец взял ее замуж в зрелом возрасте, после того как скончалась мать Аглаи и вышел условно приличный срок траура длинною в год. Аглая подозревала, что они были близки и до этого, но старалась сильно не загружать себе этим голову.
Следующая в списке — старшая из сестер, дочерей этой поросевой дамочки, Евдокия. Евдокия была высокой и привлекательной, ничем не похожей на свою мать, светлокосой и волоокой девицей возраста «на выданье». Выдания этого, однако, всё не случалось. Дни и ночи она проводила в поисках идеального кандидата на руку и сердце. И не укладывалось в линейном мозгу Евдокии, что чем больше проб она забирает, тем меньше ей остается шансов на построение каких-либо серьезных отношений.
Младшая из сестер, Оксиния, была лишь на год старше Аглаи, внешностью во всем напоминала уменьшенную и сморщенную копию своей матери, но, в отличие от нее, была наделена поразительной активностью и жизненной энергией. Проводила дни Оксиния на сельском рынке, делая для своей семьи неплохую выручку в торгово-спекулятивных вопросах.
Однако, по мнению Аглаи, вся эта змеиная компашка представляла из себя клубок примитивных и недалёких созданий, не понимающих всей глубины её, Аглаиной, души.
Аглая находила утешение в единении с природой и различных садово-огородных делах.
— Аглая, душенька, полей розы, — уговаривала её в тот день злая мачеха.
— В жопу иди, — коротко и лаконично отвечала Аглая.
— Ну тогда помоги мне на кухне, — продолжала та настаивать.
— В жопу кухню, — был ответ.
Мачеха, уже подозревая пагубную страсть к корнеплодам, всячески пыталась отвлечь Аглаю от огорода. Иногда заставляла бестолково перебирать крупу, иногда часами ухаживать за её любимыми розами. А один раз, видимо очень разозлясь на кроткую и немногословную Аглаю, высыпала на неё целый мешок золы.
В тот солнечный осенний день Аглая присмотрела в углу огорода оранжевую, просто поразительных размеров, переспевшую тыкву. 
Воспользовавшись паузой в диалоге, Аглая хорьком пробежала меж грядок и выдернула морковку. Это, надо сказать, стоило ей немалых усилий, морковь была крупная, волосатая и прямая, как стержень. «То, что нужно», — подумала Аглая и шмыгнула за тыкву, распугав стайку мышей.
Устроившись под теплым оранжевым боком, Аглая томно поглаживала корнеплод, попутно очищая его от комьев налипшей земли.
— Аглая... — донёсся откуда-то издали голос мачехи.
— В жопу морковку, — пробурчала Аглая себе под нос и, секунду подумав, утвердительно кивнула, а затем прошептала совсем уж тихо: «О, мой принц, только не в жопу!»
... Аглая очнулась от сладких грез, почувствовав, как входит острый край пружины в мозолистый палец, чертыхнулась, сунула палец в рот и прикрыла глаза: «Ах, эта первая морковь...»
Оксиния шла домой по просёлочной дороге, волоча за космы выдернутую из-под прилавка беспутную сестрицу, когда услышала из кустов громкие горловые стоны. «И эта туда же», — подумала Оксиния, приложившись о лоб свободной ладошкой. Но решив не тратить слишком много внимания на ущербную, продолжила путь, больно дёрнув за косу зазевавшуюся Евдокию.

Принимаю эстафету от Тёмыча

Тёплый вечер заворачивал мир в мягкий плед сумерек, и в этом пространстве времени они были только вдвоём, словно два пятна на далеких звёздах.

Она, растерянная, всматривалась в его глаза, словно в водоворот неизведанных глубин. В его зрачках, как в крошечном саду, прорастала тыква — яркая, с резким контрастом зелёных листьев и солнечно-оранжевой кожицы. В этом зрелище было что-то таинственное: она чувствовала, как глаза его вот-вот лопнут, а с ними взмоет в воздух содержимое глазо-тыквенного пространства.

Он, в свою очередь, не отрывал взгляда от её лица. Ищущие, как у коровы, его глаза скользили по её щекам, отмечая каждую деталь с нежностью зоологов, исследующих дикий мир. Он наблюдал как отпускали её ноздри игривые щупальца ежат кота Птолемея, которых она даже не замечала. Круглые, колючие, но столь жизнерадостные, они резвились в густой щетине её щёк, весело соприкасаясь с каждым волоском. Природа и счастье сплелись в этом взгляде, создавая особую гармонию.

В невероятном ритме вечернего города, где за окном желтые фонари отражались как звезды на водной глади, завязывался диалог молчания и понимания. Он знал, что она понимает, как сами звуки и огни за пределами их создают фон для их внутреннего мира. Ложка, оставленная в стакане, издавала мелодию, напоминающую о недосказанности, о тех словах, что весят на лёгком воздухе, ожидая своего часа.

— Ты знаешь, — наконец произнесла она, и её голос напоминал нежный звук скрежета пружины на деревенской калитке, — в этих глазах, в этой тыкве, таится целая жизнь. Эта тыква будто жаждет, чтобы её расковыряли, освободив тысячи семечек для поедания перед телевизором.

Он улыбнулся, и в его взгляде блеснула искорка — это тыковка начала показывать первые трещинки. Он чувствовал, что их разговор — это больше, чем просто обмен словами. Это был диалог ртом, разговор двух ртов, которые, создавая звуки, строили словосочетания, а потому уже и предложения с подлежащим и сказуемым. Удивительное чувство.

— Между нами, — произнес он, и его голос стал булькать, как шахматная ладья, — много таких тыкв. Каждая из них — это ёж,  когда он открыл нам свои объятия. И эти ежата, они тоже часть нас, посмотрите, как они танцуют, как похотливые мысли.

С каждым словом они всё больше углублялись друг в друга, всё глебже, достигая бобра. За окном желтые фонари продолжали мерцать, а стук колес уносил в небытие каждую минуту, каждая из которых важна, как звук, из которого начинается новая сказка.

В догонку к посту

"Ешь растишку и данон - пися будет как бетон" - Д.К. Стетхем

...Огонь окружал медведя, словно стенами непреступной крепости, но внутри пламени бушевала не только жара, но и непередаваемое чувство, сродни тревоге и тёмному беспокойству. Он сидел, сжимая лапы, абстрагируясь от того, что было вокруг. В момент, когда огонь стал его единственным другом, его мысли метались, как перепуганные птицы в неволе.

«Как же я оказался здесь? Выключил утюг или нет...» — раздавалось в глубине разума. Образ бескрайних снежных полей и мрачного леса, которые он покинул, пронзали его память, теперь кажущиеся далекими, едва уловимыми. Он вспомнил свои беспокойные ночи, когда холод пронизывал до самого сердца, когда выживание стало его единственной целью.

Но сейчас, среди яркого пламени, в душе его сочетались и стыд, и непонимание. Пожирающий огонь напоминал красный закат, который прокрадывался в его берлогу, захватывая пространство, поглощая с собой всё на своём пути: свежие запахи, смешанные с корой деревьев, медовые ноты тающего снега.

И вот медведь задумался: «Это действительно конец? Или лишь мгновение? Что остаётся, когда уходит возможность ощутить солнце на своей шкуре? И почему нет зефирок?»

Внутри бушевала битва. Перед ним располагались грёзы о весне, о цветах и лугах, об оставшейся банке кильки в томате, там  - в берлоге, но и предельно ясное понимание, что тепло, которое он так жаждал, обернулось враждебной стихией.

Его шерсть ощутила каждую искру, мир вокруг ликует, а он — единственный, кто оказался в плену огня. С каждым горячим дыханием огня он понимал, что это — его путь. Миг смирения перед судьбой. Таков и больше никаков...

Последние мысли его превращались в шёпот юной весны: «Я не один - я ноль, мой дух не пельмень. Я — медведь, и даже тьма не может меня поглотить окончательно, ведь я в горящей машине».

И в тот миг, среди всех ужасов, он ощутил, что его сердце всё ещё стучит, пусть и в сердце пламени, ведя его в бесконечное ожидание новых горизонтов.

Ответ на пост ( Пост: Капуста. Затравка. Продолжение ) @Yarilo23 

Зима близилась к завершению, медведь лениво и не очень уверенно начал просыпаться и уже по звуку понял, что вне берлоги стоит полная тишина.
Мысли его были тяжёлыми после долгого сна и чувства ещё слабо подчинялись рассудку. Но слух его не обманывал, он слышал звук собственного дыхания, лёгкий шорох расправляющейся шерсти.
Инстинкт подсказывал медведю, что прошло не меньше полугода, он был худ и голоден. Но тепла с поверхности он также не ощущал. Словно мир, как бывает в середине зимы, скован морозным пленом.
Медведь несколько раз шумно втянул носом воздух и вытянулся, выпрямился во всю длину тела, разгоняя по мышцам застоявшуюся кровь. Затрещала хрупкая преграда, отделявшая уютную берлогу от внешнего мира, и внутрь дохнуло холодом. Аномальным морозом, которого не должно быть в это время года.
Раскидав лапами снег и еловые ветки, медведь выбрался наружу. Его окружала густая непроглядная темнота. На чернильном небе не было ни луны, ни звёзд, не сияло за горами зарево человеческого города.
Он стоял неподвижно, словно одинокая искорка жизни во тьме бескрайнего космоса. Он делал медленные глубокие вдохи, надеясь уловить хоть какой-то намёк на жизнь, на пищу. Но вокруг стояла ледяная пустота, не было даже ветра.
Он пошёл. Медленно переставляя обессиленные лапы по хрустящему снегу, он брёл, не разбирая пути во тьме. Прошло несколько часов, и вроде должен был забрезжить рассвет, но тьма не потеснилась ни на йоту. Изнывая от голода, он начал грызть замёрзшие ветки, то и дело встречавшиеся на пути.
Миновав горный перевал, медведь вдруг увидел отблески света. Слабое зрение не позволяло опознать, что испускает этот свет, но теперь это было уже не важно. Он ускорился, побежал так быстро, насколько позволяло измученное тело. 
Свет приближался, становился ярче, резче, сильнее. Резал миллионами мерцающих оттенков отвыкшие глаза.
Вскоре помимо света стало ощущаться и тепло. Лишь теперь, в контрасте с этим ощущением, медведь понял, насколько замёрз, как близко был от холодной смерти. Под воздействием тепла желудок выдал спазм голода, но медведь уже не обращал внимания.
Он близоруко сощурился и различил источник света и тепла. Ах, если бы он был способен смеяться... 
Цель была близка, медведь не чувствовал уже ни боли, ни страха, ничего кроме всепоглощающей радости от завершения пути.
Медведь увидел горящую машину. Сел в неё. И сам сгорел.