Сохраняй посты, комментируй и ставь оценки
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или авторизуйтесь для просмотра содержимого данного поста.
Неужели заседания Шаховского районного суда Московской области можно было проводить, прилетая ночным рейсом на метле?
В 1692 году в американском Салеме несколько девочек-подростков начали корчиться, кричать и жаловаться, что их мучают и щипают невидимые духи. Местный лекарь решил: колдовство.
Девочек спросили, кто виноват. Они назвали трёх женщин — служанку, нищую и пожилую прихожанку.
Этого оказалось достаточно.
Судьи не стали утруждать себя поиском доказательств. Доказательствами стали крики, истерики и обвинения девочек. Под давлением следствия служанка начала называть других «ведьм».
Салемская «охота на ведьм» унесла 19 жизней — людей повесили. Ещё одного человека забросали камнями. Сотни были брошены в тюрьмы.
Потом выяснилось, что с ведьмами вышла небольшая судебная накладка.
Через 5 лет судьи извинились. Через 10 лет начали отменять приговоры. Через 19 лет семьям выплатили компенсации. Последнюю осуждённую официально оправдали через 329 лет.
Медленно. Но дошло.
Прошло больше трёх столетий.
Казалось бы, теперь существуют УПК, адвокаты, экспертизы, биллинг мобильных телефонов, документы, путевые листы и прочие достижения цивилизации.
Но иногда создаётся впечатление, что для обвинительного приговора всё это совершенно необязательно.
Член Совета по правам человека Ева Меркачёва давно говорит о проблеме дел о насильственных преступлениях по семейным статьям, где человека фактически можно отправить под суд на основании одного заявления без доказательств.
Яркий пример — дело бывшего сотрудника МВД Николая Москалева.
Его обвинила бывшая сожительница, желая отомстить за разрыв отношений. Обвинительный приговор вынесла судья Шаховского районного суда Московской области Наталья Дзюбенко.
И вот здесь начинается почти салемская колдовская мистика.
Согласно приговору, Москалев совершал преступления у себя дома.
Но в те же периоды он находился в служебных командировках за тысячи километров.
Алиби подтверждали путевые листы и детализация телефонных соединений.
То есть перед судом возникла задача, доступная даже не юристу, а ученику начальной школы:
может ли один человек одновременно находиться в двух местах?
Наука и здравый смысл отвечают: нет.
А российское правосудие, судя по этому приговору, осторожно оставляет пространство для дискуссии.
Три версии судебной физики.
Попробуем разобраться.
Версия первая: судья Дзюбенко верит в колдовство.
В Средние века считалось, что ведьмы способны мгновенно преодолевать огромные расстояния и даже находиться одновременно в разных местах.
Если применить эту концепцию к делу Москалева, всё действительно сходится.
Физически он в командировке за тысячи километров.
Но некая его астральная версия в это же время совершает преступление дома.
Разве УПК это допускает?
Версия вторая:у судьи Дзюбенко своя квантовая юриспруденция.
Возможно, она ушла далеко вперёд мировой науки.
Пока физики спорят о квантовых состояниях частиц, судья Шаховского районного суда фактически решила более амбициозную задачу: поместила одного человека одновременно в командировку и на место преступления.
Нобелевский комитет, вероятно, просто ещё не ознакомился с приговором.
Версия третья: судья Дзюбенко находилась в изменённом состоянии сознания. Это медицинский факт: человек, который не видит очевидных противоречий и принимает решения, противоречащие логике, может страдать от серьёзного психического расстройства, при котором нарушается восприятие реальности. Человек верит в то, чего не может быть.
И тогда возникает вопрос: может ли судья, которая не отличает реальность от фантазии, вершить правосудие? Может ли она решать судьбы людей, если её собственное сознание не справляется с очевидными фактами?
Версия четвертая — самая прозаическая.
Объективные доказательства просто не получили той оценки, которой заслуживали.
И вот эта версия уже совсем не смешная.
Потому что если документы подтверждают нахождение человека за тысячи километров от места предполагаемого преступления, суд обязан объяснить, почему эти документы не опровергают обвинение.
Не фразой «суд относится критически».
Не ссылкой на «совокупность доказательств».
А человеческим языком:
как именно Москалев оказался одновременно там и здесь?
Если документы ложные — докажите, что они ложные.
Если настоящие — объясните обвинительный приговор.
Идеальный образец судебного абсурда
А судья Дзюбенко? Она вынесла приговор человеку, который физически не мог совершить преступление. Она признала его алиби и одновременно записала, что он был на месте преступления. Она поверила в то, что человек может разорваться пополам — то есть, по сути, в колдовство.
Так кто же настоящая ведьма?
Та, кого ложно обвинили 300 лет назад? Или та, кто, веря в колдовство, отправила невиновного в колонию?
Судья Наталья Дзюбенко умудрилась собрать в одном приговоре всё, что только можно нарушить. Это была не просто ошибка. Это апофеоз искажения правосудия. Это когда суд превращается в машину для вынесения приговоров, а не в орган поиска истины. Дзюбенко не просто нарушила закон. В деле Москалева она создала образец того, как судья не должна работать никогда.
В Салеме ведьм вешали. А теперь они судят в России.
В деле Москалева одним алиби вопросы не заканчиваются.
Есть два акта медицинского освидетельствования.
Есть вопросы к соблюдению права на защиту.
Есть очевидные противоречия между объективными данными и обвинительной версией.
Но судебная машина благополучно проехала дальше.
Получается удивительная конструкция.
Есть доказательство защиты? Не мешайте движению.
Есть документ? Положите в дело.
Есть противоречие? Запишите на соседней странице.
Есть здравый смысл?
Он участником уголовного процесса не является.
Именно поэтому дело Москалева интересно уже не только как судьба одного человека.
Оно ставит гораздо более неприятный вопрос.
Если документы, подтверждающие алиби, не способны изменить обвинительный приговор — зачем вообще человеку доказывать свою невиновность?
Зачем тогда биллинг?
Зачем путевые листы?
Зачем медицинские документы?
Зачем адвокат?
Можно значительно упростить процесс.
Есть заявление — есть приговор.
Салем, собственно, примерно так и работал.
Там судьи верили в колдовство — и отправляли людей на виселицу. Вместо судебной экспертизы были дёргающиеся девочки-подростки, показывающие пальцем на соседей. В Шаховском суде судья Дзюбенко, по сути, сделала то же самое — только с поправкой на УПК, который она, впрочем, тоже не сочла нужным соблюдать.
Хотелось бы увидеть процессуальную разницу между работой фанатичных салемских судей и судьей Натальей Дзюбенко. Но её не найти.
В 2025 году Владимир Путин говорил судьям: «Ваша задача — искать и утверждать справедливость. Без неё государство теряет устойчивость».
Очень хорошая формула для правосудия. А на деле — судья Дзюбенко штампует беззаконие. Судья не искала истину. Она искала жертву, чтобы закрыть папочку.
Справедливость приходится именно искать.
Она не лежит заранее в обвинительном заключении.
Суд существует не для того, чтобы аккуратно переписать версию обвинения на гербовую бумагу.
Он должен проверять.
Сомневаться.
Сопоставлять.
Задавать неприятные вопросы.
И главное — отвечать на них в приговоре.
Кто же в этой истории настоящая ведьма?
Салемские судьи в конце концов признали свою ошибку.
Да, но слишком поздно.
Людей уже казнили, семьи разрушили, жизни сломали.
Но даже общество того времени, погруженное во тьму религиозного фанатизма, хотя бы нашло в себе силы сказать:
мы были неправы.
Признание судебной ошибки — не слабость государства.
Наоборот.
Слабость начинается тогда, когда судебный акт становится священной табличкой только потому, что однажды кто-то поставил под ним подпись.
Судья тоже человек.
Прокурор тоже человек.
Следователь тоже человек.
Все могут ошибаться.
Но именно поэтому существуют апелляция, кассация, прокуратура и судебный надзор.
Не для того, чтобы объяснять обществу, почему уже вынесенный приговор непременно прекрасен.
А для того, чтобы исправлять ошибки.
Уважаемый Александр Владимирович Гуцан!
Вы — Генеральный прокурор РФ.
Поэтому к вам очень простой вопрос.
Не политический.
Не философский.
Даже не юридически сложный.
Где находился Николай Москалев в даты, когда ему вменяется совершение преступлений?
Возьмите путевые листы.
Возьмите детализацию телефонных соединений.
Возьмите материалы командировок.
Возьмите даты и время предполагаемых преступлений.
И положите рядом.
Если Москалев действительно мог находиться на месте преступления — покажите, какими доказательствами это подтверждается.
Если физически не мог — государство обязано исправить ошибку.
Для этого не нужна судебная реформа.
Не нужно менять Конституцию.
Не нужно создавать новую комиссию и проводить круглый стол.
Нужно просто открыть уголовное дело и посмотреть документы.
Именно так государство может доказать, что закон в России всё-таки сильнее ведомственной солидарности и нежелания признавать ошибки.
Потому что цена такой ошибки — не замечание в судебной статистике.
Это годы человеческой жизни.
Салемским судьям потребовались годы, чтобы признать очевидное.
Последнюю жертву салемской охоты официально оправдали через 329 лет.
Очень хотелось бы надеяться, что современное российское правосудие работает немного быстрее.
В XVII веке считали, что человек может летать на метле.
В XXI веке, хочется верить, достаточно путевого листа.
Иначе возникает совсем неудобный вопрос: кто в этой истории действительно верит в колдовство и полеты на метле? Ну, судья Дзюбенко уже понятно. Не зря она вынесла приговор в полночь — любимое время ведьм для шабаша на Лысой горе. А вот верят ли в колдовство прокуроры и готовы ли они бороться за соблюдение законности, преодолевая доводы судьи о колдовских раздвоениях в пространстве? Иначе они сами становятся соучастниками беззакония.
(Все приведенные факты подтверждаются материалами уголовного дела и официальными документами)
Подробнее:
В русском языке издавна есть выражение — «Шемякин суд», это когда правосудие выносит приговор, который любой нормальный человек назовёт абсурдным. Когда судья не ищет истину, а преследует свои цели. Когда закон — лишь ширма для произвола.
Судья Шемяка в 16 веке вершил правосудие так, что его имя стало нарицательным. Он решал дела по принципу «лишь бы посадить». Его приговоры были нелепы, но он выносил их с важным видом, потому что знал: его слово — последнее. Шемяка никому не присягал. Он не клялся в верности закону, не обещал быть беспристрастным, не говорил о совести. Он просто вершил свой «суд», потому что мог. Никаких обязательств — никаких ограничений.
Судья Наталья Дзюбенко приносила присягу иначе. В торжественной обстановке, перед Государственным флагом РФ, она произносила слова:
«Торжественно клянусь честно и добросовестно исполнять свои обязанности, осуществлять правосудие, подчиняясь только закону, быть беспристрастным и справедливым, как велят мне долг судьи и моя совесть».
Эти слова — не ритуал. Это юридическое обязательство. Нарушение присяги — основание для дисциплинарной ответственности и даже для прекращения полномочий.
И что же мы видим в деле Москалева? Дзюбенко нарушила всё, что только можно:
Так в чём разница между Шемякой и Дзюбенко? Шемяка хотя бы не притворялся. Он не давал клятв, которые потом нарушал. Дзюбенко дала клятву — и тут же растоптала.
Шемяка стал символом суда, где правда не нужна. Дзюбенко тоже может стать символом. Только её «правовой подвиг» не останется в сатирической повести. Он останется в жизни человека, который сидит в колонии за то, чего не совершал.
Прошло четыре века. Появились УПК, Конституция, права человека. Прогресс? Вряд ли.
В Шаховском районном суде Дзюбенко вынесла приговор Москалеву. И этот приговор — точная копия логики Шемяки. Только вместо кафтана — мантия. Вместо берестяных грамот — путевые листы и детализация звонков. А суть та же.
Москалев находился в командировках — документально подтверждённых. Он физически не мог быть на месте преступления. Это факт. Дзюбенко его проигнорировала. И в том же приговоре написала, что Москалев якобы совершал преступления у себя дома. Два взаимоисключающих утверждения в одном документе.
Человек не может разорваться пополам и быть в двух отдаленных местах одновременно. Это понимают все, кроме судьи Дзюбенко.
Шемяка тоже игнорировал факты. Ему было удобнее выносить приговор. Дзюбенко пошла дальше — лишила подсудимого права на защиту. Не дала слова в прениях. Прямое нарушение УПК.
Если ты попал в суд, шанс выйти чистым практически равен нулю. Как в суде Шемяки, так и в суде Дзюбенко.
У Шемяки время прошло. Он остался символом. А наследие Дзюбенко до сих пор живёт. Приговор не отменён. Москалев сидит в колонии. Дзюбенко уже нет в живых, но ошибка осталась.
Обращение к Генеральному прокурору РФ
Уважаемый Александр Владимирович Гуцан!
Вы — Генеральный прокурор. В деле Москалева приговор абсурден.
Прокуратура молчала. Судья Дзюбенко — тоже. Вам это известно?
Может ли Генеральный прокурор молчаливо наблюдать, как вершится беззаконие? Или молчание — тоже ответ?
Шемяка остался в истории как символ неправосудия. Дзюбенко рискует стать его последовательницей, если вы не вмешаетесь.
Когда приговор отменят? Когда невиновного выпустят?
Пока ответа нет. Доверие к правосудию падает. И если ничего не изменится — оно будет утрачено окончательно. Как вера в справедливость у осуждённых, которых судил Шемяка. Только тогда это был исторический абсурд. А теперь — наша реальность.
(Все приведенные факты подтверждаются материалами уголовного дела и официальными документами)
Подробнее:
В 1894 году во Франции капитана Генштаба Альфреда Дрейфуса обвинили в шпионаже в пользу Германии. Этот скандал потряс всю Европу. Улики были липовыми: почерк не его, эксперты путались, а начальник контрразведки и вовсе сфабриковал секретную «папку» с фальшивками. Но суд признал Дрейфуса виновным. Его разжаловали и приговорили к пожизненной каторге на Чёртовом острове.
Почему? Потому что Дрейфус был евреем, а в обществе Франции в то время бушевал антисемитизм. Срочно требовался «козёл отпущения». Правосудие решило: «виновен, и точка».
Даже когда всплыло имя настоящего шпиона - майора Эстергази, было сделано всё, чтобы замять дело. Репутация мундира оказалась важнее судьбы человека. Потребовалось открытое письмо знаменитого писателя Эмиля Золя президенту с громким заголовком «Я обвиняю!» и его заявление, что суд был неправ, а затем годы борьбы творческой и научной общественности, чтобы Дрейфуса оправдали. На это ушло 12 лет.
А теперь перенесёмся в Россию XXI века — в Шаховской районный суд Московской области. Бывшего сотрудника МВД Николая Москалева обвинила бывшая сожительница. Судья Наталья Дзюбенко вынесла обвинительный приговор.
На второй странице этого документа судья признала как установленный факт: в период инкриминируемых событий Москалев находился в служебных командировках. И в этом же самом приговоре утверждается, что он совершал преступления у себя дома.
С точки зрения физики, человек не может быть в двух местах одновременно. Для этого ему необходимо разделиться на двух отдельных людей. Абсурд? Конечно! Но только не для судьи Натальи Дзюбенко, которую это не смутило. Одним росчерком пера она отменила законы физики и здравый смысл, бросив Москалева в застенки на длительный срок. В тексте приговора этот абсурд сохранился и никого не смутил. Алиби Москалева подтверждалось путевыми листами и детализацией звонков, однако запущенная машина правосудия предпочла их проигнорировать. Заодно судья Наталья Дзюбенко провела часть заседаний в отсутствие Москалева.
Почему? Потому что, похоже, так сложилось, и судебному конвейеру в исполнении судьи Дзюбенко удобнее обвинять без доказательств. Как неоднократно отмечала член СПЧ при Президенте РФ Е. Меркачева, по «семейным» статьям о насильственных действиях в России сегодня можно осудить человека фактически на основании одного лишь заявления, без весомых физических улик. А доказательства? Желательно, но необязательно. Машина работает и без них. А учитывая официальную статистику в 0,24% оправдательных приговоров, шансы доказать свою правоту в суде стремятся к нулю.
И Дрейфусу в XIX веке, и Москалеву в XXI, по сути, предъявили одно и то же негласное обвинение: «Вы виновны, потому что мы так решили».
Дрейфус был офицером Генштаба. Москалев — бывший сотрудник МВД. Оба «свои» для государственной системы. Но система поочерёдно сожрала и того, и другого, продемонстрировав, что ведомственные показатели и «непогрешимость» структуры для неё важнее установления истины.
В чём разница между Парижем 1894 года и Шаховской 2021-го? Только в декорациях. Тогда — секретная «папка» подложных документов и поддельный почерк. Сейчас — приговор, где алиби не значит ничего и также поддельные подписи и подложные документы.
Сходство одно: человека изолируют от общества не потому, что его вина доказана, а потому, что правоохранительный конвейер не умеет и не хочет признавать собственные ошибки.
В феврале 2025 года на совещании с судьями президент Владимир Путин напомнил: призвание судьи — «опираясь на право и закон, искать, находить и утверждать справедливость». И добавил, что справедливость судебных решений важна для устойчивости всего государства. Очень правильные слова. Но пока судьи в сложных делах типа «слово против слова» будут продолжать автоматически принимать сторону обвинения, доверие к судебной системе будет неизбежно снижаться. А вместе с ним и та самая устойчивость государства, о которой говорил президент.
Вопрос к Генеральной прокуратуре России остаётся открытым: сколько ещё лет должно пройти и сколько невиновных людей должно оказаться за решёткой, прежде чем судебная система и надзорные органы найдут в себе силы перепроверить факты и исправить очевидное?
Уважаемый Александр Владимирович Гуцан!
Вы, как Генеральный прокурор РФ, по закону стоите на страже законности и прав граждан. В деле Москалева приговор содержит абсурдное противоречие: человек признан виновным в том, чего не мог совершить, потому что находился в командировке. Прокуратура это проигнорировала. Когда же ваше ведомство начнёт работать не для отписок, а для справедливости?
Пока ответа нет. Николай Москалев продолжает ждать в колонии. Дрейфус своего ответа ждал 12 лет.
(Все приведенные факты подтверждаются материалами уголовного дела и официальными документами)
Подробнее::
«
Представьте картину маслом: судья в мантии, с умным лицом и многозначительным взглядом зачитывает приговор. Вы думаете, он всегда руководствуется только Конституцией, Уголовным кодексом и многотомными разъяснениями Пленума Верховного суда? Как бы не так. У него есть секретное оружие — «внутреннее убеждение». Звучит красиво, правда? Вот только на практике это «убеждение» частенько оказывается обычным феодальным произволом, прикрытым юридической фразеологией.
ЧТО ГОВОРИТ ЗАКОН? СУДЬЯ - НЕ БОГ, ХОТЬ И В МАНТИИ
Начнем с банальности, которая почему-то требует постоянного напоминания: судья не имеет права игнорировать Конституцию и законы. Это не просто чья-то прихоть, а фундаментальный принцип правосудия, закрепленный в статье 120 Конституции РФ: «Судьи независимы и подчиняются только Конституции Российской Федерации и федеральному закону». Обратите внимание: подчиняются закону, а не собственной фантазии.
Более того, Закон РФ «О статусе судей» в статье 3 прямо предписывает: «Судья обязан неукоснительно соблюдать Конституцию Российской Федерации, федеральные конституционные законы и федеральные законы». Слово «неукоснительно» означает: никаких исключений и отступлений.
Тогда откуда берется это загадочное «внутреннее убеждение»? Оно действительно существует и прописано в процессуальных кодексах (статья 17 УПК РФ). Но дьявол, как всегда, в деталях. Внутреннее убеждение — это не индульгенция на беззаконие, а инструмент оценки доказательств. Судья должен посмотреть на все факты, показания, экспертизы и решить: кому верить, а кому нет. Но оценивает он их исходя из закона и материалов дела, а не потому, что «мне так кажется».
В юридической науке это называется судейским усмотрением — правом выбора в рамках, очерченных законом. Если закон предлагает наказание от 5 до 10 лет, судья выбирает конкретный срок. Это усмотрение. А если судья решает, что закон можно проигнорировать, потому что он «устарел» или «несправедлив», — это уже не усмотрение, а произвол.
КОГДА УБЕЖДЕНИЕ СТАНОВИТСЯ ПРОИЗВОЛОМ: ДВЕ СТОРОНЫ ОДНОЙ МЕДАЛИ
Где же та самая тонкая грань? В УПК есть четкий критерий: решение должно быть законным, обоснованным и мотивированным (статья 7 УПК РФ). Судья обязан объяснить, почему он пришел к тому или иному выводу. Если он пишет в приговоре: «Суд считает...» — и дальше ни единого обоснования, это не убеждение, а профанация.
Другими словами, усмотрение — это результат рефлексии, анализа правовых норм и ценностей, а произвол — просто «хочу так».
ФЕОДАЛЬНОЕ ПРАВОСУДИЕ: ВЗГЛЯД В ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗЕРКАЛО
Чтобы понять, куда мы катимся, достаточно заглянуть в прошлое. Времена феодальной раздробленности на Руси — золотой век произвола под видом правосудия. Местные князья и феодалы вершили суд так, как было выгодно им самим.
Вот цитата из исторических источников: «Местные феодалы стремились сосредоточить в своих руках как можно больше административной и судебной власти. Уголовный процесс проводился ... с добавлением собственного усмотрения и произвола судьи-феодала». Знакомая картина, не правда ли? Собственное усмотрение тогда — собственное усмотрение сейчас.
СОВРЕМЕННЫЙ СУДЬЯ, В ОТЛИЧИЕ ОТ ФЕОДАЛА, ДОЛЖЕН БЫТЬ ОГРАНИЧЕН:
законом — только теми вариантами, что предусмотрены нормой права;
процедурой — обязанностью мотивировать решение (ст. 307 УПК РФ);
контролем — возможностью обжалования в вышестоящих инстанциях.
ЗАКОН ДЛЯ ЛОХОВ ИЛИ КАК?
Проблема в том, что, если эти ограничители не работают, мы получаем феодализм XXI века — с мантиями вместо шкур, айфонами вместо грамот, но с той же безграничной властью над судьбами людей.
КОГДА ВНУТРЕННЕ УБЕЖДЕНИЕ ПАХНЕТ НАФТАЛИНОМ
Приходится ссылаться на высший авторитет трехсотлетней давности: Что говорил ПЕТР I о правосудии: «Суд иметь нелицемерный, а неправедных судей наказывать отнятием чести и всего имения». А мы до сих пор спорим, можно ли верить «внутреннему убеждению» судьи, который закон ставит ниже личного интереса.
Даже глава государства В.В. Путин еще в 2020 году отмечал, что судьи должны принимать решения на основе закона, а не на основе мнений. А ВОЗ И НЫНЕ ТАМ.
ДАВЛЕНИЕ НА СУДЕЙ И "ТЕЛЕФОННОЕ ПРАВО"
Судьи любят подчеркивать свою независимость. Мол, мы сами по себе, никого не слушаем, только закон. Однако юристы рисуют совсем иную картину. В реальности судья работает в жесткой бюрократической системе с вертикальным подчинением.
Что это значит на практике? Если ему сообщают некое «мнение» авторитетные для него люди по конкретному делу, судья быстро может проникнуться «внутренним убеждением», совпадающим с этим мнением. Особо строптивых ждут проблемы с карьерой и статусом.
Вспомним нашумевшую историю с пермским пранкером Сергеем Давыдовым, который звонил судьям, представляясь замом председателя краевого суда, и просил «отнестись повнимательнее». Самое поразительное — судьи реагировали на звонки без тени удивления. Они даже не проверяли, действительно ли звонит начальство. «Телефонное право» — это не миф, а суровая реальность.
В президентском Совете по правам человека уже давно бьют тревогу: на мнение судей постоянно давят внешние факторы, в том числе руководство.
ЧТО ДЕЛАТЬ? КРАТКИЙ ЛИКБЕЗ ПО ЗАЩИТЕ ОТ СУДЕЙСКОГО ПРОИЗВОЛА
Если судья применяет свое «внутреннее убеждение» в ущерб закону, вот несколько законных аргументов:
статья 15 Конституции РФ — высшая юридическая сила и прямое действие Конституции;
статья 3 Закона «О статусе судей» — обязанность судьи соблюдать Конституцию и законы;
Постановление Пленума Верховного Суда РФ №8 — обязанность судов применять Конституцию непосредственно;
статья 307 УПК РФ — требование мотивировать приговор.
ДЕЛО НИКОЛАЯ МОСКАЛЕВА: АЛИБИ ПРОТИВ "ЧУЙКИ" СУДЬИ
История бывшего сотрудника МВД Николая Москалева — не просто очередной печальный факт статистики, а настоящий камень преткновения для всего понятия правосудия. Это пример того, как предвзятость судьи может сломать человеческую судьбу, прикрываясь термином «внутреннее убеждение».
ЧТО ПРОИЗОШЛО
Бывшая сожительница Москалева, уличенная в мошенничестве, требовала 300 тысяч рублей за «разрыв отношений», а получив отказ оклеветала его, обвинив в тяжком преступлении.
Примечательно, что в момент, когда якобы совершалось преступление, Москалев физически не мог находиться на месте событий. Его алиби подтверждали путевые листы служебных командировок и данные сотовой связи — доказательства, которые следовало тщательно проверить и оценить суду.
ЧТО СДЕЛАЛА СУДЬЯ
Судья Шаховского районного суда Московской области Наталья Дзюбенко вынесла приговор — 14 лет лишения свободы. Она подтвердила алиби, указав на стр. 2 приговора нахождение Москалева в служебных командировках, но вынесла обвинительный приговор, несмотря на собственные выводы.
БОЛЕЕ ТОГО:
1. судья сфальсифицировала часть протоколов судебных заседаний
2. судья использовала подложные доказательства для вынесения обвинительного приговора
3. судья провела ряд судебных заседаний в отсутствие подсудимого.
ЧТО В ИТОГЕ
Судья уже умерла. Но её «убеждение» живёт: Москалев до сих пор в тюрьме. Для критиков этого дела оно стало символом того, как судебная ошибка может жить дольше того, кто ее допустил.
Надо твердо помнить, что судье не дано право отменять презумпцию невиновности, закреплённую в статье 49 Конституции РФ. Пока вина не доказана в установленном порядке — человек невиновен. Но риторический вопрос: наделены ли судьи правом игнорировать эту статью, если им «внутренне убедилось» осудить человека на основании ложного оговора, при отсутствии прямых доказательств? Конституция говорит: нет. А практика порой отвечает: «А я так вижу».
СВЯЗЬ С ОСНОВНОЙ ТЕМОЙ
Этот случай — яркая иллюстрация к разговору о границе между усмотрением и произволом. Если алиби подтверждается документами, а доводы защиты не получают убедительной оценки, у общества возникает закономерный вопрос: зачем тогда нужны процессуальные гарантии?
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
«Внутреннее убеждение» судьи — не тайное знание, а результат работы с фактами и законом. Когда судья прячется за красивой фразой, чтобы прикрыть беззаконие, он превращает правосудие в фарс. А фарс перестаёт быть смешным, когда касается лично тебя.
Когда закон подменяют «убеждением», мы возвращаемся в эпоху, где прав тот, у кого длиннее меч и толще мантия.
Так что в следующий раз, услышав от судьи про «внутреннее убеждение», не спешите проникаться уважением. Смотрите на другое: есть ли в решении закон, логика, доказательства и мотивировка. Потому что одно дело — убеждение, основанное на праве и совести, и совсем другое — убеждение, основанное на звонке «сверху», выгоде или безнаказанности.
В последние дни информационное пространство заполонили заголовки о «масштабном очищении судейских рядов». Инициатором этого процесса выступает председатель Верховного суда РФ Игорь Краснов. Судейский корпус по различным основаниям покинули десятки судей.
Игорь Краснов неоднократно подчеркивал: «Коррупция, злоупотребления, умышленное искажение принципов правосудия должны встречать жесткую и однозначную реакцию». Общество, безусловно, приветствует борьбу с теми, кто превратил мантию в индульгенцию для личного обогащения. Однако, изучая механизмы этой «чистки», невольно задаешься вопросом: является ли борьба с коррупционерами полноценным оздоровлением судебной системы, если за бортом остается главная проблема —грубейшие нарушения закона, допускаемые судьями при рассмотрении дела и вынесении решений?
Согласно официальной статистике, наказание судей за фальсификацию доказательств (ст. 303 УК РФ) и вынесение заведомо неправосудных приговоров (ст. 305 УК РФ) — явление единичное. Адвокатское сообщество давно бьет тревогу: как правило, фальсификации приговоров остаются без какой-либо реакции судейского сообщества, несмотря на жалобы защитников.
Показательна в этом смысле история бывшего сотрудника органов МВД Николая Москалева? осужденного судьей Шаховского районного суда Московской области Дзюбенко Н.В. Судья сфальсифицировала протоколы судебных заседаний, использовала подложные доказательства, проводила заседания без обвиняемого; а главное — судья в приговоре признала нахождение Москалева в служебных командировках в качестве установленного факта, в период якобы совершения им преступлений у себя дома, что является просто несуразным и противоречит законам логики, физики и здравому смыслу в принципе. Получается, судейское сообщество не видит проблемы в том, что судья с такими умственными и профессиональными способностями решает судьбы граждан России.
Почему подобные факты не становятся основанием для дисциплинарного производства? Система защищена от внутренней критики с помощью размытого понятия «судебная ошибка». Когда судья использует подлог и подделку при вынесении приговора - это не ошибка, это преступление. Однако органы судейских сообществ нередко списывают такие эпизоды на «судейскую волокиту» или «ошибку», особенно если отсутствует корыстная цель.
В правовой доктрине существует негласный, но неумолимый принцип: то, что высшая судебная инстанция систематически оставляет без последствий, воспринимается нижестоящими судами как допустимая практика.
В случае с судьей Дзюбенко Н.В. адвокаты направили подробную жалобу в Верховный суд РФ, указав на фальсификацию протоколов допроса, использование заведомо подложных документов, нарушение прав подсудимого. Однако Верховный суд, вместо проведения собственной проверки (п. 19 ст. 12 ФКЗ «О Верховном Суде РФ»), переслал обращение в Совет судей Московской области.
Если Верховный суд, получив жалобу, где прямо указано на использование судьей Дзюбенко Н.В. сфальсифицированных протоколов и игнорирование очевидных доказательств невиновности, не только не отменяет приговор и не инициирует дисциплинарное производство, но и делегирует проверку структуре, где заправляют лица, сами попавшие в коррупционные и криминальные скандалы (достаточно вспомнить недавнее изъятие активов у экс-главы Совета судей Виктора Момотова, выявление имущества не соответствующего легальным доходам у председателя ККС МО Татарова), — это становится не просто волокитой, а молчаливым согласием с тем, что подлог это допустимая основа правосудия. А раз так, то этот «стандарт законности» распространяется на всех служителей закона. Если судье можно использовать подложные документы для лишения свободы человека, то почему следователю нельзя сфабриковать доказательства? Почему полицейскому нельзя подделать протокол? Ведь высшая судебная власть страны дала сигнал: за это не наказывают, за это премируют.
Адвокатское сообщество давно привыкло к бюрократическим играм, но даже у профессионального цинизма есть предел. Верховный суд РФ в нарушение Закона № 59-ФЗ уже три месяца не отвечает на жалобу по делу Николая Москалева, а ранее предпочел переслать её в Совет судей Московской области — орган, который возглавляет Владимир Татаров, чьи доходы и расходы неоднократно вызывали вопросы, и где заседает Артемьева Ю.А., продемонстрировавшая в своем ответе либо вопиющую некомпетентность, либо осознанное стремление скрыть нарушения. Она не опровергла ни одного довода защиты, включая использование подложных протоколов допроса, игнорирование фальсификации подписей, фальсификацию судьей протоколов судебных заседаний
Верховный суд, в отличие от этих структур, наделен полномочиями самостоятельно решать вопрос о дисциплинарной ответственности судей. Ему не нужен посредник в лице Совета судей, тем более такого, который только что лишился своего председателя по требованию Генпрокуратуры. Перекладывание ответственности на «коллег» Момотова и Татарова и последующее игнорирование жалоб, это не просто формализм. Это молчаливое согласие с тем, что судейский произвол и процессуальный подлог останутся без последствий. Использование подлога и подделки - это абсолютное основание для отмены приговора вышестоящей инстанцией и грубейший дисциплинарный проступок, влекущий досрочное прекращение полномочий судьи. Если Верховный суд не реагирует на доказанные факты фальсификации (не отменяет приговоры и не инициирует дисциплинарные проверки), это дает нам основание считать, что высшая судебная инстанция считает такие действия допустимыми в судебной практике. В условиях отсутствия формального прецедентного права в России, систематическое бездействие Верховного суда легитимирует преступные методы работы для всей вертикали судебной власти.
Когда мы говорим об «оздоровлении» судебной системы, начатом Игорем Красновым, мы должны четко разделять: борьба с коррупцией — это борьба с преступной жадностью. Но борьба с системными злоупотреблениями и грубыми процессуальными нарушениями, это борьба за законность, справедливость и легитимность государственной власти. Пока высшая судебная инстанция закрывает глаза на случаи, когда судья фальсифицирует протоколы, судит подсудимого в его отсутствие и игнорирует неопровержимое алиби, любые антикоррупционные чистки будут восприниматься как косметический ремонт, за которым не видно сгнившего фундамента.
Пример судьи Натальи Дзюбенко показывает, что сегодня система гораздо охотнее «чистит ряды» от тех, кто попался на взятке, чем от тех, кто превратил подлог в рутинный метод поднятия показателей. В рассмотрении дела Николая Москалева судья допускала и совершала подлог и подделку документов, фальсификацию доказательств по уголовному делу, злоупотребление служебными полномочиями и многое другое. Пока высшая судебная инстанция и органы судейского сообщества реагируют на подобные вопиющие случаи фальсификации не отменой приговоров и лишением статуса, а формальными отписками и пересылкой жалоб «по инстанциям», все косметические меры являются лишь профанацией идеалов правового государства. Президент РФ В. Путин отмечал недавно в своем выступлении, что от качества судебных решений зависит стабильность политической и экономической системы страны, особенно в предвыборный период.
Подробности по ссылке:
