Деликатес

В детстве мама была для меня всем миром. Отец бросил нас, когда мне было семь, после того как мать узнала о его интрижке с коллегой. Он избил ее за смелость подать на развод, но дом остался ей, и она вычеркнула его из наших жизней. Мама решила сосредоточиться на себе и заботе о других женщинах, поэтому она работала в различных женских кризисных центрах, приютах и подобных местах. В конце концов она стала судебным представителем, социальным работником, занимающимся с женщинами и детьми, подвергшимися насилию, и она действительно помогала им выбраться из тяжелых ситуаций. Она точно знала, что мир не всегда добр к женщинам.

Будучи столь удивительной женщиной, она знала, как тяжело расти девочке, и поэтому придумала коды безопасности и фразы, чтобы защитить меня. Также она ввела отдельное правило, чтобы, если мне грозит опасность, я позвонила или написала ей особым образом, а она пришла бы мне на помощь, без выяснений и последствий. То есть, оказавшись в беде, я могла сообщить ей, не беспокоясь о ее реакции и не боясь наказания. Она говорила, что понимает, что быть подростком значит принимать самостоятельные, а иногда и дурацкие решения, но они не должны стоить мне здоровья или жизни. Во главу угла она ставила мою безопасность.

Когда мне было одиннадцать, я впервые осталась с ночевкой у подруги, и мне было некомфортно. Я хотела домой, но не хотела обидеть ее. Наш с мамой код – это удвоенный знак препинания. Если я поставила два одинаковых знака в конце фразы, это значит, что мне нужна помощь или я хочу уйти, но не хочу, чтобы кто-то рядом со мной узнал об этом.

Я: Привет, мам!!

Мама: Привет, сейчас звонил твой дядя, и, похоже, мне придется забрать тебя. Скажешь своей подруге, что надо уехать?

Я: А надо??

Мама: Да, пожалуйста, собирайся.

Таким образом я смогла сохранить лицо и списать все на свою мать. Я действительно иногда пользовалась этим, но редко. И, хотя я жила в довольно спокойном районе, в маленьком городке на окраине университетского кампуса, было приятно знать, что у меня всегда есть эта страховка. Я была развитой для своего возраста, а моими друзьями были в основном дети из кризисных центров, и по большей части они были очень тихими. Я иногда забредала в эти приюты, и женщины там разговаривали со мной как со взрослой, что было забавно, учитывая, что почти половина из них была скорее моими ровесницами, чем мамиными. Я не общалась с хулиганами и до колледжа никогда не делала глупостей.

А когда поступила в колледж на два года раньше обычного, я быстро поняла, насколько спокойным был мой городок. Я закончила школу рано, еще в 16, а выбранный колледж находился совсем рядом с моим городом, и я могла жить дома и ездить в кампус и подобное. Пару раз я напивалась, но мы с друзьями всегда были в безопасности, да и за руль я не садилась. Первая вечеринка в общаге… это было слишком. Никогда раньше не видела, чтобы столько пьяных людей так чудило. Волнующее, но тревожное зрелище. В итоге я нашла тихий уголок, где отдыхали несколько человек. Я разговорилась с симпатичным парнем, и он предложил принести мне какой-нибудь напиток. Знаю, знаю, тупая наивная девчонка, но я согласилась и, не особо раздумывая, выпила. Минут десять спустя очень странно себя почувствовала и пошла в туалет. У меня в руках был телефон, новый знакомый вежливо стучал в дверь, а я едва видела экран, пока писала маме.

Я: Я на [название улицы], можно я немного задержусь??

Мама: Ни в коем случае, я СЕЙЧАС приеду и заберу вас, юная леди!

Я: !!

Это все, что мне удалось набрать при стремительно меркнущем сознании, а потом тот парень смог открыть дверь и “помочь” мне выбраться из ванной. Он проверил мой телефон, увидел сообщения, с гнусной усмешкой назвал меня жалким ребенком, пнул в бедро и оставил сидеть в коридоре. Я знала наверняка, что мама предотвратила что-то ужасное. Частью нашего уговора было – если упоминается адрес, это что-то экстренное. Он значил “ОПАСНОСТЬ”. Она воспитала во мне привычку – узнать адрес, записать, скопировать его в заметки, что угодно. Поэтому я запоминала адреса, прежде чем отправляться на вечеринки, а в ту ночь мама спасла меня.

Она не ругалась, что я пила, что она говорила мне не ходить, она просто беспокоилась обо мне и хотела, чтобы со мной все было хорошо. Той ночью она отвезла меня в больницу, мне поставили капельницу с физраствором и еще чем-то, чтобы поскорее вывести наркотик из организма. Помню только, как мама сидела около кровати с облегчением на лице, хотя все еще взволнованная. Я не осознавала, насколько страшной могла стать эта ситуация, а вот она – понимала. Не могу больше вспомнить случаев, когда понадобился код. Мама поговорила со мной, когда я протрезвела, и рассказала жестокую правду о том, что иногда случается с молодыми девушками в современном мире, и с тех пор я была очень осторожна.

***

В прошлом месяце мама умерла от сердечного приступа. У нее всегда было слабое сердце, и она откладывала деньги на кардиостимулятор, но это требовало времени. Я была полностью опустошена. Я всегда думала, что мама постоянно будет в моей жизни фундаментом, надежно и стабильно поддерживающим меня. В моих глазах она была бессмертной, а теперь я не знала, как буду жить дальше без своей опоры и защитника. Я просто не знала, что делать. Я расплакалась, когда открыла дверь и поняла, что она умерла,. Ужасно было понимать, что она больше никогда не будет рядом. Я написала ей сообщение, телефон звякнул на столе. Я посмотрела на него и хотела швырнуть его через всю комнату, но никогда бы так не поступила. Никогда бы не смогла – она любила чертов телефон. Ей нравилось везде иметь при себе фотографии, музыку и играть в игры. Она могла сидеть и смотреть короткометражки и забавные ролики всю ночь напролет. Смартфон был ее тайной слабостью. Тогда мне в голову пришла мысль.

Я вспомнила, что распорядитель похорон говорил мне – в гроб можно положить любые вещи, которые были дороги ей при жизни, и вот тогда я решила скопировать все данные и фотографии с телефона к себе на компьютер, а мобильник отдать ей. Мне понравился образ, как она играет в свои игры и смеется над видео в загробной жизни. Эта мысль рассмешила меня и немного облегчила горе. Я знала, что это глупо, к тому же не знала, на сколько оплачен счет, но я не могла перестать думать о том, что это было бы правильно. Она всегда шутила, что вернется привидением, чтобы поиграть в игры и посмотреть ролики, так почему бы не дать ей что-то, что поддержит ее, пока она не разберется, как добраться до меня, чтобы я помогла ей?

Похороны были грустными, но красивыми. Ее окружали ее любимые цветы, тигровые лилии и стрелиции. Вереница женщин одна за другой подходили и рассказывали, как сильно моя мать изменила их жизни. Я думала обо всех этих судьбах, которых она коснулась, и людях, которым она помогла. Несмотря на горе, я не могла не гордиться ей и, конечно же, гордилась, что я ее дочь. Вернувшись домой после поминок и новых соболезнований, я наконец-то присела на мамин диван и включила звук, в первый раз после похорон. Тут же раздался сигнал пропущенного сообщения.

Мама: Я тоже тебя люблю..

Я уставилась на экран. Сообщение, отправленное мной в день ее смерти, было прямо перед этим, и я понимала, что это не чья-то шутка. Поразмыслив минуту, может ли это оказаться дурацким розыгрышем, я решила, что не знаю никого, кто способен на такой юмор. В итоге решила, что это какая-то мамина приятельница, с которой она могла делить номер.

Я: Пожалуйста, не пишите мне больше с этого номера. Это номер моей только что умершей мамы.

Я ждала. И увидела, что кто-то… печатает ответ. Сердце ушло в пятки, пока я ждала сообщения от того, у кого был мамин телефон.

Мама: Я в [адрес], можешь меня навестить??

Сердце замерло. Я кое-что пропустила в первом сообщении. Была слишком напугана. Две точки. Я перечитала второе сообщение, в нем был адрес кладбища и два знака вопроса. Ее, должно быть, похоронили заживо! Я позвонила распорядителю похорон и стала упрашивать встретиться со мной у могилы, объясняя, что что-то не так. Он клялся и божился, что она не может быть жива, вскрытие не делали, но сомнений не было. А я плакала, умоляла и показывала ему сообщения, пока он, наконец, не согласился встретиться и помочь мне разобраться, что к чему. Я сама клала тот мобильный в гроб, прежде чем его закрыли и опустили, телефон не мог быть у кого-то, кроме нее. Наконец, убедившись, что ничто не погасит мою панику, он объявил срочную эксгумацию. Земля еще была рыхлой, так что раскопать ее было просто. Они открыли гроб, телефон был у нее в руке, а не в сумочке рядом, куда я его положила. На экране было неотправленное сообщение.

Мама: Подо мной..

***

В тот день нашли первое тело. Девочки-подростки исчезали годами до этого, и, хотя уже лет шесть они пропадали несколько чаще, их считали сбежавшими из дома. Семьи умоляли полицию найти детей, но их мольбы не слушали. Оказалось, кладбищенский сторож наблюдал за скорбящими семьями. Он преследовал тех девочек и потом похищал их по пути из школы. Он убивал их и прятал в выкопанных могилах до того, как в них опускали гробы, а потом засыпал их, пряча доказательства. Когда нашли его карту и “сувениры”, смогли закрыть 27 дел о пропажах. Самым напугавшим меня доказательством, которое детектив неохотно показал мне, поддавшись моему упорству, оказалась пачка фотографий с похорон матери, на которых была обведена моя тринадцатилетняя племянница.

Знаю, что вы хотите спросить, так что скажу сразу – да, я получила последнее сообщение от мамы. Неделю спустя, когда шумиха улеглась, мне удалось снова предаться горю. Сложно скорбеть, когда все вокруг пристают с расспросами и называют тебя героем. Я знала, что это не так, но они не хотели слушать мою историю, и просто предположили, что я заметила что-то до того, как опустили гроб. И вот, когда мне наконец удалось остаться одной, сесть в одиночестве и включить один из маминых любимых фильмов ужасов, я написала ей еще раз. Я не ожидала ничего сверхъестественного, мне просто показалось, что это даст проститься с прошлым.

Я: Мам, люблю тебя. Очень скучаю по тебе. Надеюсь, ты счастлива там, где ты сейчас.

Я отложила телефон, утерла слезы, текущие по щекам. Фильм все еще был так же хорош, как и когда мы впервые смотрели его с ней. Эмоции захлестывали. Я буквально подпрыгнула, когда заиграл мамин рингтон.

Мама: И я тебя. Счастлива.

~

Оригинал (с) Katerinara

Благодаря нововведению Пикабу вы можете поддержать проект, а мы все также продолжим сдерживать НЁХов, извлекая из реальности и запирая их в рассказах =)

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Заикина Екатерина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Вы когда-нибудь тратили годы своей жизни на кого-то только для того, чтобы понять, что всё это было ненастоящим?

Мы познакомились с Эндрю, когда мне было 22 года, и я работала барменом в захудалом баре. Он был невероятно общительным человеком, который без особых усилий поднимал настроение всем, кто находился в радиусе пяти метров от него. Благодаря Эндрю одинокая смена в конце рабочего дня во вторник прошла весело, а после работы мы встретились, чтобы выпить кофе и съесть вафли в ближайшей закусочной.

Химия между нами не была похожа ни на что из того, что я испытывала раньше, и вскоре мы начали встречаться. Эндрю стал моей опорой, когда весь остальной мир погружался в хаос. Он разделял мою любовь к малобюджетным фильмам ужасов, а я, после нескольких недель уговоров, согласилась разделить его страсть к прогулкам на свежем воздухе.

Эндрю был душой компании, и хотя бывали моменты, когда мне хотелось остаться дома и посмотреть какой-нибудь слэшер, он дразнил меня за то, что я домоседка, и вытаскивал из дома, чтобы встретиться с кем-то из своего нескончаемого круга общения и поиграть в боулинг, лазертаг, устроить вечеринку или, что он любил больше всего, отправиться в ночной поход по лесу, который находился за тем дерьмовым баром, где я работала, когда мы познакомились.

Я уволилась через полгода после знакомства с Эндрю, и это стало для меня важным шагом. Благодаря его поддержке и вере я начала свой бизнес в сфере, которая мне действительно нравилась. Хотя денег хватает не всегда, я люблю свою работу, и даже в самые трудные дни это всё равно лучше, чем убирать за теми, кто слишком много выпил.

На 40-летнем юбилее фильма «Шоу ужасов Рокки Хоррора» Эндрю сделал мне предложение во время сцены «Чёрт возьми, Джанет». Его друзья, с которыми мы быстро нашли общий язык, кричали и аплодировали нам, а после шоу пригласили отпраздновать это событие. С той случайной встречи двумя годами ранее моя жизнь стала настоящим раем. Работа, которой я занималась, приносила удовлетворение, у меня появилась потрясающая компания друзей, и я обручилась с самым лучшим мужчиной из всех, кого я встречала.

— Эй, я нашёл идеальное место для пикника и похода, —  сказал Эндрю, когда я доставала последнюю партию белья из древней сушилки в его подвале.

— Я надеялась, что мы сможем просто остаться дома, Энди. С тех пор как я переехала, кажется, что мы не останавливаемся ни на минуту. 

Устало ответила я, но предложение меня не разозлило. После помолвки я переехала в дом Эндрю с двумя спальнями. Тут было уютно, но постоянно возникали какие-то мелкие проблемы, которые нужно было решать. Учитывая наш рабочий график, казалось, что в сутках никогда не хватит времени, чтобы исправить все недочёты в доме.

— Да ладно тебе, Кристи, — сказал он, обнимая меня и целуя в шею. — Разве не здорово было бы провести эти три выходных дня вместе, никуда не торопясь?

— М-м-м, — застонала я, когда его мягкие губы коснулись моей шеи. — Хорошо, думаю, было бы неплохо провести время вдвоём.

Несмотря на то, что мы стали жить вместе, у нас почти не было времени на себя. Друзья постоянно приглашали нас к себе, чтобы отпраздновать помолвку и предложить помощь в подготовке к свадьбе. Из-за этого у нас почти не оставалось времени друг на друга, и было бы здорово побыть наедине на природе.

— Там, куда мы направляемся, есть небольшой родник с несколькими укромными уголками, скрытыми от основных троп, — сообщил мне Эндрю, торопливо складывая необходимое в походную сумку. От озорного выражения его лица я покраснела.

— Энди, непослушный мальчишка, — сказала я, игриво шлёпнув его по заднице. Он в ответ ущипнул меня, перекинул сумку через плечо и чуть ли не потащил меня к машине.

Во время трёхчасовой поездки в национальный парк, я задремала. Когда мы, наконец, приехали, Эндрю разбудил меня с воодушевлённым выражением лица.

— Вот они, километры троп. Возможность по-настоящему слиться с природой. — просиял он, и я улыбнулась в ответ.

— Откуда ты вообще узнал об этом месте? — спросила я, протирая глаза, чтобы окончательно проснуться.

— Сэм и Фрэнки рассказывали об этом, когда мы в последний раз ходили в боулинг, помнишь?

— На самом деле, учитывая, сколько у нас друзей и сколько идей мы обсуждаем, сложно уследить за всем.

— К счастью для тебя, у меня стальная клетка для разума, — ответил он, легонько постучав пальцем по виску.

— Скорее, ржавый медвежий капкан, — подразнила я его, изображая руками закрывающийся механизм.

Мы посмеялись, прежде чем припарковаться и отправиться в поход. Эндрю запланировал долгую прогулку, которая должна была привести нас обратно к машине до наступления темноты. Я была рада, что надела старую одежду, чтобы не испачкаться в грязи. Когда я спросила, кто будет вести машину обратно домой после целого дня похода, он успокоил меня, пообещав, что мы остановимся в мотеле, который проехали за двадцать минут до прибытия. Место, которое я бы увидела, если бы не заснула. Обрадовавшись его словам и тщательно продуманным планам, я отправилась с Эндрю в лес, чтобы провести день вдвоём.

— Разве это не тот же наряд, в котором ты была, когда мы познакомились? — спросил Эндрю, жадно разглядывая меня с головы до ног.

— Да, я подумала, что можно просто надеть что-нибудь старое, раз уж мы собираемся в сложный поход, — ответила я и щёлкнула пальцами, чтобы привлечь его внимание.

Мы оба рассмеялись и пошли дальше по тропинке.

Во время похода я заметила одну странную вещь: вокруг не было других людей.

— Я думал, ты хочешь провести время со мной, а не с толпой незнакомцев, — сказал Эндрю, когда мы остановились на вершине утёса, у старого столика для пикника, предназначенного для отдыха перед спуском к источнику.

— Конечно, я хочу провести время без других людей, но мне кажется странным, что за всё время, что мы здесь, мы больше никого не встретили. Я имею в виду, что сейчас выходные, и было бы логично, что мы встретим ещё каких-нибудь любителей дикой природы или родителей, которые тащат своих детей куда-то, чтобы хоть раз в жизни отдохнуть от гаджетов.

— Здесь довольно обширная территория, мы, наверное, проходили мимо других, но просто не замечали, — сказал Эндрю, поставив сумку на стол и потянувшись. Улыбка растеклась по лицу, когда он снял рубашку и размял затекшие мышцы. Я сделала несколько шагов и поцеловала его, прежде чем снова заговорить.

— Давай сфотографируемся, — сказала я, прислонившись к нему и доставая телефон из кармана.

Когда Эндрю обнял меня, я подняла телефон и сделала снимок. Хотела сделать ещё один, но из-за ближайшего дерева выскочил крупный олень, напугав нас. Я как в замедленной съёмке наблюдала, как телефон выскользнул из рук и полетел вниз по склону в неумолимые объятия пропасти. Раздался слабый треск, и я почувствовала, как сердце ушло в пятки.

— Блять, блять, блять, я уронила свой сраный телефон! Из-за тупорылого оленя я уронила телефон! Чёрт возьми, я могла бы прикончить эту грёбаную тварь! — в отчаянии выкрикнула я.

— Ого, кажется, ты нарушила одну из заповедей, — сказал Эндрю, положив руку мне на плечо.

— Я рада, что ты считаешь это шуткой, Эндрю.

— Я не пытаюсь шутить по этому поводу. Я уверен, что мы сможем восстановить все фотографии с твоего телефона, к тому же он всё равно старый. Я почти уверен, что он у тебя с тех пор, как мы познакомились. Знаю, что ты давно хотела его обновить, но у тебя не было такой возможности. — Он сказал это настолько дипломатично, насколько мог.

Мы спустились туда, куда, как мы были уверены, упал телефон, и, к счастью, смогли его найти. Телефон упал прямо в мягкие объятия камней и веток, и разбитый экран был более чем красноречивым доказательством того, что гаджет теперь бесполезен. Эндрю достал пластиковый пакет, в котором когда-то был перекус, положил в него разбитый телефон и убрал в походную сумку.

— Завтра первым делом пойдём и купим тебе новый телефон. Самый лучший, какой только есть, даже если для этого мне придётся продать почку, — сказал Эндрю, пытаясь меня подбодрить. Он явно понимал, как я расстроена из-за того, что теряю воспоминания о нашей совместной жизни, которые хранились в телефоне.

Мы продолжили путь к источникам, перейдя по старому деревянному мосту, который скрипел и стонал при каждом нашем шаге. Всё то короткое время, что мы шли по нему, я была на взводе от ощущения, что мост может рухнуть в любой момент.

Когда опасность миновала, мы направились к источнику, расположенному у подножия утёса. Журчание воды, вытекающей из источника и падающей на камни внизу, создавало безмятежный фон, дополняемый шелестом ветра и хрустом листьев и веток.

Наклонившись вперёд, Эндрю сложил ладонь лодочкой и поднёс к губам, чтобы отпить родниковой воды.

— Уверен, что тебе стоит это пить? — спросила я, размышляя о том, что может содержаться в этой воде.

— Ты пьёшь воду, в которой содержатся миллионы микрочастиц пластика. По крайней мере, эта вода прямо из источника, — ответил Эндрю, умываясь родниковой водой. — Знаешь, здесь есть небольшой выступ, на который мы могли бы... — Эндрю замолчал и сделал жест рукой.

— Я не в настроении. Я всё ещё злюсь из-за того, что уронила телефон, и не думаю, что сейчас подходящее для этого время, — сказала я, заметив, как на мгновение лицо Эндрю исказилось от злости, а затем приняло понимающее и разочарованное выражение.

— Что ж, тебе стоит хотя бы попробовать эту воду, — сказал он, указывая на родник, а затем рассеянно посмотрел вдаль.

Я сделала небольшой глоток воды, и она показалась мне тяжёлой, со странным металлическим привкусом. Не успела я ничего сказать, как Эндрю уже зашагал по тропе.

Когда мы подошли к другому мосту, я настояла на том, чтобы Эндрю шёл первым, так как мост был перекинут через довольно крутой спуск. Убедившись, что мост прочный, я начала переходить. Как только я преодолела половину пути, в воздухе раздался ужасный треск.

Провалившись под мост, я вытянула руки, чтобы за что-нибудь ухватиться. Ногти моей левой руки впились в дерево, но тут же были вырваны, когда мой вес потянул меня вниз. На долю секунды я взглянула на Эндрю и увидела его ехидную улыбку, а затем рухнула на землю и потеряла сознание.

Придя в себя, я увидела, как череп оленя обвивает своим длинным языком кровоточащие пальцы моей левой руки. В ужасе я вскрикнула, видение прошло, и я увидела лишь обеспокоенное лицо Эндрю, который бережно держал мою перевязанную левую руку.

— Слава богу, с тобой всё в порядке, — сказал Эндрю, медленно отпуская мою руку и помогая сесть. Одежда была вся в грязи, а на правой штанине джинсов образовалась длинная дыра с царапинами и порезами, которая вела к отсутствующему ботинку на правой ноге.

Я попыталась ответить, но он шикнул на меня, чтобы я берегла силы. Он сказал, что собирается подняться наверх и попытаться позвать на помощь, так как там, где мы находимся сейчас, нет сигнала.

Я умоляла его помочь мне подняться, но он уже ушел, прежде чем я успела что-то сказать. Подняв здоровую руку к голове, я почувствовала острую боль в виске и увидела небольшое влажное пятно крови.

Меня охватила паника, но я заставила себя встать. Казалось, что с тех пор, как Эндрю ушёл за помощью, прошло несколько часов, и на самом деле уже наступила ночь. Спотыкаясь, я пробралась сквозь заросли и начала медленно подниматься по склону холма к тропе.

Наконец добравшись до тропы в ночной тьме, я огляделась в поисках Эндрю, но вокруг была лишь тишина. Не было слышно ни ветра, ни диких животных, и единственным звуком было моё тяжёлое дыхание и учащённое сердцебиение, отдающееся в ушах.

С трудом добравшись до источника, я жадно припала к воде, не обращая внимания на странный привкус. Взглянув на небольшое озерцо у своих ног, я увидела в нём своё обезображенное отражение. Глаза наполнились слезами. Боль пронзала всё тело, пока я брела в темноте. В голове всё плыло, а зрение затуманилось.

— Кристи! Где ты? — крикнул Эндрю, прежде чем появиться в поле зрения.

Меня звал восьмифутовый монстр голосом Эндрю. Ноги, согнутые в коленях, были прикреплены к скелетированному торсу, обтянутому дряблой плотью, которая растягивалась и менялась, пытаясь имитировать человеческое тело. Из раздутой и выпуклой головы торчали два рога, а рот со сломанными зубами пытался изобразить улыбку, пока существо склонялось, чтобы поприветствовать меня. Я застыла в безмолвном ужасе, когда чудовище с голосом Эндрю потянулось ко мне.

— Ты заставила меня сильно поволноваться, — с трудом произнёс знакомый голос сквозь скрежет зубов, когда обугленные конечности обхватили мои запястья.

Я отдёрнула руки, и адреналин заставил меня отпрянуть от безумного существа. Я побежала. Сердце бешено колотилось, а от паники и слёз перед глазами всё плыло почти так же, как от листьев и веток, которые хлестали по лицу, пока я бежала в направлении, которое, как я надеялась, приведёт к свободе.

На вершине утёса, где уронила свой телефон, я задержалась, чтобы перевести дух. К столу для пикника была прислонена старая металлическая походная палка с изолентой на изношенной рукоятке. Я оперлась на неё, прежде чем выйти из леса, когда Эндрю нагнал меня.

Недолго думая, я ударила медным наконечником палки по аморфному лицу Эндрю, отколов при этом кусок мясистой глины.

Эндрю упал на колени, и от его тела начали отделяться хлопья пепла. Из его головы сформировалось подобие лица, в которое я вглядывалась бессчётное количество часов с тех пор, как мы встретились в баре много лет назад.

— Я… люблю… тебя… — сказал он голосом, похожим на рычание животного, подражающее человеческой речи. Из отсутствующей части его головы повалил дым, а тело превратилось в бесформенную груду.

По моим щекам текли слёзы, я отвернулась от него и побежала прочь из леса.

Когда, пошатываясь, я выбралась из леса, моему взору предстал знакомый бар, в котором я так давно познакомилась с Эндрю. Небольшая группа людей, куривших на улице, сразу же бросилась ко мне, когда я упала. Адреналин окончательно схлынул, когда я, наконец, оказалась в безопасности, вдали от своего кошмара.

Я пропала без вести десять лет назад.

В ту волшебную ночь, когда я встретила Эндрю и подумала, что начинаю удивительную жизнь со своей второй половинкой, на самом деле я закрыла бар после безлюдной ночи и в трансе пошла прямо в лес за ним.

Когда на следующее утро владелица бара нашла мою машину, она позвонила мне, чтобы узнать, не было ли у меня проблем с автомобилем накануне вечером. Не получив ответа, она проверила записи с камер наблюдения и увидела, как я ухожу в лес. Её беспокойство усилилось, когда на зернистом видео показалась странная тень на опушке леса, словно заманивавшая меня.

Шесть месяцев они искали меня в лесу, пока не нашли мой разбитый телефон и потерянный ботинок. Предполагалось самое худшее, и по всему штату были расклеены объявления о моей пропаже, но спустя столько лет меня сочли погибшей.

Каким-то чудом я выжила. Я была сильно истощена, весила 32 килограмма, на голове у меня были проплешины, а на теле — несколько плохо заживших шрамов. Хуже всего были шрамы на запястьях и лодыжках, которые слишком сильно напоминали следы от верёвок. Последствия были такими же ужасными, как и чудовищная форма, которую принял Эндрю.

Эндрю никогда не существовало.

Я пытаюсь говорить себе это каждый день.

Но у меня до сих пор хранятся удивительные воспоминания о человеке, который по-настоящему любил меня, и обо всех тех моментах, которые мы переживали вместе с друзьями.

Когда я рассказала о своих воспоминаниях, о том, как много лет назад я ушла из бара, мне сказали, что это мой разум пытается себя защитить.

Я создала воображаемый мир, в котором всё было идеально, чтобы отгородиться от ада, в котором я жила на самом деле.

Даже сейчас, когда эти воспоминания начинают меркнуть, и я принимаю тот факт, что Эндрю никогда не существовало, я всё ещё скучаю по нему.

Я любила Эндрю.

Он был моей родственной душой.

Когда я просыпаюсь в холодном поту от ночных кошмаров, связанных с тем последним походом, одна мысль не даёт мне покоя.

Что бы произошло, если бы я продолжила жить в своей фантазии с Эндрю?

Смогу ли я когда-нибудь от нее сбежать?

Или я бы до сих пор была...

...потеряна в лесу

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Худокормова Юлия специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

— Я буду рядом с тобой и днем, и ночью, — сказала она. — И все время между ними. Я вскинул бровь, но ничего не заподозрил.

Я был слепо влюблен в Эбигейл Торп шесть лет. Тогда ее своеобразный обет казался милым. Она лишь добавляла изюминку к церемонии, как и поступала всегда. Я в это наивно верил.

— В богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, — продолжила Эбигейл, — цельным или расщепленным.

Моя вторая бровь взметнулась вверх, к первой.

— Я буду защищать тебя, — сказала моя невеста. — Ты будешь под защитой в часы отдыха. Ты — мой мир. Сосуд для моей любви. Моего процветания. Моего будущего. И я надеюсь стать для тебя сосудом. Кормильцем. Изобильным источником богатства, радости и любви. Я люблю тебя, Ной.

— Хорошо… — медленно ответил я, неуверенно улыбнувшись в ответ на ее речь. — Ты просто пытаешься оттянуть момент, когда я скажу «согласен»?

Гости рассмеялись, и я, всегда стремящийся всех рассмешить, самодовольно улыбнулся, не осознавая важности заключаемого союза.

— Я жду твою клятву, Ной, — Эбигейл тепло погладила мои руки, глядя на викария.

— Да… — запнулся мужчина, огорошенный ее клятвой, — точно… Ной?

Я прочистил горло. — Какую версию ChatGPT ты использовала? Мне не выдал ничего такого.

Невеста закатила глаза и покачала головой.

— Ладно, — усмехнулся я. — Я буду серьезным. Хорошо?

Я сделал глубокий вдох, снимая маску клоуна и обнажая уязвимого человека под ней.

— Эбигейл, нет другой такой женщины, как ты, — сказал я. — С момента нашей встречи меня тянуло к тебе. Единственному человеку глупее меня. Я должен жениться на тебе, хотя бы чтобы доказать родителям, что я не такой уж и странный.

Мои мать и отец захихикали в первом ряду.

— Ты бесконечно добрая, умная и красивая. Моя единственная любовь в этой жизни и любой другой, — продолжил я, сделав паузу для одобрительных возгласов толпы. — Я люблю тебя, Эбигейл.

— И ты обещаешь быть сосудом моей любви? — настаивала она, ерзая на месте.

Это был единственный странный вопрос, который не удивил меня. Такую клятву потребовала моя невеста — что мы будем «сосудами любви» друг для друга. Эбигейл всегда была поэтом, и я воспринимал все ее заявления как типичные для Эбби странности. Клятва «сосуда» ничем не отличалась от одной из них. Просто необычная форма выражения любви.

— Я обещаю быть сосудом для твоей любви, — согласился я.

Как только слова сорвались с губ, я мгновенно заметил какое-то движение в глазах Эбигейл. Мимолетное отражение тени в углу церкви. Фигуру человека. Уродливого человека. И это сопровождалось ощущением, что мой мозг болезненно сжался. Всего на мгновение, но достаточно, чтобы содрогнуться.

— Ной? — окликнул викарий, заметив, как я вздрогнул.

— Все в порядке… — пробормотал я, тряся головой, чтобы избавиться от напряжения.

Эбигейл улыбнулась, но это была фальшивая улыбка. Не та, которой я восхищался годами.

— Время подтвердить намерения. Берете ли вы, Ной Чепмен, Эбигейл Торп в законные жены? — спросил викарий.

— Я… беру, — сказал я, и у меня задергался глаз, поскольку я боролся с ощущением, что в череп впиваются бесплотные когти.

— А вы, Эбигейл Торп, берете Ноя Чепмена в законные мужья? — спросил викарий.

— Беру, — кивнула невеста, расплываясь в улыбке.

— Тогда, властью, данной мне, объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту, — сказал викарий.

Толпа взорвалась аплодисментами, когда мои губы встретились со сжатыми губами Эбигейл. Как и ее улыбка, как и вся церемония, этот поцелуй не был похож ни на один из наших предыдущих. Мне никогда не было одновременно тепло и холодно от ее прикосновений. Я никогда не испытывал ничего подобного. Это был счастливейший момент в моей жизни, но он был омрачен тревогой. Липким страхом.

Но происходившее далее не было кошмаром.

У нас с женой начался бурный роман. Отношения стали глубже, чем до свадьбы. Все сомнения быстро развеялись. Небольшая заминка на церемонии, должно быть, была вызвана волнением. Я предпочитал в это верить. Банальность, но это было самым логичным объяснением.

Первое препятствие на пути возникло через месяц. В сотый раз была поднята тема нашей ситуации с жильем. Эбигейл унаследовала от своих покойных родителей дом и большой участок. Она хотела, чтобы мы переехали туда. Однако я не хотел, чтобы ее родственники считали меня альфонсом. Ее двоюродная бабушка однажды сделала замечание, которое не выходило у меня из головы.

— Все знают фамилию Торп, — раздраженно сказала она Эбигейл. — Я не спущу с тебя глаз, Чепмен.

Меня это взбесило. У меня уже была финансовая стабильность до встречи с Эбигейл. Я работал старшим инженером-программистом и не нуждался в состоянии Торпов.

— Это твой дом, — сказал я жене. — Делай с ним что хочешь, и не думай, что должна включать в свои планы меня. Это твое наследство. Я бы предпочел не переезжать туда.

Эбигейл застонала. — Перестань быть таким упрямым, Ной. Это не подачка, ладно? Мы женаты, все мое — твое.

— Ну… а что насчет Криса? — спросил я. — Разве он не заинтересован в нем? Разве он не обижен на ваших родителей за то, что они оставили дом тебе?

— Ему досталась значительная сумма денег, яхта и домик на озере, — сказала Эбигейл. — Мой брат получил такое же богатство, как и я.

— Он тоже так думает? — спросил я. — В конце концов, мы говорим о поместье Торп. Это ваше фамильное наследие.

— Наследие? О, перестань. Криса волнуют только деньги, — засмеялась жена. — Тебе нужно смириться с этим, Ной. Никто не будет презирать тебя за то, что ты живешь там вместе со мной. Забудь про бабушку Гертруду. Она старая язва. Тетя, которую, кстати, моя мать ненавидела.

Спорить с Эбигейл было все равно что жевать жесткий стейк. Это тяжело и заканчивается болью в челюсти.

Естественно, в конце концов я сдался и согласился переехать в поместье Торп. Если честно, Эбигейл была права. Я был упрям. И я признаю свои недостатки. Гордость — один из них. По правде говоря, я хотел туда переехать. Поместье было просто великолепным, и перспектива жить в нем внушала ликование.

Семейное счастье возобновилось. Следующие месяцы все казалось чудесным, лучше, чем когда-либо раньше, я бы сказал. Я забыл о споре и странностях дня нашей свадьбы.

А потом пришли мигрени.

Почти как на церемонии, электрические разряды пронзали мою голову. В мозг били молнии. В основном они вспыхивали по утрам, но иногда тупая боль сохранялась на протяжении всего дня.

Были и другие проблемы со здоровьем. Независимо от продолжительности сна, я был постоянно уставшим. В голове был туман. Я жил в спящем режиме, словно таскал распухший мозг в ущерб мыслительным способностям. Но что странно — я никогда не чувствовал себя изможденным. Я был совой, но внезапно оказалось, что не могу бодрствовать после десяти вечера. И ничего заметного в моем образе жизни не изменилось.

— Дорогой, ты в порядке? — спросила Эбигейл.

Я тяжело вздохнул. — Просто… чувствую…

— Усталость? — закончила жена. — Полежи немного, любимый. Я сегодня приготовлю ужин.

— Нет, я же сказал, что приготовлю. Тебе не нужно готовиться к утренней презентации? — спросил я.

Но Эбигейл шикнула на меня, и я поблагодарил ее, крепко обняв. Затем сонно побрел в просторную гостиную и выбрал один из трех диванов, чтобы дать отдых уставшей, тяжелой голове. Я плюхнулся на подушку и тут же погрузился в царство Морфея.

Но сны были лихорадочными. Эксцентричные, сюрреалистические кошмары о том, как тело работает на пределе возможностей. Когда тело яростно перезагружается из-за бесчисленных бессонных ночей — разум впадает в неистовство. И это был не первый лихорадочный сон с момента переезда в поместье. Как и не первый раз, когда я видел в этих видениях человека. Мужчину с серыми глазами и без каких-либо других черт на лице.

Я проснулся около половины седьмого вечера. Уверен, что проспал бы до самого ужина, но звуки возбужденного разговора прервали мой отдых.

— Вы должны уйти, — уговаривала Эбигейл, — еще слишком рано…

— Он спит, — прервал знакомый мужской голос, — давай сделаем это сейчас. Я теряю терпение.

— Нет… ужин почти готов, — раздраженно ответила моя жена, — он скоро проснется. Позже будет время.

— Хорошо, — проворчала женщина, — тогда в полночь.

— В полночь, — ответила Эбигейл.

Я сжал веки, дрожа всем телом, пытаясь разгадать их шифр. И ломал голову, пытаясь узнать голоса.

За ужином я был рассеян. Хотелось расспросить Эбигейл о загадочных гостях, которые ушли до того, как я притворился, что просыпаюсь. Конечно, она бы узнала, что я подслушивал. И что-то в манере их разговора заставило меня насторожиться. Я чувствовал себя беззащитным. Эбигейл никогда раньше не заставляла меня чувствовать себя беззащитным.

Когда мы наконец отправились спать, я долго лежал с закрытыми глазами и не мог заснуть, встревоженно размышляя, что за план готовит Эбигейл со своими сообщниками. Я дал волю своей внутренней сове и не переживал о том, чтобы заснуть. — Переживания не дадут мне спать, — решил я. Как и разразившаяся снаружи гроза.

Однако в семь утра я проснулся по звонку будильника, что меня озадачило. Я не смог сопротивляться желанию уснуть. И до меня начало доходить, что эта ситуация выглядит зловеще. Усталость. Мучительные головные боли. Незнакомцы в нашем доме. Что-то было не так. И в это особенное утро было кое-что еще.

Штанины моих трико были грязными и мокрыми.

— Неужели я хожу во сне? — задался я вопросом.

Я не был уверен и сопротивлялся желанию поговорить с Эбигейл. Все это было как-то связано. Моя жена имела к этому отношение. И я придумал способ найти ответы. Я решил снять себя на видео. Посмотреть, вставал ли я посреди ночи. Отправлялся ли на прогулку. Возможно, периодически бил себя по голове. Всему должно было быть логическое объяснение. Даже разговору.

— Возможно, ты неправильно понял или расслышал их, — предположил я про себя. — Или еще лучше — это мог быть сон.

С новой уверенностью я скрестил пальцы в надежде, что видеозапись все прояснит.

Установив камеру, я отправился спать, ощущая головокружение. Я жаждал проснуться и наконец получить ответы.

К сожалению, на следующий день на одежде не было мокрых или грязных пятен, а на видеозаписи я спал всю ночь. В последующие дни продолжалось все то же самое. Я уже начал терять веру, как к нам приехал Крис.

К моему раздражению, по приезде в поместье, пьяный брат Эбигейл рухнул на диван. Он выиграл в карты значительную сумму денег и немедленно спустил ее на двухдневный запой. Это был не первый случай, когда он получал и сливал состояние.

— Это будет происходить постоянно? — вздохнул я.

Жена пожала плечами. — Он наркоман, Ной. Мы должны его поддержать. Он работает над этим.

— Возможно. Он еще и социопат, — сказал я, — и никогда не несет ответственности за свои действия.

Эбигейл надулась. — Слушай, он все равно мой брат. Кроме того, он на самом деле приехал сюда, чтобы… проветрить голову.

— Хорошо, — недоверчиво кивнул я, потирая пульсирующий лоб. — Кстати об этом, мигрень вернулась. Я пойду спать.

— Хорошо, дорогой, — сказала жена, целуя меня в воспаленный лоб. — Спокойной ночи!

На следующее утро я проснулся со знакомым чувством дезориентации. И сначала я этому обрадовался, точно зная, что это значит. Я рванул к компьютеру, загрузил запись со скрытой камеры и быстро прокрутил события предыдущей ночи.

— Что за… — вырвалось у меня.

В полночь глаза Эбигейл распахнулись. Она лежала на спине, ровно как доска, словно на самом деле и не засыпала. Словно она едва была человеком, если уж на то пошло. Моя жена поднялась как робот и на негнущихся ногах направилась к двери спальни.

Когда она ее открыла, вошел Крис. — Пора. Он готов? — спросил шурин.

Эбигейл кивнула. — Хорошо, — ответил мужчина и прочистил горло. — В полночь ты расщепляешь.

В размытом движении, слишком быстром, чтобы его можно было уследить, произошло нечто ужасное.

Мое тело разделилось надвое.

Эбигейл и Крис молча смотрели, как моя ходячая во сне часть поднимается с постели, отделяясь от черной призрачной фигуры, остающейся в кровати. В реальном времени у меня упала челюсть. Я наблюдал, как жена и ее брат выходят из комнаты, уводя мое тело.

Осталась только черная призрачная фигура на кровати — размытая тень, имеющая мои очертания. Это была вибрирующая энергия в форме моего силуэта, застывшая на месте.

Задыхающийся, парализованный экзистенциальным ужасом, я дрожал перед экраном компьютера, наблюдая неподвижного жуткого духа на записи.

Через полчаса вернулись Эбигейл и Крис, а через несколько секунд за ними проследовала моя шаркающая, безжизненная оболочка.

— Ты удовлетворен? — спросила моя жена у Криса.

— Никогда, — холодно ответил ее брат. — А ты?

— Да! — ответила жена, укладывая мое тело в постель поверх черного призрака.

— Тогда почему ты продолжаешь это делать? — спросил Крис со злобной ухмылкой.

Эбигейл проигнорировала его. — Я — сосуд твоей любви. Соединись.

При этих словах призрак воссоединился с телом. Кожа поглотила темную фигуру. Секунду спустя мое «я» на записи начало крепко дремать.

— Я люблю его, — сказала жена.

— Ты любишь то, что он может тебе дать, — усмехнулся шурин. — Спокойной ночи, Эбби.

Когда ее брат покинул комнату, Эбигейл несколько минут стояла в тишине. Она смотрела в стену, тяжело дыша. Я не знаю, что она чувствовала. Гнев. Грусть. Растерянность. Я знаю только, что ее дыхание внезапно замедлилось, и она стала выглядеть совершенно умиротворенной. Безмятежной.

А затем ее голова резко повернулась в сторону, лицом к камере.

— ЧЕРТ! — вскрикнул я, упав со стула.

И когда я поднялся на ноги, мое внимание привлекла фигура в дверном проеме офиса.

Эбигейл была дома.

— Я ждала, пока ты проснешься, — вздохнула она. — Ной, я могу объяснить.

— Какого черта, Эбигейл? — воскликнул я. — Что за чертова хрень?

— Я не знала, как сказать…

— Я ухожу, — крикнул я, столкнувшись в дверном проеме с незнакомцем.

— Днем и ночью выполняй свою клятву, — прошептала Эбигейл.

В приступе мучительной агонии я почувствовал, как мое тело разрывается надвое. И к тому времени, когда я осознал это, я остался смотреть на свою собственную физическую форму. Она стояла передо мной, как статуя. Я был бестелесным духом, переживающим ужасающий опыт пребывания вне тела.

— Не переживай, — сказала Эбигейл, оставляя мой застывший дух позади и выводя мою физическую оболочку из комнаты. — Я тебя вылечу.

Когда жена и мое тело покинули кабинет, краски реальности закружились вокруг меня, и я оказался в потустороннем пейзаже серы и адского пламени. Как ни странно, я узнал его. Что-то шевельнулось в моей памяти. Я уже бывал в этом месте раньше. Много раз — каждый раз, когда Торпы отделяли мою душу от ее вместилища. А когда я просыпался, я все забывал. У меня не оставалось ничего, кроме раскалывающейся головы и вопросов.

Я решил, что в этот раз будет по-другому.

— Эй? — позвал я.

Я бродил по засушливой бездне, осторожно выглядывая из-за скалистых насыпей и обходя стороной струящиеся потоки огня, лавы или какой-либо другой потусторонней субстанции, пылающей в этой пустыне. Небо над головой было черным, но не усеянным звездами — это была бесконечная пустота. Вообще никакого неба. Ничего.

После того как я, возможно, целый час или минуту блуждал в пустоте, я в конце концов отказался от своей миссии и смирился с судьбой Эбигейл. Глубоко вздохнув, я повернулся и приготовился идти обратно.

Ноги подвели меня.

На расстоянии не более десяти ярдов была надвигающаяся долговязая фигура. Мужчина с вроде как человеческими конечностями, но ничего в нем не было от нашего мира. Он был сделан из рыхлой, шелушащейся плоти, под поверхностью его кожи виднелись черные бугры, напоминающие месиво. И когда вспышка потусторонней лавы осветила воздух, она высветила участки меха на его теле.

Очень похожий на человека из моих ночных кошмаров, у него были два серых глаза и никаких других черт на его ужасающем лице.

— Ты вернулся в междумирье, Ной Чепмен, — кротко заметило существо, говорящее со всех сторон.

Я вздрогнул и отшатнулся назад.

— И снова ты забыл мое лицо, — сказал он, склонив свою ужасающую голову набок, пристально разглядывая меня. — Возможно, если бы я носил твою прекрасную кожу, ты узнал бы меня…

Существо сделало тихий шаг навстречу мне, и я задался вопросом, преследовало ли оно меня все время, что я находился в том богом забытом месте. Испугавшись невозможного передо мной, я шагнул назад, но оно было проворным. Большим. Всемогущественным в этой реальности, в этом не было сомнений.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Нет, — ответил он, приближаясь еще сильнее, — тебе следует спросить, чего хотят они.

Я испуганно задышал, медленно отступая от приближающегося ужаса. Его глаза тускло блестели серым, вращаясь в бесконечных водоворотах, которые грозили поглотить меня.

— Что они делают со мной? — спросил я. — Где я?

— Уже лучше, — ответило существо. — Они связали тебя с Эбигейл и используют тебя. Что до этого места — ты в месте между мирами.

Я в ужасе схватился за голову. — Используют для чего?

— Чтобы получить свою награду, — прошипел он. — Ни одна душа не может переступить границу и избежать моей тюрьмы. Но тело без души спокойно может проходить сквозь огонь. Оно может выполнять их приказы…

— Но у меня есть душа, и я здесь, — заметил я.

— Это не моя тюрьма, — ответило оно. — Это не то место. Никто из нас на самом деле не здесь, потому что нет «здесь».

— Что это значит? — закричал я.

— Ты всегда задаешь этот вопрос. Я устал объяснять, — простонало оно. — Я — Темнор, и я приношу дары тем, кто поддерживает меня, Ной Чепмен. Хижина у озера. Это место, где я обитаю уже пятьдесят кругов солнца. Торпы заключили меня, а теперь кормят. Ты — мой пир.

— Ты… заключил сделку с Торпами? — спросил я.

— Я должен выжить, — ответил Темнор. — Я не могу жить в клетке. Торпы приводят мне твое бездушное тело. Они отделяют от него твою душу и дают мне пустую оболочку. Оболочку, в которой я могу гулять в мире смертных полчаса в полночь. Взамен я даю им то, чего они пожелают. Один дар за визит.

— Ты вселялся в меня? — прошептал я.

— В человека нельзя вселиться, Ной Чепмен, — объяснил Темнор. — Ты — это не твое тело.

Я в ужасе ахнул и, не думая, выпалил вопрос: — Хочешь заключить сделку со мной?

Ужасное существо наконец перестало двигаться в мою сторону. Оно рассматривало меня с большим интересом, сморщив свое безликое лицо так, что это выглядело почти как зловещая улыбка.

— Ты никогда не спрашивал этого раньше, Ной Чепмен, — ответило оно. — Какого рода сделку?

— Я хочу… — пробормотал я, подбирая слова. — Я хочу свободы от Торпов. Свободы от тебя. От этого места. От всего этого.

— И взамен? — спросило оно. — Если не твое тело, я требую что-то другое…

Я сглотнул. — У меня не хватит духу пожертвовать тебе другого человека. Даже жестокого.

— Дуб, — сказал Темнор.

Я опешил. — Дуб?

— Да, — продолжило оно. — Торпы отклонили мою просьбу. Мне не нужно много. Только кусочек коры.

— Почему? — осторожно спросил я.

— Это освободит меня из моей тюрьмы, — сказал Темнор. — А они не хотят освобождать меня. Они нуждаются во мне. Бесконечно. Снова и снова. Для всех их эгоистичных желаний.

— Я не хочу пленить тебя, — ответил я. — Мне нужна от тебя только одна вещь.

— Кажется, нам нужно одно и то же, — заметил Темнор. — Свобода. Как тошнотворно поэтично.

— Однако мне любопытно. Почему ты никогда не собрал для себя дубовую кору? — спросил я. — Ты использовал мое тело как сосуд, чтобы покидать свою хижину множество раз.

— Я связан правилами, — прошипело существо. — Мы заключили сделку, Ной Чепмен?

— Да… Я не забуду об этом? — спросил я. — Пока мы разговариваем, Эбигейл везет мое тело к озеру.

— Да, — сказал Темнор. — Я чувствую, что она приближается. Мне придется покинуть это место. И, как она всегда делает, она попросит, чтобы я заставил тебя забыть. Ты принесешь мне кусочек дубовой коры, если я солгу?

Я содрогнулся и кивнул.

— В полночь? — продолжило оно.

Я снова кивнул.

— Отлично, — проворчал Темнор. — Я уверен, что ты запомнишь.

Я закричал, когда мою душу унес черный вихрь, в котором ужасающее существо слилось со своим окружением.

После вечного падения я почувствовал приземление. Физическое. Реальное. И я осознал, что, по факту, тьма была лишь внутри моих век. Когда я открыл их, моя душа вернулась обратно в тело. Я вернулся в реальный мир. Лежал в кровати. В реальном времени, а не между мирами.

— Доброе утро! — поприветствовал бодрый голос, поразив меня.

Я повернулся лицом к двери в ванную, и моя жена, сияя улыбкой, смотрела на меня с зубной щеткой во рту. Она попросила Темнора стереть мои мысли, и мне пришлось подыграть ей. Потребовалась огромная сила воли, но я улыбнулся.

— Доброе, — хрипло ответил я.

— Ну, вообще-то уже день, — усмехнулась жена. — Как твоя голова? Теперь, когда ты поспал, лучше?

Странно, но я чувствовал себя лучше. Я задался вопросом, не провоцировала ли мигрень амнезия, насылаемая Темнором. Также я понял, что это тот же день — прошло всего несколько часов, но Эбигейл притворялась, что ничего не произошло. И когда я взглянул в тайник на полке, увидел, что там нет камеры. Она попросила его, чтобы я забыл и о записи, — догадался я.

— Чем ты хочешь сегодня заняться? — спросила Эбигейл. — В конце концов, выходные.

— Да… Ну, во-первых, я собираюсь совершить утреннюю прогулку, — быстро ответил я.

Моя жена слегка нахмурилась, но выражение ее лица быстро смягчилось, и она кивнула. К счастью, я действительно гулял по поместью каждое утро, так что в этом не было ничего необычного. Что явно вызвало подозрение, так это то, что мой голос был полон настойчивости.

Прежде чем Эбигейл успела предложить что-нибудь совместное, меня уже не было дома. И я направился прямо к машине. Я знал, что рядом есть дорога с дубами, и все, что нужно Темнору — это дубовая щепка. Я буду свободен. И когда я выезжал на подъездную дорожку, я бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

Эбигейл стояла на передних ступенях.

— Черт, — прошептал я, вдавливая педаль.

Она знала, что я лгал. Она могла читать мое лицо. И я знал, что она достаточно умна, чтобы понять, что это значит. Но все было в порядке. Я сбежал.

На самом деле мне не стоило возвращаться, — подумал я. — Она не получит мое тело, если я убегу.

— Она сможет… — прошептал несомненный голос Темнора. — Куда бы ты ни сбежал, она сможет призвать твой сосуд в полночь.

Я испуганно вскрикнул, когда голос внезапно зазвучал в моей голове, и мой взгляд был прикован к проплывающему мимо озеру. Оно лежало за небольшой группой деревьев, небольшим лесом. И мое тело застыло, когда я заметил притаившуюся среди сосен фигуру. С длинными конечностями, сероглазую и не совсем человеческую.

Переведя взгляд обратно на дорогу, я вдавил педаль газа в пол и проехал через главные ворота поместья. Пока я ехал по дороге, обсаженной деревьями, в голове у меня проносились мысли о том, что может предпринять моя вероломная жена, чтобы вернуть контроль над моим телом.

Выбравшись на поросший травой пригорок у подножия дубов, я достал из бардачка перочинный нож — я был рад, что мы недавно отправились в поход. Я выскочил из машины и стал карабкаться вверх по склону, чтобы добраться до ближайшего дерева. Быстрым движением я срезал тонкий слой древесины с могучего дуба, росшего у дороги. Я без колебаний запрыгнул обратно в машину и отправился домой.

Однако, когда я вернулся, атмосфера в поместье ощущалась другой. Я осторожно проехал через главные ворота и ужаснулся тому, что мог найти у озера. Эбигейл и Крис вооружены до зубов, готовые расправиться со мной на месте. Но ничего ужасного я там не обнаружил. Я не знал, что могла спланировать моя жена. Я ехал по траве прямо к деревьям, образующим барьер между поместьем и озером.

Затем я увидел их. Четыре фигуры, стоявшие на маленьком участке перед водой. Это мистер и миссис Торп? — задался я вопросом. Как вообще матриарх и патриарх семьи могли вернуться к жизни, я не знал. Они смотрели, как моя машина нерешительно приближается.

— Они собираются забрать тебя, — прошептал Темнор в моей голове.

Парализованный, я почувствовал, как моя душа отделяется от тела, и остановил машину. Я наблюдал, как мой бездумный сосуд выбирается из машины и идет по траве прямо к безумной семье, ожидающей у озера. Ожидающей у тюрьмы Темнора.

Реальность закрутилась еще раз, утаскивая меня в место между мирами. Кошмарный, темный мир лавы и ужаса.

Ужасное существо заговорило между двумя скалами.

— Ты потерпел неудачу, Ной Чепмен. И теперь они снова забрали тебя в качестве сосуда.

— Мое тело в твоей тюрьме? — спросил я.

Существо взяло паузу. — Да… И я собираюсь воспользоваться сосудом, чтобы…

— В переднем кармане моего пальто, — прошептал я.

Глаза Темнора остекленели, как будто он видел что-то в реальном мире.

— Дуб… Понятно. Твой контракт будет аннулирован, Ной Чепмен. Властью, данной мне, я освобождаю тебя от Эбигейл Чепмен. Я освобождаю тебя от Торпов.

Когда мир вокруг меня рухнул, то же произошло и с моим духом. Он растянулся в бесконечную бездну темноты надо мной, и я очнулся на коленях на грязной поляне у озера. В окружении маленькой группы деревьев, которую Торпы называли лесом. Подо мной лежал грязный склон, скрытый кустами и деревьями. Место, которое было тюрьмой Темнора на протяжении несказанно долгого времени. Перед собой я видел линию, обозначающую границу его владений. Но я был внутри нее. Ни одна душа не может ступить внутрь его тюрьмы. Но я не сгорал заживо. Я мог ступать по его земле.

Это больше не было его тюрьмой. Я освободил его.

Я бежал через деревья, игнорируя ранне-вечернее солнце, прячущееся за поместье Торп. Я был духовно свободен, но мне нужно было освободиться от этой мерзкой семьи физически. Я прыгнул в машину, все еще стоявшую на траве с открытой дверью. Но это была не единственная машина в округе. В сотне ярдов от дома «Форд GT» Криса был смят, как бумага, о переднюю стену особняка Торпов.

Я хотел сбежать, но мне нужно было знать. Нужно было быть уверенным.

Я поехал обратно к особняку, вышел из машины и посветил дорогу фонариком на телефоне. И там, за рулем, в кровавом месиве, сидел младший брат Эбигейл. Крис Торп был расплющен, как омерзительный омлет, между искореженным сиденьем и тем, что осталось от капота. Его любимая машина. Без сомнения, это был один из подарков Темнора.

Трясясь, я обнаружил, что мои ноги несут меня прямо к передней двери. Я вошел в хорошо освещенный дом и увидел сцену хаоса. Перевернутая мебель, поцарапанные стены и разрушенный декор.

В гостиной я наткнулся на двух людей, которых никак не ожидал здесь увидеть. Двух людей, которых, как я с трудом верил, я видел раньше.

Миранда и Гарольд. Покойные родители Торпов. Они снова превратились в безжизненные трупы.

Гарольд лежал на спине с выпирающим животом и налитыми кровью глазами. Изо рта у него вываливались золотые монеты. Когда я наклонился поближе, разглядывая край особенно окровавленного правого глаза, я заметил что-то похожее на круглую фигуру, втиснутую в его глазницу. Все его тело было до краев набито монетами. Богатство, которое он, несомненно, приобрел нечестным путем.

А Миранда лежала рядом с ним, ее тело было сжато в комок. Роскошное платье, которое было на ней надето, было в красных пятнах и каким-то образом не порвалось по швам. Оно сжало ее насмерть.

— Эбигейл… — пробормотал я.

Она была настоящей причиной моего возвращения. Несмотря на ужас, который она и ее семья причинили мне, я все еще любил эту женщину. Я должен был узнать, что с ней произошло. Темнор расправился с остальными. Я знал, что он не пощадил ее. И когда я поднялся в нашу спальню, мои подозрения подтвердились. Однако сцена оказалась не такой, как я ожидал.

Моя жена была жива, но в ужасном состоянии.

Эбигейл хрипела, лежа на нашей кровати. Она постарела так, как не постарел бы ни один смертный. Постарела за гранью понимания. До такой степени, что Темнору показалось жестоким просто оставить ее в живых. Наказание, худшее из всего, что довелось испытать остальным.

— Ной... — прошептала моя жена, изо всех сил пытаясь дышать иссохшими легкими в рассыпающемся теле.

Когда я подошел к Эбигейл, мне едва хватило духу прикоснуться к ней. Я боялся, что она может рассыпаться прямо в моих пальцах.

— Почему ты это делала? — спросил я.

Моя жена со слезами на глазах пробормотала: — Я не желала жестокости, Ной. Ты должен…

— Ты делала со мной чудовищные вещи, — прервал я. — Ты украла мое тело. Мою душу. Превратила меня в пешку, которую можно бросить в логово льва.

— Деньги, которые отец потратил глупо... Красивые вещи, которые сделали маму холодной и черствой... Удачные инвестиции, которые Крис растратил на гедонизм и жестокость по отношению к другим... — Она кашлянула. — Но я хотела только вернуть их. Маму и папу. А потом я... Ну, я хотела, чтобы ты любил меня вечно. Я хотела, чтобы мы всегда были вместе. Хотела, чтобы ты любил меня безоговорочно. Я тоже... была жадной. Таково его наказание. Убивает меня возрастом и разбитым сердцем.

— Так много желаний, Эбигейл, — с горечью прошептал я. — И все за счет меня.

— Нет, это... это не должно было навредить тебе… — прошептала Эбигейл, ее глаза потускнели.

— Посмотри, что оно сделало со всеми вами, — сказал я. — Молюсь только о том, чтобы оно выполнило свою часть сделки.

Глаза моей жены расширились. — Что ты сказал...? Сделка?

— Я…

— Ты заключил сделку с Темнором? Ты освободил его? — Она почти беззвучно задыхалась, едва цепляясь за жизнь.

Я кивнул. — После того как вы заключили его в тюрьму.

— Заключили его в тюрьму...? — Эбигейл вздрогнула. — Так он сказал тебе? Мы нашли его, Ной. Запертым в лачуге... Кто-то давно запер его там. И не зря.

— Ты. Кто-то другой. Мне все равно, Эбигейл, — вздохнул я. — Это был для меня единственный способ освободиться.

Моя жена уронила единственную слезу — все, что у нее осталось. — Пусть кто-нибудь сжалится над твоей душой, Ной, ведь бога, конечно, уже не осталось. Теперь миром правит Темнор.

Пока моя жена уходила в пустоту, к которой мы все подходим в конце концов, я размышлял над ее предсмертными словами. Зачем ей было лгать мне?

В течение многих недель после ее смерти я пытался понять, что она имела в виду. Я не должен был освобождать Темнора? Я знал, на что он был способен в заточении.

Но на что он способен теперь?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Ксения Кузнецова специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я живу с этим голосом уже одиннадцать лет.

Одиннадцать лет прошло с тех пор, как я впервые услышал болезненный шепот, доносящийся из глубины моего сознания.

Одиннадцать лет с момента аварии.

Я немногое из того, что было до аварии, - вероятно, примерно столько же, сколько любой человек помнит о первых семи годах своей жизни. Но я помню каждую деталь того дня, когда для меня все изменилось.

Возможно, травма от всего этого впечаталась в мою память.

Мама везла меня домой с футбольной тренировки, и часть ее волос была перекинута через спинку подголовника. Я сидел позади нее, и когда она отказалась остановиться, чтобы съесть мороженое, я схватил в кулак ее светлые пряди и сильно дернул.

Отвлекшись на мгновение от внезапной боли в голове и повернувшись, чтобы накричать на меня, она проехала на красный свет.

Я никогда не забуду ни выражение ужаса на лице молодой женщины в другой машине, прежде чем она врезалась в нас, ни ее кричащее лицо, обращенное к заднему сиденью за мгновение до столкновения.

Мой отец входил в совет директоров самой высококлассной больницы в городе, и он позаботился о том, чтобы мы получили лучших хирургов и лучшее лечение.

Пассажирам другого автомобиля, молодой матери и ее сыну, повезло меньше.

И все же то, что я выжил, было чудом. Удар пришелся на место прямо за водительской дверью нашей машины - как раз туда, где я сидел.

Меня должно было раздавить.

Но я не вышел из этого инцидента полностью невредимым. Мое лицо было изрешечено битым стеклом и искореженным металлом, гортань повреждена так, что навсегда изменился мой голос, глаза повреждены так, что меня признали ослепшим.

Хотя потеря большей части зрения, вероятно, была к лучшему, поскольку я был неузнаваем.

Благодаря очень мощным очкам я смог увидеть свое отражение настолько хорошо, чтобы отшатнуться в ужасе в тот единственный раз, когда мне хватило смелости посмотреть в них в зеркало. В то утро родители застали меня рыдающим в туалете и называющим себя чудовищем.

Через несколько дней они сообщили мне, что мы переезжаем - они хотели избежать моего возвращения в школу и натиска сложных вопросов или жестоких насмешек со стороны детей, которые знали меня раньше.

Через всю страну, мы отправились с западного побережья на восточное, оставив все позади. В том числе все мои фотографии, сделанные до несчастного случая; как объяснили мои мать и отец, они сделали это по доброте душевной, чтобы не напоминать о том, как я выглядел раньше.

Мы начинали новую жизнь.

Казалось, они старались как можно меньше говорить о несчастном случае и моем обезображенном лице. Временами казалось, что они хотят сделать вид, что этого никогда не было.

Моя мать тоже получила некоторые поверхностные повреждения, но она начала мастерски скрывать свои шрамы с помощью макияжа. И оба моих родителя отказывались что либо подробно рассказывать тем, кто интересовался моими травмами, только говорили, что мы попали в автокатастрофу, что я совершенно нормальный мальчик, чьи физические увечья не должны определять его личность, и что они предпочли бы не обсуждать это дальше.

Чаще всего я ценил их отношение, ведь они очень старались, чтобы мое детство ничем не отличалось от любого другого, но бывали дни, когда мне хотелось, чтобы они хотя бы были готовы поговорить об этом со мной.

Как в ту ночь, когда я впервые услышал голос.

*** Через шесть месяцев после аварии мы обживались в новом доме, а я еще не успел привыкнуть к окружающей обстановке. Поэтому неудивительно, что однажды я внезапно проснулся среди ночи в кромешной тьме в своей комнате.

Без очков я не мог разглядеть цифры на часах, чтобы точно сказать, который час, но стрекот сверчков за окном и абсолютное отсутствие света говорили о том, что уже довольно поздно.

Да и не имело особого значения, вижу ли я часы, поскольку я не мог повернуть голову, чтобы взглянуть на них.

Мое тело застыло.

Сколько бы я ни напрягался, я не мог даже пошевелить пальцем.

Я окаменел.

Дыхание участилось, и я попытался позвать родителей, но голосовые связки отказывались подчиняться.

И тут я услышал это.

«Кто ты?»

Детский шепот зазвучал в моей голове - голос одновременно знакомый и совершенно чужой, исходящий откуда-то из глубин моего мозга.

«Что?» мысленно ответил я, все еще не в силах произнести вслух.

«Тебе не следует здесь находиться.»

Он звучал так же испуганно, каким был я - с дрожью, близкой к слезам. Затем, без предупреждения, моя левая рука пошевелилась. Без моей команды или желания я почувствовал, как она приподнялась с кровати и сжала кисть в кулак. Пальцы разжимались и сжимались, разжимались и сжимались, словно пытаясь ухватить что-то в воздухе.

«ТЫ НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЗДЕСЬ!»

Голос закричал на меня, и, инстинктивно защищаясь, я мысленно крикнул ему в ответ.

«СТОЙ! Оставь меня в покое!» - желая, чтобы он ушел, всеми силами моего крошечного тела.

И моя рука снова упала рядом со мной.

Затем внезапно, так же быстро, как и наступил, паралич прошел. Весь в поту, я сбросил с себя одеяло и так быстро, как только мог, побежал в спальню родителей.

Одним из небольших преимуществ моего нового «состояния» было то, что я мог гораздо легче ориентироваться в темноте, чем другие. В большинстве случаев я даже не надевал очки, так как от них у меня болела голова, и я привык находить дорогу без помощи зрения. Маршрут от моей комнаты до комнаты матери и отца был уже знаком, и я разбудил их меньше чем через минуту после того, как вновь обрел подвижность.

Мне было нелегко объяснить им, что произошло, поскольку им приходилось переводить истеричные слова, которые я умудрялся выдыхать. Но в конце концов они собрали воедино мою историю о «голосе» и о том, как я ненадолго потерял контроль над своим телом. ***

По мере взросления я научился жить с этим.

Ни один из моих родителей не хотел обсуждать эту тему после той первой ночи, оба только повторяли отцовские наставления, а это помогало лишь отчасти.

К двенадцати годам я слышал его в девяти разных случаях - всегда ночью, всегда будил меня от глубокого сна.

Физические проявления были одинаковы в каждом случае - полная неподвижность, за исключением фантомной руки, хватающей воздух.

Но фразы, которые он вдалбливал мне в голову, менялись.

«Нечестно!»

«Уходи!»

«Это твоя вина!»

«Украл!»

И каждый раз он возвращался к...

«Тебя здесь не должно быть!»

И хотя при каждом вторжении мне удавалось отбиться от него, сказав, чтобы оно ушло и что я «контролирую ситуацию», каждое такое вторжение приводило меня в ужас.

Сколько бы родители ни повторяли, что это сонный паралич и бояться долго не стоит, я все равно боялся, что однажды он сможет захватить меня навсегда.

Что однажды я стану пассажиром в собственном теле. Особенно если учесть, что я не понимал, почему это происходит.

Как я уже говорил, у меня было мало воспоминаний о том, что было до аварии, но я был уверен, что раньше такого не случалось. Я предположил, что, должно быть, что-то во время аварии послужило толчком к этому, и только через пять лет после случившегося я впервые услышал термин «вина выжившего».

Моя мама смотрела дневное ток-шоу, и они брали интервью у гостей, переживших травматические аварии, один из которых описал нечто похожее на то, что испытывал я.

В их голове звучал голос, который укорял их за то, что они все еще живы, когда другие уже умерли.

Слушая их рассказ, я понял, что сопереживаю им.

Возможно, подсознательно я наказывал себя за то, что стал причиной аварии, отвлекая маму. Может быть, голос «Тебя здесь не должно быть!» говорил мне, что я не должен быть жив, когда по моей вине не стало других людей.

Но это не могло объяснить все, что говорил голос. Что он имел в виду, когда говорил мне: «Уходи!» или «Украл!»? Эти слова было сложнее рассматривать через призму чувства вины выжившего.

И все же это была лучшая теория, которая у меня была, и которой я придерживался до пятнадцати лет.

Пока не встретил своего лучшего друга, Карла, на первом курсе.

Первый настоящий друг, которого я обрел после катастрофы, - ему было все равно, насколько изуродовано мое лицо и что я не вижу. Он сам был немного изгоем, мы быстро сблизились, и я делился с ним всем, что знал о себе. В том числе и тем, как я получил свои раны.

И о шепоте в моей голове.

Отец недвусмысленно дал мне понять, что я никогда не должен говорить о голосе с кем-либо еще- он вообще запретил мне говорить о нем и особенно упоминать о нем за пределами нашего дома.

Однако я безоговорочно доверял Карлу - он рассказывал мне о своих трудностях дома, о том, что его мама пьет, а отец пренебрегает им. Я не считал справедливым скрывать от него подробности своей жизни. Итак, именно Карл дал мне вторую теорию о происхождении голоса, поскольку он не был согласен с тем, что это простой случай вины выжившего.

Он подозревал привязку.

Карл гораздо больше меня разбирался в мире темного и жуткого. Он предположил, что дух мальчика, погибшего в другой машине, возможно, искал ближайшее живое тело, которое смог найти, после того как его оторвали от родного, и забрался внутрь.

По его словам, «подселение» было гораздо лучшим объяснением того, что со мной происходило, чем чувство вины выжившего. И впервые я задумался о том, что, возможно, то, что я слышал, не было проявлением моего собственного разума, а «кто-то другой» говорил со мной.

Это объяснило бы, почему голос не старел со временем - почему каждую ночь, когда он возвращался ко мне, он все еще звучал как испуганный и сердитый ребенок.

И я вынужден был признать, что каждая фраза, произнесенная голосом, приобрела смысл, если посмотреть под таким углом.

Мы предположили, что душа мальчика не понимала, что с ней произошло. Ночью, когда я был особенно уязвим - быстро засыпал и был эмоционально спокоен, - она могла оттолкнуть меня и ненадолго завладеть моим телом. Она была сбита с толку и принимала меня за незваного гостя.

«Уйди!» «Украли!» «Тебе не следует здесь находиться!»

Но, хотя наша теория и прояснила, почему голос мог говорить именно то, что говорил, наша гипотеза также указывала на неутешительный вывод. Мальчик хотел, чтобы я ушел.

Мой страх перед тем, что однажды я стану гостем в собственном теле, усилился. Раньше я беспокоился, что это просто мой мозг отключит физический контроль от моих мысленных указаний, но теперь я размышлял о пугающей возможности того, что во мне заперт дух, который активно пытается взять верх.

Однако, помимо ужаса, эта перспектива навевала на меня глубокую печаль.

Как неоднократно настойчиво напоминал мне голос, я сам виноват в том, что оказался в такой ситуации. Я отвлек маму, я стал причиной несчастного случая. Если бы не я, он бы и сейчас благополучно жил в своем прежнем теле.

Я спросил Карла, можно ли что-нибудь сделать, чтобы попытаться освободить его, полагая, что отправить его «дальше» было бы для него предпочтительнее, чем вечно жить в чужом мире.

Он предложил попробовать спиритическую доску, думая, что мы сможем связаться с заключенной душой и помочь ей осознать, что произошло, и даже думая, что мы сможем заставить ее уйти, когда она поймет, что ей больше не место в этом мире.

Однако в течение следующих трех лет мы предприняли более пятидесяти попыток напрямую связаться с духом - и более пятидесяти раз потерпели неудачу. Независимо от времени суток, обстановки, музыки, запахов, заклинаний - мальчик не хотел говорить с нами. Но он по-прежнему приходил ко мне по ночам.

За эти три года было еще восемь визитов - каждый раз злее предыдущего.

«УХОДИ!»

«УКРАЛ!»

«МОЁ!»

И каждый раз его было все труднее прогнать. Каждый раз он дольше удерживал контроль.

Во время последнего эпизода Карл ночевал у меня дома и едва не погиб, когда попытался остановить «одержимость».

Он проснулся от звуков моей борьбы за власть над собственными движениями и увидел, как моя рука поднимается с кровати, полностью повторяя сжимающее движение, которое я подробно описал ему. Понимая, что происходит, он пытался вывести меня из транса, но безуспешно.

И тогда я стал свидетелем того, как мое собственное тело напало на него.

Град ударов обрушились на грудь и лицо Карла, «я» вскочил с кровати и прижал его к полу. Руки, которые я не мог остановить, обхватили его горло и стали сдавливать.

«УХОДИ, Я КОНТРОЛИРУЮ СИТУАЦИЮ! УХОДИ, Я КОНТРОЛИРУЮ СИТУАЦИЮ!» кричал я, отчаянно пытаясь вернуть власть над своими пальцами, пока жизнь не покинула Карла. И, к счастью, я почувствовал, что моя хватка начала ослабевать как раз в тот момент, когда его глаза закатились.

Рухнув на пол рядом с Карлом, я услышал, как он кашляет и пытается вдохнуть, а голос прокричал последний, вызывающий призыв, прежде чем исчезнуть в глубинах моего сознания. «ОТДАЙ!»

Ни Карл, ни я не спали остаток той ночи. Я снова и снова извинялся за то, что сделал с ним, но он говорил мне, что в этом нет необходимости. Он знал, что на самом деле это не я напал на него. И все же он начал избегать меня.

Думаю, до этого момента Карл считал мой «недуг» просто любопытным - чем-то забавным и загадочным, что можно исследовать. Однако нападение открыло ему истинную реальность, и он стал бояться этого так же, как и я.

И каждый раз, когда я предлагал ему погулять после той ночи, он находил отговорку.

Голос забрал единственного настоящего друга, который был у меня во всем мире. И это приводило меня в ярость.

С момента аварии прошло одиннадцать лет - семь лет голос наказывал меня за ошибку. Мне нужно было освободиться от него.

Поэтому я решил поделиться своей историей в Интернете на нескольких паранормальных форумах. Спросил, не может ли кто-нибудь помочь - найти медиума или даже экзорциста, который смог бы изгнать из меня непрошеного духа.

И вчера кое-кто откликнулся.

*** «Я искал тебя», - гласило загадочное сообщение в моем почтовом ящике. «Это не дух...»

Под этими словами были вставлены две фотографии: мои родители со мной до аварии и молодая женщина с двумя мальчиками...

В голове промелькнуло кричащее лицо молодой женщины за мгновение до того, как ее машина столкнулась с нашей. И вот она снова здесь, улыбается, а ее сыновья стоят по обе стороны от нее.

Старшего мальчика я не узнала, а вот младший...

Младший показался... знакомым...

Я переключался между двумя фотографиями и понял, насколько я, более юный, похож на ее младшего сына – тот же возраст, тот же цвет волос, тот же цвет глаз - мы могли бы сойти за братьев.

Но меня беспокоило не только наше сходство.

Я уже больше десяти лет не смотрелся в зеркало в очках - десять лет я не видел своего лица...

Или это было его лицо...

Я закрыл глаза и вытащил из глубин памяти размытое изображение того утра, и мой пульс участился, когда оно стало четче.

Под жуткими шрамами, под отеками и синяками отражалось не лицо мальчика с моими родителями.

Это было его...

Пошатываясь, я отнес ноутбук в ближайшую ванную и впервые за десять лет посмотрел на себя как следует. Затем, максимально увеличив изображение матери и ее мальчиков на экране, я представил, как выглядел бы когда был младше на восемнадцать лет. И снова он смотрел на меня в зеркало.

В этот момент раскалывающая голову боль пронзила мой череп, и я упал на пол. Схватившись за голову, я вскрикнул от боли, в то время как в моем мозгу пронеслась череда образов.

Я снова видел аварию, но не с моей точки зрения. Я видел ее с его точки зрения.

Машина моей матери вылетела на перекресток, и его мать уже не успевала остановиться.

Она закричала и потянулась к заднему сиденью, где сидел он, а он протянул вперед левую руку, чтобы схватить ее за руку. Он сжал кулак, чтобы взять ее за руку, как раз в тот момент, когда удар выбросил ее через лобовое стекло.

А мгновением позже все вокруг стало черным.

Через несколько недель он очнулся в больнице, но больше не контролировал свое тело.

Появился... новый управляющий...

Я был управляющим...

Мальчик слышал мои мысли, видел мои воспоминания, знал, что захватчик завладел его жизнью, но был бессилен что-либо с этим поделать.

И он наблюдал, как незнакомый ему мужчина пожимает руку хирургу - благодарит его за спасение жизни «его сына», благодарит за то, что ради этого он готов пойти на столь радикальную операцию.

Когда боль в голове стала стихать, а сцену из больницы сменила плитка в ванной, на которую я упал, я наконец понял, что это был за голос.

Я понял, что сделал мой отец.

Я понял, почему мои родители никогда не водили меня к врачу или на терапию, чтобы разобраться с «голосом». Почему они были так тверды в своих утверждениях, что я должен говорить ему, что я «главный», всегда когда он возвращался. Они уже знали, в чем дело.

По воспоминаниям мальчика, этот нейрохирург, которому отец пожимал руку – был его старым другом.

Именно он «спас мне жизнь».

Правда, он спас только часть меня.

Другой мальчик не погиб в тот день, как они все мне лгали. Я погиб. Все, кроме моего мозга.

Который они перенесли в тело выжившего мальчика.

Он не был захватчиком.

Им был я.

Пока я лежал на холодном полу ванной комнаты, мой разум заполняла ужасающая правда.

Я сделал мальчика пленником в его собственном теле.

Всхлипывая, я поднялся на ноги и снова посмотрел на анонимное сообщение, которое разрушило мою реальность.

Под фотографиями я обнаружил еще несколько коротких предложений.

«Ты убил мою мать». «Ты украл тело моего брата». «Я найду тебя».

***

Я не знаю, что делать. Я не могу есть, не могу спать.

Вчера вечером я разбил свои очки, не желая больше видеть даже мельком «свое» лицо.

Я думал о том, чтобы попытаться разделить контроль с «моим соседом», но помимо того, что я понятия не имею, как это сделать, я в ужасе от того, что он сделает, если я отдам ему бразды правления.

Ведь теперь, когда я точно знаю, что он там... Теперь, когда я знаю, что «голос» - это не чувство вины выжившего или заблудший дух...

Я чувствую его...

Он беспокоен там, в глубине нашей головы.

Напуган, разъярен, упрям.

Он знает, что брат ищет его.

И он борется за власть.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Ксения Кузнецова специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Гнетущее и очень реальное чувство ужаса накрыло всю комнату управления.
— На то есть причина. — вибрация вновь прошла сквозь всё тело.
А потом — тишина. Ни один из нас не произнёс ни слова. Мы даже почти не смотрели друг на друга. Молчание длилось больше минуты, но ощущалось как целая вечность.
— В чём причина? — наконец произнёс Дэйв, старший учёный на смене. Он выбрал серьёзный, почти траурный тон — один из множества возможных вариантов реакции.

— Если вам дороги ваши жизни. Если вам дороги жизни всего живого на вашей планете — никогда больше не используйте эту форму общения. — Это сказалось с такой силой, что вибрация в груди стала почти болезненной. Она уже не звучала дружелюбно. Это было предупреждение. И почти сразу после этого мы почувствовали, как это ощущение — звон, пульсация — исчезает. Оно просто растворилось, как затухающий аккорд гитары.

Мы переглянулись. Что делать? Двигаться дальше во имя науки и снова воспроизвести сигналы? Или остановиться и прислушаться к инопланетному предупреждению?

Нам не дали решить.

Программа находится под плотным наблюдением армии США. Неожиданно голос, которого я не узнал, зазвучал по внутренней связи:
— Не трогайте ничего, ребята. Мы сейчас войдём и кое-что проверим.

Дэйв взял инициативу на себя. Мы все были явно напуганы, но он держался лучше всех.
— Всё, что мы можем сделать — это сказать правду, — рассудил он, ровно в тот момент, когда дверь в комнату управления открылась.

Дальнейший час прошёл как в тумане. Первым меня допросил мой начальник — он смотрел трансляцию с камер. Всё, что он видел: кучка сотрудников стоит в кругу и время от времени выкрикивает что-то непонятное в пустоту. Я вспомнил совет Дэйва и постарался как можно точнее пересказать, что произошло. Похоже, я был первым, с кем он говорил — он мне, мягко говоря, не поверил. Но вскоре к беседе стали присоединяться и остальные. Один за другим, они повторяли примерно ту же историю, что и я. Получалось, что мы все начали стандартный эксперимент, а потом, как по команде, стали вести себя странно — и при этом рассказали одну и ту же, абсолютно фантастическую версию событий. История начала звучать чуть более убедительно.

Нас тут же поодиночке отправили на медицинское обследование, а после — на более серьёзный допрос с представителями армии. Осмотр прошёл нормально — мне никто не сообщил о каких-либо результатах. Интервью тоже шло неплохо. Я повторил всё то же, что и начальству, только теперь — на запись и перед человеком в военной форме.

Казалось, всё идёт к завершению, как вдруг дверь позади меня распахнулась.
— Сэр, вы срочно нужны в другом помещении, — сказала женщина в армейской форме и тут же исчезла в коридоре.

Я обернулся к офицеру напротив, но он уже почти вышел за дверь.

Я просидел там ещё несколько минут. У меня было время подумать. Считается ли это безумием — верить тому, что «голос» в груди мне передал? Всё, что он говорил, звучало как бред. Как нечто невозможное. Но ни на секунду это не ощущалось ложью.
Даже несмотря на то, что я не слышал его, а только ощущал смысл, я чувствовал его восторг, когда мы впервые вышли на контакт. Я чувствовал его отчаяние, когда он велел нам никогда больше не связываться.
Главное — это не казалось обманом.

Я заметил, что мой собеседник делал пометки во время интервью. И вот, когда я остался один, я подумал: что плохого, если я взгляну?
Я медленно потянулся через стол и перевернул его бумаги. Там было написано:

Отчёт о неизвестной частоте
Объект — (моё имя)
— Существенные физические изменения у объекта по сравнению с последним медосмотром шесть месяцев назад, по данным врача базы, после воздействия описанных в отчёте частот.
— Нет внешних изменений, нет жалоб на боль или дискомфорт.
— Описывает вибрации в грудной клетке.
— Описывает слышимые голосоа после воздействия.
— Нет истории психических заболеваний.
— Частоты, вызывающие психические расстройства?
— Потеря связи с реальностью?
— Галлюцинации?

На этом записи обрывались — его прервали. Я аккуратно вернул бумаги на место и откинулся на спинку стула.
Все мы описали одно и то же. Но они решили, что мы просто… сошли с ума?

Оно нас предупредило. И чем больше я думал об этом, тем сильнее хотел принять его предупреждение всерьёз.
Я резко выпрямился. Она сказала: «внизу по коридору». Комната управления была внизу по коридору. Нас выгнали оттуда так стремительно, что мы даже не выключили оборудование. В шоке мы не тронули ни одного переключателя, ни одной ручки. Всё, что нужно — нажать одну кнопку, и частоты снова заиграют.
Чёрт.

Я вылетел из кресла, распахнул дверь и помчался по коридору. Я влетел в дверь комнаты управления, где уже находились несколько военных и учёных. Все стояли, остолбенев.

Я ещё не слышал вибраций. Но я слышал голос. И теперь они — тоже.

— Я ЖЕ СКАЗАЛ ВАМ БОЛЬШЕ НИКОГДА ЭТО НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ! — прогремело внутри груди. Несколько пожилых мужчин в комнате схватились за грудь — от боли.

— Секунду, мне нужно кое-что проверить, — сказал голос с яростью.

— Вы могли бы ещё сойти с рук, используй вы это один раз. Но два — это уже слишком, — добавил он, и в последнем слове уже слышалась тревога.

Потом наступила пауза.

— Он услышал вас. Он сейчас слушает. И он уже идёт.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Шум рации пробивался сквозь тихий гул кондиционера моего грузовика. Солнце, еще не перевалившее за девятый час, уже давило на округ Луна.
— Подразделение 12, что у тебя, Сэнди? — сказал я в микрофон.
— Мак, мне позвонили... странный звонок. Турист из Багровых Шпилей сообщил о теле. Сказал, что оно... ну, тебе нужно его увидеть. Возле арки Койот-Джо.

Я скрипнул зубами. Арка Койот-Джо не была местом для приятной пешей прогулки. Она находилась более чем в часе езды от грунтовой дороги, где она уходила в глушь, глубоко изрезанную оврагами и каменными горами, которые тянулись к востоку от города.
— Младший заместитель шерифа Миллер уже в пути. Голос у него был немного хриплый, — сказала Сэнди.
— Вот как. Скажи ему, чтобы охранял место преступления, ничего не трогал и ждал меня, — сказал я.
— Сделаю, Мак. И, э-э, будь осторожен. Турист казался напуганным. Действительно напуганным, — наконец сказала Сэнди.

Я отключил звук и повесил микрофон на крючок. Неизвестно ещё, что так напугало этого туриста: может, он перегрелся на солнце, и воображение нарисовало ему бог весть что.

Грузовик проезжал последние мили на пониженной передаче. Шины поднимали клубы пыли и гравия**,** когда я пробирался по довольно глубоким колеям, в которые менее крупное транспортное средство провалилось бы до самых осей.

Затем дорога стала слишком крутой и извилистой для грузовика, и я остановил его в тонкой тени пало-верде. Я взял свой рюкзак, фляги, пистолет, камеру и набор для сбора улик.

Прогулка была как вхождение в печь. Воздух над красной скалой дрожал от жары, и единственными звуками были грохот моих ботинок по выжженной земле и, время от времени, сердитое жужжание слепня, кружившего в неподвижном воздухе.

Когда я увидел машину Миллера, припаркованную у края сухой промоины, где земля обрывалась, пот пропитал мою рубашку до кожи. Он стоял на краю небольшого каньона, глядя в него, расправив плечи.
— Миллер, — поприветствовал я его немного хриплым голосом. — Какова ситуация?

Он повернулся, и я увидел облегчение на его молодом лице. Ему, наверное, едва исполнилось двадцать три.
— Детектив Коул. Сэр. Слава богу, вы здесь.

Он сглотнул и сделал движение дрожащей рукой.
— Там внизу. У подножия колонны.

Я посмотрел туда, куда он показывал. В сорока футах под нами осыпь спускалась на дно небольшого каньона. Там стояла одинокая каменная колонна — худу: ее форма напоминала длинный палец скалы, источенный ветром и временем. И у ее подножия, в тенях, что лежали пятнами на земле, было что-то. Даже с этой высоты я видел, что это было неправильно. Я поднес бинокль к глазам и навел фокус.

Я перестал дышать.

Он не был у подножия каменного столба. Он был на столбе. Или так казалось. Как будто он рос из самой скалы примерно в десяти футах от земли, где выступала узкая каменная полка. Полка не шире двух человеческих ног, поставленных рядом.

Тело, судя по ширине плеч, было мужским. Оно сидело прямо, но это была не поза сидящего человека, а нечто застывшее. Конечности были установлены неправильно. Одна рука вытянута в сторону, кости пальцев будто указывали на запад, где заходит солнце.

Другая рука была согнута и лежала на коленях, словно в жалкой попытке отдохнуть. Кожа мужчины была темной, туго натянутой на кости. Казалось, он неделями находился в этой неумолимой жаре.

Я спустился по склону, обломки скал скользили под моими ботинками, Миллер последовал за мной, неуклюже переставляя ноги. Воздух внизу был густым. Пахло пылью и горячим камнем, а под этим запахом чувствовался другой — сухой и резкий, с выраженной нотой чего-то едкого, который я не мог опознать. Не было никакого запаха разложения тела, и это было еще одной вещью, которая была неправильной.

Подойдя поближе, я увидел жуткую картину.

Рука, которая указывала, состояла не только из кожи и костей. Сегменты чоллы, колючие и опасные, были вплетены в ее плоть, сквозь плоть, так что кактус образовал своего рода броню поверх костей.

Там, где мышцы отходили от руки, в углубления были втиснуты полированные камни из русла реки. Молочный кварц и полосатый агат мягко светились в тени.

Они были зажаты между костями и высохшими сухожилиями, как будто тот, кто это сделал, хотел заменить то, что сама пустыня забрала бы в свое время.

Голова мужчины была наклонена набок. Лицо, насколько я мог видеть, было скрыто маской. Не той маской, которую можно купить. Она была сделана из глины цвета земли, и высохла и потрескалась на солнце. Два маленьких отверстия для глаз. Линия вместо рта. Грубая вещь. Из-за нее лицо под маской переставало быть человеческим. Тонкая полоска черных муравьев двигалась по глине маски и вниз по линии горла, исчезая в воротнике рубашки мужчины.

Миллер сказал дрожащим голосом:
— Сэр... кто, по-вашему, мог это сделать?

Я посмотрел на него, не выдавая своих чувств.
— Это сделал художник, — сказал я, глядя на человека на камне. — Очень больной.

Был только шорох муравьев и звук горячего ветра, когда он проносился через скальные проходы каньона. Тот, кто создал это, знал пустыню. Он взял ее суровую душу и сделал из нее сцену для этого.

Я достал камеру из рюкзака. Документирование этого займет время. Это будет долгий и мучительный труд. И я знал с уверенностью, более холодной, чем ночь в пустыне, что это не последняя его работа.

Труп из арки Койот-Джо лежал под белым светом окружного морга. Стоматологические записи дали ему имя — Томас Эштон, сорока пяти лет, из Тусона. Он отсутствовал три дня**, он был** орнитологом, приехал в пустыню наблюдать птиц. Доктор Рамирес работала над ним весь день. Она была женщиной спокойного характера, знакомой с жарой, жаждой и сломанными костями от падений в пустыне. Но с Эштоном все было иначе. Он открыл другой счёт.

Я стоял в той комнате с ней и в основном слушал. В морге царила такая спокойная обстановка, будто там и не лежало тело Эштона, оставленное как некий мрачный страж, от вида которого кровь стыла в жилах. Миллера отправили домой. Он мало говорил после того, как мы покинули арку**, и** я видел, что его потрясло то, что он там увидел.

— Высыхание, — устало сказала Рамирес, снимая перчатки. — Оно... ускорено. За рамками естественного. Мы говорим о чем-то, что должно занять недели, Мак, даже месяцы, сжатые до семидесяти двух часов, максимум.
Она указала на увеличенное изображение на своем экране, показывающее клетки кожи. — Есть признаки использования химического агента, какого-то агрессивного осушителя, что-то вроде дубильного раствора, но грубее. Распылили, я думаю. Посмертно.
— Итак, его убили, — сказал я. — Затем поместили туда. Потом покрыли веществом.
— Именно. Причиной смерти Эштона, похоже, стала травма затылка от удара тупым предметом. Быстро. Почти милосердно, учитывая то, что произошло после. — Она покачала головой. — Вставки чоллы преднамеренные, почти хирургические, несмотря на жестокость. Слава богу, нет никаких защитных ран, указывающих на то, что он был в сознании в этот момент. Глиняная маска? Сформирована прямо на его лице. Муравьи... Мак, эти муравьи были из особой колонии сборщиков урожая, которую я видела всего в нескольких милях от арки, около старого вулканического конуса. Они не собираются естественным образом. Их привезли.
— Кто-то приносит все инструменты с собой, — сказал я и почувствовал мурашки, пробегающие по коже. — Кто-то сильный, знающий местность, с невероятным запасом терпения. И естественными материалами, — наконец сказал я.

В последующие дни я просматривал старые отчеты о пропавших людях. Я читал короткие сообщения, написанные в интернете людьми, которые жили в этом округе, ища упоминания о странных лагерях, о людях, которые держались особняком в диких местах. Я разговаривал с рейнджерами парков, людьми, работающими на государственных землях, и владельцами старых ранчо, чьи земли простирались на пятьдесят миль вокруг арки Койот-Джо. Никто ничего подобного не видел. И если бы видел — не сказал бы. Томас Эштон был человеком без явных врагов, никаких странностей в нем, кроме того, что он приехал сюда, чтобы наблюдать за птицами, и встретил такой конец.

Давление со стороны шерифа округа, хорошего человека, но обеспокоенного началом туристического сезона и негативом в прессе, росло.
— Найди что-нибудь, Мак. Что угодно. Люди напуганы.

Я находил лишь новые вопросы. Цифровой след жизни Эштона никуда не привел. Турист, который нашел его, был всего лишь человеком, который любил гулять по открытой местности и теперь жалел об этом. Я снова и снова думал о мастерстве, с которым это было сделано, об ужасном порядке в этом представлении. Это не было сделано в порыве ярости. Это была одержимость. Послание. Но для кого оно предназначалось**?**

Чолла, полированные камни, словно драгоценности, в мертвой плоти, ряды муравьев, движущиеся по своим темным делам, — все это проникло в мой сон. Я просыпался в темноте своей комнаты с образом глиняного лица Эштона перед глазами и чувствовал сухое дыхание пустыни в своем собственном горле.

Это было вечером третьего дня после обнаружения Эштона. Солнце было оранжево-фиолетовым мазком на западном краю мира, когда по рации раздался голос Сэнди. На этот раз — не резким. Он был низким и напряженным, но я почувствовал в нем тень ужаса.
— Мак, ты там?

Я следовал незрелой теории о старых шахтах около вулканического конуса — где Рамирес упоминала уникальных муравьев. Мой грузовик был припаркован около обрушившейся штольни, воздух быстро охлаждался с приближением ночи.
— Вперед, Сэнди.
— Нам звонил старик Хендерсон. Вы его знаете, он живет за Призрачными скалами?

Я знал его. Человек, который жил вдали от мира, который приезжал в город два раза в год за тем, что ему было нужно. Он никому не звонил.
— Чего он хочет? — спросил я.
— Он говорит, — голос Сэнди стал тише. — Он говорит, что его пугало начало двигаться.

Наступила тишина.
— Его пугало? — спросил я.
— Вот что он сказал, Мак. Он продолжал повторять. Он сказал, что это в его западном загоне. Возле высохшего колодца. Он сказал, что теперь все по-другому. Он был напуган. Он не подойдет к этому близко. Он не будет смотреть на это снова. Он просто хочет, чтобы мы пришли**.**

Внутри меня все похолодело. До Призрачных скал было еще тридцать миль плохой дороги, ведущей туда, где земля была пуста. Но не совсем. Пугало. Я представил Томаса Эштона на каменном столбе, превращенного во что-то нечеловеческое.
— Скажи Хендерсону, чтобы он запер двери, — сказал я. — И оставался внутри. Я уже в пути. Есть ли кто-нибудь с ним? — спросил я.
— Нет. Он живет один.
— Понял, — сказал я. — Больше никаких радиопереговоров, если только это не срочно. У Миллера выходной. Я возьму это на себя.

Я знал, что это рискованно. Но если это то, о чем я подумал, то привлечение заместителя шерифа, даже опытного, может только усложнить ситуацию. Этому художнику может понравиться свидетель, но, возможно, не толпа.

Поездка заняла больше часа. Тьма полностью овладела пустыней, когда я добрался до края земли Хендерсона. Забор из колючей проволоки провис между столбами.

Единственным источником света были фары моего грузовика, скользившие по пустыне. Его кабина была маленькой темной фигурой, единственной точкой страха в этой огромной пустоте. Я заглушил двигатель, выключил фары и прислушался.

Было тихо. Только стрекотание сверчков в кустах и слабый шум ветра, проносящегося сквозь заросли.

Я взял с сиденья свой тяжелый фонарик и пистолет и направился к хижине.
— Мистер Хендерсон, — позвал я, понизив голос. — Департамент шерифа. Детектив Коул.
Из-за окна, заколоченного старым деревом, раздался голос. Он дрожал. — Ты один пришел?
— Да, сэр, — сказал я. — Один. С вами все в порядке?
— Эта штука, — сказал он. — В западном загоне. Вы должны это увидеть.
— Хорошо, мистер Хендерсон. Оставайтесь внутри. Я пойду посмотрю. Просто покажите мне дорогу.

Тонкая рука просунулась сквозь щель в досках. Она указала на запад. — За старым трактором, — сказал он. — Возле костей.

Кости. Я кивнул, хотя он не мог видеть этого в темноте.
— Оставайтесь на месте, — сказал я.

Западный загон представлял собой плоское место с потрескавшейся землей. Скелеты деревьев стояли как указатели. Свет моего фонарика прорезал темноту. Я увидел очертания покосившегося старого трактора, его ржавый железный корпус. А за ним…

Сначала это выглядело так, как сказал Хендерсон: пугало, потрепанное непогодой. Высокий каркас из палок, в рваной одежде, развевающейся на ночном ветру. Но когда я приблизился, луч света показал его истинную форму, и воздух, который я втянул в легкие, был ледяной.

Это было не просто по-другому.

Это пугало было сделано не из соломы и тряпок, набитых на деревянный крест. Каркас был деревянным, да, но это был не простой крест. Он был сделан более замысловатым, как идол какого-то темного бога. И к этому каркасу с помощью ржавой проволоки, которая отражала свет от моего фонаря, была привязана человеческая фигура.

Женщина. Она была меньше Эштона, изящная, но такая же иссохшая, как и он, ее кожа была истончена и натянута, как старый пергамент. Ее руки не были вытянуты, как у обычных пугал. Они были согнуты и подняты вверх, тонкие пальцы рук широко расставлены на фоне огромного темного небосвода с его бесчисленными звездами, будто она застыла в последней безмолвной мольбе к глухим небесам.

На ней было платье с выцветшими цветами, разорванное и надетое с каким-то ужасным мастерством. Но там, где у пугала был бы мешок ткани, находилась ее непокрытая голова. Она была откинута назад, рот открыт, как в крике, который застыл в ее горле.

И что к ней добавили. Боже мой, все эти вещи.

В ее волосы были вплетены серые и ломкие пучки высушенного перекати-поля, так что они образовали дикую корону вокруг ее головы, как змеи Медузы. В глазницах были аккуратно вставленные плоские кусочки бирюзы. Губы, оттянутые от сухих и твердых десен, были окрашены в насыщенный и неестественный красный цвет, полученный от раздавленных ягод или от какого-то измельченного камня.

Но самое жуткое, что заставило мой желудок сжаться в холодный ком, а волосы на руках встать дыбом, было то, что лежало вокруг нее на земле. Кости, о которых говорил Хендерсон.

Черепа. Маленькие черепа пустынных животных. Койоты и зайцы. Птицы. Даже череп суслика. Их были десятки. Они были разложены идеальной спиралью на потрескавшейся земле у ног чучела — спиралью, которая закручивалась, достигая ее босых, мумифицированных ног. Каждый череп был повернут к ней лицом, глядя внутрь, как будто они были молчаливой процессией, пришедшей поклониться ее алтарю.

Я отступил назад. Луч моего фонаря дрогнул. Это было не просто убийство. Это было не то, что он сделал с Эштоном. Это был ритуал. Это была форма поклонения.

И новый ужас зародился во мне. Эта женщина не могла быть здесь больше суток. Может быть, два. Он теперь работал быстрее. Он становился смелее. Его представление становилось все грандиознее.

Я провел лучом света по безмолвному загону. Я почувствовал дуновение ветра. Он принес слабый сухой запах креозота и шалфея. А под ним — другой запах, слабый и резкий, который я узнавал.

Он мог быть где-то там, в темноте. Наблюдать за мной. Ждать, что я сделаю с его новой работой.

Моя рука потянулась к прикладу «Зиг Зауэра» на бедре. Тишина пустыни больше не была мирной. Она была выжидающей.

И я стоял в центре его галереи.

Луч моего фонарика выделил женщину в западном загоне Хендерсона.

Я включил рацию.
— Сэнди. Это Мак.
Она ответила быстро, в голосе слышалось напряжение:
— Мак? Хендерсон сказал, что ты нашел его. Он не остановится.
— Да, я нашел его. Сэнди, слушай внимательно. Мне нужна полная команда на рассвете: криминалисты, подкрепление, судмедэксперты. До тех пор передай мистеру Хендерсону, чтобы он оставался дома, запер дверь и не выходил ни по какой причине. И соедини меня с шерифом Броуди, его домашней линией. Разбуди его, если понадобится.
— Поняла, Мак. Принято, — сказала она.

Я подошел к грузовику и включил фары, чтобы они освещали это место. Я сфотографировал женщину со всех сторон. Мое дыхание клубилось в остывающем воздухе. Нужно было подойти ближе, чтобы все тщательно рассмотреть. Проволока была завязана особым образом, узлом с петлей, который он использовал раньше. Женщина была моложе мужчины в Койот-Джо. Возможно, под тридцать. Имени у нее пока не было.

Солнце и все химикаты, которые он использовал, стянули плоть до костей, так что она стала изделием из кожи, дерева и проволоки. Перекати-поле было вплетено в ее темные волосы, так что они выделялись, как рога, тронутые безумным ветром, жестокий нимб на черном небе. А в ее глаза он поместил полированные камни, круглые и плоские, цвета глубокого полуденного неба, и они отражали свет, как высококачественная бирюза.

Голос Броуди был хриплым спросонья, когда Сэнди соединила нас.
— Еще один, Мак? Все так же плохо, как в первый раз?
— Хуже, шериф. Словно представление. Кажется, что это адресовано кому-то.

Наступил серый и безжалостный рассвет, и вместе с ним появились машины округа. Криминалисты молча приступили к своей работе. Доктор Рамирес с каменным лицом начала свой предварительный осмотр на месте. Старого Хендерсона вывели из дома, и он не мог отвести взгляд от западного поля.

Я снова посмотрел на черепа, расставленные у ее ног. Чистые кости, выгоревшие на солнце, каждый из них был обращен к женщине на ее странном распятии. Доктор Рамирес заговорила рядом со мной, ее голос был тихим, когда она изучала камни в глазах женщины.
— Нашел что-нибудь странное в материалах, Мак? — спросила Рамирес, осторожно ощупывая камни в глазницах пальцем в перчатке. — Эта бирюза — не та дешевая бижутерия, что продается в любом магазине. Это качество старой шахты. Особые прожилки. Может быть, Бисби Блю или Спящая Красавица, хотя они встречаются редко.

В голове у меня щелкнуло. Шахты Бисби Блю и Спящая Красавица находились в сотнях миль отсюда. Слишком далеко для случайного приобретения одиночкой в пустыне.
— Что-нибудь поблизости подойдет?

Рамирес пожала плечами.
— Большинство старых разработок здесь были закрыты десятилетия назад. Это были небольшие предприятия. Но… есть истории. Некоторые из действительно отдаленных каньонов в хребте Диабло, около вершин Твистед-Систерс… местные старатели клялись, что там есть нетронутые жилы бирюзы ювелирного качества. Трудно добраться. Опасная местность.

Хребет Диабло. Твистед-Систерс. Я знал эту местность. Изрезанная глубокими каньонами земля, и хребты, похожие на кости какого-то старого мертвого зверя. Сотовая связь там не ловила. Там никто не поможет заблудившемуся человеку. И череп маленькой совы, лежащий среди других, по словам Рамирес, принадлежал виду, который гнездится только в тех высоких каньонах, больше нигде в этом округе.

В течение следующих двадцати четырех часов мы обследовали известные бирюзовые месторождения и места обитания горных гончих, но теория о хребте Диабло укрепилась. Черепа животных позволили создать более точный географический профиль, учитывая конкретные места обитания; определенный подвид земляной совы, чей крошечный череп был найден среди других, в основном гнездился в горных образованиях на большой высоте, обнаруженных в каньонах Диабло.

Вторая жертва была идентифицирована как Сара Ким, студентка факультета геологии из университета Нью-Мехико, которая была объявлена пропавшей из одиночной экспедиции по картированию в Диабло неделю назад. Она даже не была официально зарегистрирована как «пропавшая без вести» до вчерашнего дня**, её срок учёта в системе только что истёк**. Ее машину нашли брошенной на малоиспользуемой тропе, ведущей прямо к вершинам Твистед-Систерс, как раз там, где сходятся высокосортные бирюзовые жилы и уникальные места обитания земляных сов. Он не сделал свою работу над ней там, где похитил. Он привез ее с гор на равнину Хендерсона и установил ее для нас, чтобы мы могли ее увидеть, здесь в пустыне.

Он создал Эштона для практики, чтобы отточить свое ремесло. Но эта женщина — карта. Он начертил линии и оставил метки, чтобы я мог их прочесть, как будто он знал человека, который придет за ними. Как будто он ожидал, что определенный взгляд последует по его знакам.

— Он хочет, чтобы я нашел его, шериф, — сказал я, стоя в кабинете Броуди с предварительным отчетом о Саре Ким в руке. — Это уже не случайная жертва, и ее расположение не случайно. Он оставляет улики, географические маркеры.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Худокормова Юлия специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Мой муж пропал полгода назад. Просто однажды ушел на работу и так и не вернулся домой. Это событие шокировало всех соседей, ведь подобное никогда не случалось в нашем тихом пригороде, окруженном белыми кружевами заборов. Полиция начала расследование, соседский дозор обходил окрестности, но никто не нашел ни единой зацепки, способной прояснить, что с ним случилось. Наши семьи тщетно боролись с горем. Не так давно последние плакаты “разыскивается” с лицом моего мужа исчезли, сорванные или погребенные под новыми объявлениями. Полиция связывалась со мной все реже и реже, и постепенно звонки сошли на нет. Я приняла новую реальность. Как бы ни было сложно, признала, что мой Рик никогда больше не вернется.

А потом он вернулся.

На прошлой неделе я поливала петуньи за домом, когда услышала, как со скрипом открылась садовая калитка. Инстинктивно повернула голову… это был он. Ровно такой же, как в день исчезновения. Ветер трепал те же светлые волосы, блестели те же ярко-голубые глаза, изгибались в улыбке те же губы. В шоке, я застыла. Мы так долго оплакивали его, но все же он был здесь. Стоял в саду, будто на минутку отходил за молоком. Я спросила его, где он был. Он не знал. Ничего не мог вспомнить о последних шести месяцах.

Все были вне себя от радости: друзья, наши семьи… С трудом верили своим глазам. Но не я.

Слушайте, я понимаю, что это прозвучит безумно. Наши семьи никогда не поверят мне, а я сама ни за что не пойду в полицию, если вдруг не захочу провести остаток дней в смирительной рубашке. Но я просто знаю, что мужчина, спящий в моей постели, не мой муж. Я не знаю, что делать. Понимаю умом, что должна быть счастлива, но нет. Я в ужасе. На самом деле я немного знаю о сверхъестественном, паранормальном, даже не смотрю фильмы ужасов, но от этой ситуации мурашки бегут по коже.

Вы просто послушайте, я объясню, почему так уверена. И, возможно, кто-нибудь из вас поверит мне и подскажет, что теперь делать.

***

На следующее утро после возвращения “Рика” я приготовила ему чашку чая. Он принял ее, одарив меня самой лучезарной улыбкой. А потом взял кусочек сахара из сахарницы и бросил его в кружку. С момента его возвращения, наш дом погряз в водовороте лихорадочного хаоса, я все еще была в шоке и не придала тогда этому значения. Но сам эпизод застрял у меня в голове. Пусть это прозвучит как ерунда, но мой муж никогда не пил чай с сахаром. Он считал, что это безнадежно портит вкус напитка, и всегда очень расстраивался, если я, забывшись, добавляла сахар в его кружку. И все же тот человек пил чай с сахаром.

Следующим звоночком стал гольф. Несколько дней назад проходил турнир по гольфу, а “Рик” в то время гостил у своей матери. Играл один из его любимчиков, так что я записала турнир, чтобы он ничего не пропустил. Он был огромным фанатом гольфа. Однажды даже отменил нашу годовщину, чтобы посмотреть чемпионат. Но когда он вернулся домой и я показала ему запись, он… не отреагировал. Нет, он, конечно, сказал “спасибо” и все такое, а потом просто спросил, не хочу ли я поужинать. И не притронулся к телевизору.

А потом в одну из ночей я проснулась около двух и увидела лицо Рика всего в паре сантиметров над моим… Он смотрел на меня пустыми глазами.

– Детка, ты чего? – спросила я с нервным смешком.

Он не ответил. Еще долгих тридцать секунд просто смотрел сквозь меня… А потом вдруг улыбнулся и сказал:

– Прости, дорогая. Я все еще иногда не могу поверить, что все это реально.

А потом повернулся на другой бок и заснул. Но не я.

Вчера прошла примерно неделя с момента его возвращения. Соседи собрались на вечеринку, чтобы отпраздновать это событие. Пришли люди с нашей и соседних улиц, чтобы заверить Рика в том, как они счастливы, что он в порядке. Он постоянно был в гуще толпы. То стоял рядом, обнимая меня, то слонялся вокруг, дружелюбно болтая с каждым встречным и даже с детьми. Джексон – маленький сын Салли, нашей соседки, – захотел поиграть в прятки, и Рик с радостью пошел с ним.

И вот что я вам скажу. Он никогда не сделал бы ничего подобного. Мой муж утверждал, что не любит детей. Вот почему у нас не было и не могло быть детей, вот почему он никогда не играл с соседской малышней. Особенно с Джексоном, Рик буквально избегал его. Незадолго до его исчезновения я начала подозревать, что мой муж просто старался не находиться рядом с мальчиком, чтобы никто не заметил их тонкого, но очевидного сходства.

Последним гвоздем в крышку гроба стала сама Салли. Сегодня утром она постучала в нашу дверь. Стояла на пороге с большим подносом пирожных, как предлогом зайти, но я-то понимала, что ей просто хотелось пробиться внутрь, чтобы своими глазами оценить ситуацию. Я выпроводила ее и назвала назойливой занудой. А Рик просто рассмеялся, поцеловал меня в макушку и согласился. Представляете? Именно тогда я окончательно утвердилась в уверенности, что этот человек не может быть моим мужем. Рик впадал в бешенство, если я оскорбляла Салли. Будто у меня не было повода ненавидеть ее, будто она не трахалась годами с моим мужем у меня за спиной. Но сегодня все было тихо. Он больше не пытался ее защитить.

Я знаю, о чем вы думаете. Вполне возможно, что он попал в аварию, ударился головой, и воспоминания просто стерлись, быть может, даже изменив его личность… И это вполне хорошее, логичное объяснение, не спорю. Именно так мне и сказали бы в полиции, если бы я решила поведать им свою историю.

Но знаете, почему я железобетонно уверена, что этот человек не мой муж? У него нет шрама. Вот так просто. Если бы это и правда был Рик, у него на лбу остался бы шрам от клюшки для гольфа, которой я ему врезала. Но там пусто. Ни следа. Честно говоря, я уже готова сегодня ночью выкопать к чертям свои петуньи, просто чтобы убедиться, что его тело все еще там.

Понятия не имею, с кем делю постель, но это точно не мой муж.

Так что же мне делать?

~

Оригинал (с) writing-with-l

⠀

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

⠀

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я выглянул из кабинета.

— Ной, что у меня с расписанием?

Он достал айпад.

— Э-э… К вам записаны ещё два пациента, Дон Халверсон…

— Ной, мы уже это обсуждали, — нетерпеливо сказал я. — Я не запоминаю имена. Помню только проблемы. Пожалуйста, зачитай из колонки B.

— А, точно, — сказал он, просматривая экран. — Э-э… Парень, который намеренно заразил ВИЧ восемь человек.

— А другой?

— Бездомный ребёнок, сбежавший из секты. — Когда он произнёс эти слова, то удивлённо приподнял брови. — Боже, док…

— Добро пожаловать в чудесный мир бесплатной работы, Ной, — улыбнулся я. — Пожалуйста, перенеси их на следующую неделю. Мне понадобится больше времени с текущим пациентом.

Оба они казались мне интересными, но у бездомного парня, вероятно, были галлюцинации из-за наркотиков, а ВИЧ-инфицированный был под надзором суда, так что в ближайшее время он не причинит вреда другим людям. Сейчас всё внимание следовало уделить Филу.

Вернувшись в кабинет, я и увидел, как Фил и Энн обнимаются. Должно быть, это была самая измученная пара, с которой я когда-либо работал.

— Энн, — мягко начал я. — Теперь, когда я увидел следы телесных повреждений, я должен сообщить об этом в полицию. Вы понимаете это?

— Нет! — закричали они оба одновременно.

— На самом деле это не вопрос выбора…

— Вы не можете, — сказала Энн. — Именно поэтому мы здесь. Если мы обратимся в полицию, он убьёт Фила.

Я наклонил голову.

— Откуда вы можете это знать?

— Из-за Элеоноры, — ответил за неё Фил.

— Элеонора?

— Наша дочь, — тихо сказал Фил. — У неё было то же самое… то же самое заболевание, что и у меня.

— ОКР?

— Это не обсессивно-компульсивное расстройство! — возразил он. — В прошлом месяце Элеонора обратилась в полицию, и тот мужчина с двумя ножами…

Энн взяла его за руку.

— Он убил её через неделю после того, как полиция покинула наш дом, — заикаясь, произнёс Фил. — Мы никогда не видели его таким злым. Он ударил её восемь раз ножом и утащил в лес.

Во что, чёрт возьми, я ввязался?

— Давайте сделаем шаг назад, — сказал я. — Фил, вы помните, когда начался этот ритуал?

— Три года назад. Мы взяли Элеонору с собой в Диснейленд, и всё, что мы помним — это как мы просыпаемся и слышим, как он говорит нам с Элеонорой, что мы должны выполнять ритуал каждый день, с 4 утра до 11 вечера, или он причинит вред нашей семье. Было три правила: никаких копов, никаких больниц и никакого недосыпания. Сначала мы подумали, что это какая-то глупая шутка, поэтому не стали проводить ритуалы, но потом он появился ночью…

— Вы хоть представляете, что означает этот ритуал? — спросил я. — Любовь первая, любовь вторая, что-то в этом роде?

Он кивнул.

— Она — Любовь Первая, — он указал на Энн. — Её сестра — Любовь Вторая. Если я пропущу кого-то из них, они будут наказаны этой ночью.

— Подождите, её сестру тоже резали?

— Да, — прошептала Энн. — Она живёт с нами. И у неё на два шрама больше, чем у меня.

— Сколько их у вас? — спросил я.

— 14.

Фил стыдливо опустил голову. Но, по моим расчётам, он был настоящим героем.

12 ритуалов в час, 19 часов в день, 365 дней в году, в течение 3 лет.

249 660 ритуалов. И он промахнулся всего 14 раз.

Вероятность успеха составляет 99,995%.

— А как насчёт «извините, что беспокою вас»? — спросил я. — Что означает эта часть?

Он покачал головой:

— Понятия не имею.

Некоторое время мы сидели молча, и я просто недоверчиво смотрел на свой блокнот.

Затем снова заговорил Фил.

— Вы должны нам помочь, — умолял он. — Мы перепробовали всё, но он всегда наблюдает. Я не думаю, что он человек. Я думаю… Я думаю, что он может быть демоном или призраком.

Я постарался скрыть усмешку. Да, я не верю в эту чушь. Для меня это кодовые слова, обозначающие «гиперактивность миндалевидного тела», что является ещё одним аспектом ОКР. Мне нравится думать, что у каждой загадки есть практическое объяснение, и оно находится здесь, на планете Земля.

— Значит, ваша дочь — Элеонора, должна была проводить тот же ритуал, иначе случилось бы то же самое?

Они кивнули.

Больше не было смысла притворяться, что я что-то пишу в своём блокноте. Я понятия не имел, что происходит.

Отец, мать, ее сестра, дочь. Отец и дочь должны проводить 5-минутный ритуал, иначе всезнающий сталкер зарежет мать и сестру.

Я не знал, что хуже. То, что они отказались вызывать полицию из-за этого преследователя, или то, что я собирался с этим смириться.

— Фил, мне нужно быть с вами честным, — сказал я. — Учитывая тяжесть вашего обсессивно-компульсивного расстройства, я подозреваю, что у вас также может быть сопутствующее расстройство множественной личности.

— Расстройство множественной личности?

— Диссоциативное расстройство личности. Возможно, вы и есть одновременно тот человек с двумя ножами и его жертва.

— Боже мой, может, вы перестанете ставить диагнозы людям с психическими расстройствами и выслушаете нас? – сердито сказала Энн. – У нас есть записи с камер наблюдения, мы установили их по всему дому. Это не Фил. Это какой-то… злой дух.

— У вас есть видео? — с любопытством спросил я. — Можно их посмотреть?

Надеюсь, мы сможем раз и навсегда положить конец этим сверхъестественным разговорам.

Она кивнула и достала телефон.

— Это с прошлого года, — сказала она, протягивая мне телефон. — Фил случайно сказал «Любовь моя» вместо «Любовь первая, любовь вторая».

Я просмотрел запись — сразу четыре картинки. В хозяйской спальне Фил и Энн легли в постель. В гостевой комнате сестра Энн читала книгу в постели, прежде чем выключить свет. В комнате Элеоноры юная девушка печатала на ноутбуке, прежде чем наконец уснуть. У главного входа в дом не было никаких признаков жизни.

Потом я просто ждал. Фил несколько раз повторил свой ритуал на диване, пока я продолжал смотреть.

Долгое время ничего не происходило. Я не был уверен, что что-то упустил.

И тогда я увидел.

Мужчина в полном боевом обмундировании вошёл в спальню сестры. В каждой руке у него было по мясницкому ножу.

Я далеко не любитель ужасов, и, признаюсь, вздрогнул. Мне хотелось крикнуть и предупредить её.

А затем с хирургической точностью он поднял один из ножей и вонзил ей в живот.

Девушка вскочила с кровати и закричала, и в этот момент из кадра вышел мужчина с двумя ножами. Остальные вскочили с кроватей и побежали в её комнату, но я был занят тем, что смотрел на входную дверь.

Никто так и не вышел.

Господи Иисусе. Это видео всё изменило. Я много раз ошибался, но никогда не ошибался настолько. Можно ли вообще диагностировать у Фила ОКР, если его страхи были полностью рациональными?

Я вернул телефон Энн.

— Это ужасно. Мне так жаль, что…

— Любовь первая, любовь вторая. — Фил снова начал свой ритуал. – Извините, что беспокою вас.

По какой-то причине эта последняя фраза действительно заставила меня почувствовать себя неловко. Что-то в том, как Фил прошептал её своим низким голосом, — это даже не было похоже на него.

Он нажал кнопку на своих Apple Watch и снова посмотрел на нас.

— Вот как вы отслеживаете 5-минутные интервалы?

Он кивнул:

— Вибрирует за 30 секунд до начала. Затем громкий сигнал через 20 секунд. И через 10 секунд еще раз.

Я покачал головой. Что это была за жизнь?

— Мне очень жаль, что я в вас усомнился. Должно быть, это ад для всех вас.

— У нас есть видео с Элеонорой, — сказала Энн сквозь слёзы. — То самое, где он забрал её у нас.

Я прикусил губу и вновь взял телефон.

В течение следующих нескольких минут я наблюдал, как их семья снова укладывалась спать. А потом, ближе к ночи, мужчина появился снова. На этот раз он вошёл в комнату Элеоноры и зажал ей рот. Девочка яростно вырывалась, но никто в доме не слышал её. Затем он начал наносить ей удары ножом — так, будто наказывал её. В конце концов её тело обмякло, и он потащил его вниз по лестнице, через входную дверь.

Выключив телефон, я сунул его обратно Энн, как будто на нём было какое-то проклятие, которое могло передаться мне. Что на меня нашло?

— Вы обыскали весь дом, верно? — спросил я. — Потому что он, похоже, не входил и не выходил из дома.

— Естественно, — сказал Фил. — Говорю вам, он не человек.

Я откашлялся.

— Полностью понимаю ваши выводы, но я изучаю естественные науки. Не возражаете, если мы попробуем мой способ — научный метод? Всего несколько контролируемых экспериментов. А если это не сработает, вы можете обратиться к медиуму или охотнику за привидениями.

— Эксперименты? — нервно спросил Фил.

— Я бы хотел получить доступ к вашей системе видеонаблюдения, — сказал я. — Думаю, у него тоже есть доступ, поэтому он может наблюдать за каждым вашим ритуалом. Поэтому я хочу находиться с вами в изолированной комнате, пока мы пробуем различные комбинации вашего ритуала. Если этот человек не знает, выполняете ли вы ритуал или нет…

— Он всегда знает! — возразил Фил. — Он причинит боль.

Энн крепче сжала его руку.

— Мы сделаем это.

— Что?

— Пожалуйста, Фил, — сказала она. — Мы должны что-то предпринять. Я больше так не могу.

Мужчина глубоко вздохнул и кивнул.

— Так что же вам от нас нужно?

— Фил, я бы хотел, чтобы вы остались со мной в этом кабинете на следующие пару дней. Я принесу одеяла для дивана. Энн, нужно, чтобы вы и ваша сестра вели себя так, будто дома всё в порядке, даже в отсутствие Фила. И если заметите что-то неладное, пожалуйста, позвоните мне.

Оба с опаской кивнули.

Ответив ещё на несколько вопросов, я проводил Энн из своего кабинета.

— Ной, ты не мог бы задержаться на несколько вечеров? Я заплачу тебе за сверхурочную работу.

Мне было нужно, чтобы кто-нибудь присмотрел за дверью и убедился, что никто не подслушивает.

— Конечно, доктор Харпи.

Я уставился на него.

— Харпер. Харп — грубая, вспыльчивая женщина.

Он покраснел.

— Ой, точно.

***

Эксперимент №1: Выполнение ритуала

Сначала мне нужно было установить базовый уровень. Что произойдет, если Фил будет успешно проводить ритуал каждые 5 минут в моем кабинете, а смотреть на это буду только я и больше никто?

Вот чем мы занимались до конца дня и вечером. Я просто сидел напротив Фила и смотрел, как он каждые пять минут совершает свой ритуал.

Он делал это с таким чувством долга и целеустремлённости. Это было одновременно и тревожно, и вдохновляюще.

Наконец, часы показали 11 вечера, и я включил камеру видеонаблюдения на своём ноутбуке. Энн и её сестра легли спать, и до конца ночи ничего не происходило.

Завтра мы сделаем всё ещё интереснее.

***

Эксперимент №2: «Забудь о любви»

— Сегодня мне нужно, чтобы вы исковеркали «Любовь первая».

Фил с несчастным видом посмотрел на меня.

— Пожалуйста…

— Он не причинит вреда Энн, — ободряюще сказал я. — Он никак не может знать, что вы промахнулись, не говоря уже о том, кого вы пропустили. В этой комнате только мы вдвоём.

Он глубоко вздохнул и кивнул.

Но в течение следующих восьми ритуалов он продолжал говорить всё правильно.

— Фил, я обещаю, что со всеми всё будет в порядке. Разве вы не хотите спасти Энн из этого ада?

Он посмотрел на меня и закрыл глаза.

— Хорошо.

Мы подождали ещё пять минут, пока его Apple Watch не замигали, и я в предвкушении подался вперёд.

— Любовь третья, любовь вторая. Извините, что беспокою вас.

Он упал на диван и разрыдался.

— О боже, — сказал он. — Я снова её обрек.

— Вы помогаете ей. Значит, больше не нужно будет так жить. - Сказал я в попытке ободрить.

Он продолжал правильно выполнять ритуалы до конца дня и вечером. Затем я вернулся к камере наблюдения и посмотрел, как Энн и её сестра выполняют свои вечерние ритуалы. Фил отказался смотреть.

Они уснули, и ничего не случилось. Я так и знал. Этот человек не был всеведущим. Он просто смотрел запись с камеры наблюдения.

Но потом краем глаза я заметил, что в видео Энн что-то изменилось.

Это был он.

Какого черта!

Я схватил телефон и позвонил Энн на мобильный. Она не ответила.

— Чёрт! — Прошептал я.

— Что происходит? — спросил Фил.

— Позвоните сестре Энн! Сделайте это сейчас же!

Я смотрел видео, пока мужчина механически шёл к постели Энн.

— Он здесь, — услышал я голос Фила. — Он идёт к Энн.

Он закончил разговор, не сказав больше ни слова.

— Почему вы повесили трубку?

— Бесполезно, — обречённо сказал Фил. — Его не остановить.

Мое сердце бешено билось, я снова переключился на видео, когда мужчина подошёл ближе.

— Проснись, Энн… - Я уставился на экран и прикусил губу. – Убирайся оттуда.

А потом мужчина вонзил нож в бедро Энн.

— Какого чёрта! – Я пнул мусорное ведро через всю комнату. — Откуда он узнал?

— Мы всё время пытались вам сказать… Он не человек, — сказал Фил.

Я покачал головой и вышел из комнаты.

— Ной! — рявкнул я. — Когда я вчера разговаривал по телефону со школой, кто-нибудь заходил в мой кабинет или выходил из него?

— Нет, док. — Он покачал головой, широко раскрыв глаза. Он никогда раньше не видел меня таким.

— Откуда он узнал? — повторил я себе под нос, поворачиваясь к своему кабинету.

Затем Ной снова заговорил:

— Может быть, он, действительно, является демоном?

Я развернулся.

— Ты… ты подслушиваешь наши сеансы?

Он побледнел.

— Э-э… совсем чуть-чуть.

— Ной… — Я потер пальцами глаза. — Тебе нужно пойти домой.

— Да ладно вам! У меня есть опыт в психологии.

— Ты же изучал психологию в колледже! — раздражённо сказал я. — У меня нет на это времени.

— А что, если он действительно демон? — спросил Ной. — Разве мы не должны…

— Он не демон! — рявкнул я, поворачиваясь к своему кабинету. — Кто-то слушает нас.

И тут меня как громом поразило.

О боже мой.

Я поспешил обратно в офис и подошёл к Филу.

— Фил, мне так жаль, что я подвел вас. Мне нужно приготовить нам ужин. Я сейчас вернусь.

Прежде чем он успел ответить, я приложил указательный палец к его губам и потянулся к его Apple Watch. Я расстегнул металлический ремешок и осторожно снял часы с его запястья, положив их на стол так, чтобы не издать ни звука.

Я убрал палец с его губ и жестом пригласил его выйти из кабинета.

Он так и сделал.

— Что происходит? — прошептал он, когда мы вошли в вестибюль.

— Думаю, кто-то прослушивает ваши часы, — тихо сказал я. — Вы носите их с собой повсюду, верно?

— Да. — Он кивнул. — Весь день, каждый день.

— О-о-о… — Ной серьёзно кивнул, сидя за своим столом.

Я слегка ударил его по голове блокнотом.

— Это не демон.

— Но кто будет слушать? — спросил Фил.

— Я не знаю, — ответил я. — Но мы выиграли немного времени. Он думает, что вы один в моём кабинете, и вам не нужно проводить свой ритуал до утра, так что у нас есть около трёх часов, чтобы выяснить, кто это делает.

— Но как? — спросил Фил. — Как мы можем это выяснить?

— Я всё это время играл в детектива и забыл о своей настоящей работе, — сказал я. – Фил, мне нужно знать о вашем прошлом.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Перед ритуалом. Кем вы были? Какой была ваша жизнь? Были ли у вас враги… бывшие, с которыми вы не ладили, неудачные сделки?

— Или займы у мафии… — серьёзно сказал Ной.

Я уставился на него.

— Я не помню. — Фил покачал головой. — Я не помню ничего до поездки в Диснейленд. Мы очнулись в каком-то оцепенении. Было такое ощущение, что нас накачали наркотиками.

— Вы ничего не помните о своей жизни до этого?

Он покачал головой.

Я на мгновение задумался, а потом спросил:

— Вас когда-нибудь гипнотизировали?

Он приподнял брови.

— Как в тех местах, где фокусники заставляют тебя делать забавные вещи?

— Нет, это сценический гипноз. В терапии мы используем его, чтобы успокоить пациента и достичь более глубокого состояния сознания. Вы по-прежнему полностью контролируете свой разум и тело. Некоторые называют это псевдонаукой, но я видел, как с его помощью несколько пациентов вернули утраченные воспоминания.

— Я попробую всё, что угодно.

— Отлично, — сказал я. — Это не совсем идеальная обстановка, но у нас нет времени на роскошь, так что придётся обойтись тем, что есть. Ной, можешь приглушить свет?

Он нетерпеливо вскочил с места и выключил лампы. Затем снова сел за стол.

Я посмотрел на него и указал на входную дверь.

— Выходи.

— Да ладно, позвольте мне остаться! — сказал он. — Я не доставлю вам хлопот.

— Ной…

— Всё в порядке, — тихо сказал Фил. — Я не против.

Ной широко улыбнулся ему. Я закатил глаза и повернулся к Филу.

Мы сели на стулья в комнате ожидания, и я начал гипнотическое внушение. Это делается не с помощью раскачивающегося маятника, как в кино. Обычно я начинаю с постепенного расслабления, но у нас было всего несколько часов до того, как Филу нужно было снова приступить к своим ритуалам, так что быстрый метод Элмана, вероятно, был лучшим вариантом.

— Я хочу, чтобы вы закрыли глаза, а потом представили, что ваши глаза слишком устали, чтобы оставаться открытыми… — тихо сказал я. — Как будто вы не спали несколько дней и наконец-то голова коснулась подушки… Наконец-то можно расслабиться и отдохнуть… Ваши сны начинаются очень быстро… Чем сильнее вы пытаетесь открыть глаза, тем сильнее они закрываются…

Он закрыл глаза, и мы ещё несколько минут шли по этой тропинке.

— Теперь, когда я опущу вашу левую руку на колени, вы погрузитесь в себя в десять раз глубже…- Я осторожно поднял его левую руку, затем медленно опустил её ему на колено. Он слегка покачивался из стороны в сторону.

Мы сделали то же самое с его правой рукой, а затем начали считать облака.

— С каждым облаком, уносимым ветром, вы погружаетесь в более глубокое состояние… С каждым разом всё глубже и глубже…

Ещё через несколько минут я убедился, что Фил вошёл в гипнотическое состояние. Это было удачно. Многие люди не поддаются гипнозу, потому что их логический ум слишком занят попытками доказать, что это не так.

Я один из таких людей.

— Итак, Фил, — сказал я спокойным тоном. — Что вы можете рассказать мне о своём детстве?

— Я не помню.

— Ничего страшного, — медленно проговорил я. — А как же поездка в Диснейленд с дочерью Элеонорой?

— Я любил Элеонору. - Его лицо расплылось в печальной улыбке.

— Она показалась мне очень особенным человеком. Какой у неё был любимый аттракцион в Диснейленде?

Он слегка покачнулся.

— Я не помню.

Это было необычно для гипноза. Обычно пациенты более восприимчивы к вопросам.

— А как же ритуал? Вы знаете, что значит «извини, что побеспокоил тебя»?

Он отрицательно покачал головой.

— Не могли бы вы попробовать провести для нас ритуал прямо сейчас, Фил?

Он кивнул.

— Любовь первая, любовь вторая. Извините, что беспокою вас.

Его голос снова стал низким и хриплым, когда он произнёс это последнее предложение.

— Можете сделать это ещё раз?

— Любовь первая, любовь вторая. Извините, что беспокою вас.

— Теперь осталась только последняя часть?

— Извините, что беспокою вас. — Он повторил это тем же низким голосом.

— Опять?

— Извините, что беспокою вас.

— Еще?

— Извините, что беспокою вас, — сказал он. — Но не могли бы вы дать немного денег ветерану и его маленькой девочке?

Он протянул мне руку.

Я на мгновение уставился на него. Ветеран и его маленькая девочка…? Мелочь на сдачу?.. Фил раньше был бездомным или что-то в этом роде? А потом у меня заколотилось сердце.

Срань господня.

— Ной, — прошептал я. — Тот новый пациент, которого я просил вчера перенести…

— Тот чувак, который заразил людей ВИЧ? - Он нахмурился.

— Нет, тот бездомный парень, который утверждал, что сбежал из секты. Как звали этого пациента?

Он достал свой iPad и начал торопливо листать.

— Бездомный ребёнок, сбежавший из секты, — сказал он.

Я недоверчиво уставился на него.

— Имя, Ной! — сказал я. – Столбец А.

— Ух ты… - Он провёл пальцем ещё раз, и его лицо застыло, освещённое экраном айпада.

— Ради всего святого, как его зовут?

— Элеонора, — прошептал он. — Её зовут Элеонора.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Худокормова Юлия специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Не верится, что уже прошло несколько недель. Мне жаль, что потребовалось столько времени, чтобы написать обновление.

То, что случилось, было… слишком… тяжело для восприятия. Поначалу я даже не хотела ничего писать, не хотела снова переживать ту ночь, но, думаю, не смогу избегать этого вечно.

Прошло практически два года после моего первого поста о том, что моя лучшая подруга Лиз исчезла из номера 347. На следующее утро я проснулась одна, комната была заперта изнутри, а все вещи подруги находились здесь же. Единственное место, куда она могла пойти – темное узкое пространство с фальш-стеной за маленькой дверью, ведущей из номера. Даже забравшись туда, я так и не нашла ее.

Управляющий отелем и полиция не только настаивали на том, что она ушла по собственному желанию, но и практически угрожали, когда я настаивала на своем

С тех пор мы с Джаредом, ее женихом, искали её.

И вот теперь у меня появилась возможность снова остановиться в том же номере и воспользоваться шансом, хоть и призрачным, узнать, что с ней случилось.

Я купила перцовый баллончик, собрала сумку и планировала отправить электронное письмо Джареду.

Ну, знаете, на случай, если я больше не вернусь.

И вот я дома уже несколько недель, но произошедшее никак не укладывается в голове.

Приходит понимание, что есть вещи, которые невозможно объяснить.

Во время моего пребывания в отеле, из-за невыносимого запаха отбеливателя, смешанного с чем-то еще, я не проводила много времени в номере. В основном я изучала окрестности города в поисках чего-то, что могла пропустить ранее, и, конечно, исследовала каждую часть этого отеля, куда могла попасть.

Не могу перестать думать о некоторых деталях, на которые я не обратила внимания во время первого визита или перед последней ночью несколько недель назад. Например, то, что в шикарном отеле в центре популярного туристического направления, похоже, никогда не было гостей.

Или отсутствие возможности попасть на 7-й этаж. Кнопки в единственном лифте так небрежно перескакивали с 6 на 8, а с главной лестницы не было входа, лишь сплошная стена.

Бродя по извилистым коридорам, я поняла, что на каждом этаже, куда я могла попасть, новый ковер и яркая краска резко обрывались в определенной точке. Когда я углубилась в отель, то обнаружила, что окружена оригинальными, выцветшими обоями, и пятнами, портящими закрученные узоры рваных ковров. Даже светильники вдоль стен выглядели устаревшими - большинство из них вообще не могли держаться на месте, часто погружая коридоры без окон в почти полную темноту.

Всякий раз, переходя в старую, неотремонтированную часть, я испытывала странное чувство дискомфорта - такое чувство, которое возникает, когда вокруг вроде никого нет, но при этом кажется, что ты определенно не один.

Путешествуя по этим коридорам, словно возвращаешься назад во времени, но в то время, которое явно лучше было бы оставить забытым.

Однажды ночью я бродила по одному из этих жутких тихих этажей, заходя глубже, чем раньше, и меня привлек кирпич, выглядывающий из-под потрескавшейся штукатурки и отслаивающихся обоев. Он был практически полностью погружен в темноту - прямо там, где гасли огни коридора. Кирпич казался старше, чем все остальное вокруг. В кладке была тонкая щель, и хотя было так темно, что я ничего не могла видеть, я чувствовала слабый, затхлый ветерок, который нес с собой невыносимый запах гниющего мяса.

Меня чуть не вырвало. Резко обернувшись, я увидела управляющего отелем всего в паре футов позади себя. Его глаза неестественно сверкали в этом полумраке.

Молча протиснувшись мимо него, я не могла не задаться вопросом, были ли и другие случаи, когда он бесшумно следовал за мной по тускло освещенным коридорам, а я этого не замечала.

После этого я стала прилагать больше усилий, чтобы избегать его и его хищной улыбки.

На каждом этаже, куда я могла попасть, была похожая фальшивая стена в одном и том же месте. В конце концов, я поняла, что когда-то это была вторая шахта лифта, заложенная кирпичом и оштукатуренная. Однажды, в почти полной тишине, мне показалось, что я услышала как что-то движется за ней.

Наверное, было проще скрыть его, чем починить, подумалось мне.

Я предпочла это объяснение, нежели признать свое явное ощущение, что там, есть что-то - не кто-то, а именно что-то - с чем я не хотела бы столкнуться.

В итоге, наступила последняя ночь моего пребывания в этом месте, но я так и не приблизилась к разгадке того, что случилось с Лиз.

Единственное, что мне оставалось делать, это попытаться воссоздать то, что, по моему мнению, могло произойти с ней той ночью.

Готовясь ко сну, я сунула телефон в карман пижамы и взяла маленький перцовый баллончик.

Мой грандиозный план на тот момент состоял в том, чтобы притвориться спящей и посмотреть, придет ли за мной кто-нибудь этой ночью. Если придет, я распылю на него баллончик и попытаюсь сфотографировать.

Это, возможно, была не самая лучшая идея, но я знала, что это мой последний шанс узнать, что с ней случилось.

Нервно взглянув на маленький перцовый баллончик, я решила взять дополнительно швейцарский армейский ножик, засунув его, на всякий случай, в другой карман.

Глядя в темный потолок той ночью, в той самой комнате, из которой Лиз исчезла два года назад, я задумалась, не пригласили ли меня сюда специально, чтобы ничего не произошло. Я годами рассказывала всем, кто был готов слушать, об исчезновении Лиз, об узком темном пространстве в нашей комнате. Джарред делал то же самое - как я написала в своем последнем посте, он годами пытался забронировать ту же самую комнату, но безуспешно.

Какой лучший способ развеять все наши заявления, чем мое совершенно нормальное пребывание?

Конечно, ничего не произойдет, поняла я с разочарованием, хотя и с небольшой долей облегчения, смешанного с чувством вины.

Мысли прервал звук передвигаемой по ковру мебели.

Вся уверенность и решимость, которые были со мной при дневном свете, исчезли в одно мгновение. И вдруг мысль пронзила сознание. Я одна в этом ужасном месте, вооруженная телефоном, менее чем унцией перцового аэрозоля и крошечным ножом-брелком. В этот момент я задалась вопросом, попытается ли кто-нибудь вытащить меня из кровати и утащить в темноту.

Наверное, было бы достаточно просто сделать так, чтобы я незаметно исчезла. У них были данные моей кредитной карты - что мешало им воспользоваться ею в нескольких городах отсюда, а затем выбросить весь мой багаж в какую-нибудь канаву?

Когда я услышала скрип старых петель маленькой двери, поток спутанных мыслей пронесся в голове, а руки сильнее прижали баллончик к груди. Я всегда предполагала, что Лиз жива, и кто-то вынес ее из комнаты в туннель. Но что, если всё было иначе? Что, если они убили ее, и сделали это прямо здесь? В маленьком подвальном помещении была кровь, впитавшаяся в ковер, который все еще был мокрым, когда я пошла искать Лиз.

Физически я была с ней в комнате в ту ночь, но я так крепко сплю, что фактически она осталась одна. Еще один острый укол вины подкрался, чтобы смешаться с ужасом.

Через мгновение я услышала что-то похожее на хриплое, напряженное дыхание, звук заполнил тихую комнату. Он становился громче, когда кто-то или что-то появилось и направилось в мою сторону.

Оно остановилось всего в паре футов от кровати.

Меня накрыло волнение, что если оно поймет, что я не сплю, то уйдет прежде, чем я смогу узнать, что случилось. Я старалась держать глаза закрытыми и надеялась, что оно немного приблизится, чтобы быть уверенной, что оно будет в зоне действия спрея, поскольку у меня, вероятно, будет только один шанс. Но этот бесконечный момент ожидания был невыносим.

Я резко открыла глаза.

Не знаю, кого я ожидала увидеть нависшим надо мной в темноте - незнакомца, монстра?

Но знаю, кого не ожидала увидеть.

Лиз.

Она стояла босиком, освещенная слабым лунным светом, проникающим сквозь шторы.

Было темно, ее лицо почти полностью скрывалось в тени и слегка искажалось от странной улыбки, но я могла точно сказать, что это была она. Я чувствовала это.

Я ахнула, и она, казалось, была так же напугана, как и я, потому что бросилась бежать. Я едва успела выбраться из кровати, когда она уже нырнула в дверь, прошла мимо фальшивой стены и поползла по темному коридору быстрее, чем это казалось возможным для человека.

Я прошипела ее имя, пытаясь остановить, но она продолжала бежать.

Все это казалось таким неправильным. Если с ней действительно все было в порядке все это время, почему она не сбежала и не связалась со своим женихом, семьей, друзьями? Почему она находилась в темноте за стенами этого ужасного места одна?

Но в тот момент единственной значимой мыслью, на которой я могла сосредоточиться, непреодолимой в своей настойчивости, была мысль о том, что я не могу снова ее потерять.

Пока я пыталась найти телефон, поняла, что у Лиз не было с собой никакого источника света. Она вошла в туннель тем же путем, которым вышла из него несколько лет назад.

В кромешной тьме.

Следуя за ней, я поняла, что за запах стоял в моей комнате, смешанный с отбеливателем. Он был слишком слабым, чтобы его можно было уловить. Но там, в этом тесном пространстве, всего в нескольких футах позади нее, я узнала его.

Сырая земля.

Смерть.

Я знала, что что-то не так, но мы были так близко к выходу, и я была слишком сосредоточена на том, чтобы вытащить ее отсюда, выйти за эту дверь и никогда не возвращаться - ни за своей сумочкой, ни за своими туфлями, ни за чем-либо, потому, что у меня было очень сильное подозрение, что если я это сделаю, мы больше никогда не покинем этот отель.

Добравшись до конца и выйдя из тесного пространства в знакомую комнату, я чуть не заплакала от облегчения. Мы были всего в двух лестничных пролетах от выхода, мы действительно собирались выбраться. Вдвоем.

Но она не пошла вниз, а начала подниматься.

– Лиз!

Я умоляла ее вернуться, сказала, что знаю, где выход, но она продолжала идти, словно не слыша меня. В отчаянии я дернула ее за руку, но Лиз оттолкнула меня с такой силой, о которой я и не подозревала. Понимая, что она не остановится, я неохотно последовала за ней, с мыслью, что Лиз, должно быть, знает лучший выход. Это было единственное, что имело смысл. Она замедлила шаг, чтобы позволить мне догнать ее.

Лиз больше не убегала, она вела.

Время от времени я останавливалась, чтобы посветить фонариком под ноги, и мой глубоко затаенный страх рос по мере того, как выход становился все дальше и дальше, пока полностью не скрылся в темноте.

Казалось, будто прошла целая вечность, когда она остановилась и пошла в другой подвал, направляясь обратно вглубь отеля.

Я замерла. Сильное чувство неправильности происходящего охватило меня при мысли о том, чтобы идти туда. Лиз обернулась, чтобы коротко улыбнуться из темноты, и тогда я поняла, что все будет хорошо.

Наконец-то, я нашла ее., и знала, что следовать за ней - это правильно. Новое чувство спокойствия пересилило глубоко укоренившийся страх увидеть то, что было по ту сторону туннеля.

Итак, я сделала глубокий вдох и узнала, что находится на 7-м этаже.

Чувство полной безопасности накрыло меня, когда мы вошли в безупречную комнату, в которую открывался узкий туннель. Это было хорошее место. Спокойное.

Я вдруг обрела полную уверенность в том, что мы идем правильным путем.

Мы вышли из комнаты по безупречному коридору в огромный бальный зал. Прекрасная отделка в стиле ар-деко, роскошная люстра, все было превосходно - это было очевидно даже в темноте. Я ощутила странное волнение при мысли о приближении к нему, почти головокружение, при виде элегантного золотого лифта в конце.

Выход. Наконец.

Я замерла на мгновение, когда услышала, как где-то позади хлопнула дверь, но как бы я ни старалась удержать это сильное чувство тревоги, я не могла - оно быстро исчезло, ускользнув.

Все было хорошо.

Лиз вошла в лифт и улыбнулась мне через плечо. Я знала, что мне нужно быть там и была готова войти.

Будучи всего в нескольких футах от нее, я споткнулась и упала.

Я ощупала пол вокруг, чтобы понять, обо что споткнулась - это был ботинок, ткань которого затвердела от давно засохшей крови. Когда я в замешательстве подняла глаза, то понял, что вся комната изменилась - в воздухе витал запах старых вещей, плесени и отчаяния. Люстра висела под странным углом, сломанная и потемневшая за десятилетия забвения, стекло из разбитых и ныне заколоченных окон валялось на полу. Деревянный пол был деформирован и покрыт пятнами, а старые обои почти полностью отслоились. Чувство тоски, разрухи и печали разлилось по огромной комнате.

Я вздрогнула, когда фонарик осветил то, во что я упала - кучу разваливающихся чемоданов.

Беспорядочные кучи рваной одежды и других выброшенных вещей валялись в том месте, что несколько минут назад казалось лифтом. С новой волной чистого ужаса я поняла, куда чуть не вошла - в открытую шахту, ту, что была замурована на каждом этаже. Двери давно исчезли, оставив всего несколько футов поврежденного пола между мной и пропастью в семь этажей.

Возможно, будь я более внимательна, то раньше заметила бы эти звуки, знакомый запах земли и гнили в затхлом воздухе, исходящим изнутри.

Но мое внимание было приковано к чему-то, зацепившемуся за металлическое отверстие.

Я сказала себе, что это не могла быть футболка Лиз. Это не могла быть футболка Melvin's, которую она купила на концерте, на который мы ходили много лет назад.

Та, в которой она спала той ночью.

Это мог быть кто угодно – потому что Лиз была в порядке. Она была здесь со мной.

Я услышала, как что-то острое лязгнуло по металлу, и ужасное, прерывистое дыхание.

Посветив фонариком, я увидела, как Лиз медленно поднимается из темной шахты. Затем увидела свое отражение в ее идеально круглых глазах, как у хищника.

Изо рта торчало такое количество острых зубов, что они раздвигали губы в то, что мне ранее показалось улыбкой.

Чем больше я смотрела, замерев, тем больше понимала, насколько неправильным было лицо, все детали. Сложно было понять, как я не увидела этого раньше, как могла принять эту тварь за лучшую подругу детства.

На мгновение я подумала, что не-Лиз - самое ужасное, что я когда-либо видела в своей жизни, пока не заметила, что еще несколько таких же тварей ползут по шахте лифта. Тогда я увидела, как они выглядят, когда не пытаются изображать человека.

Вдруг пришло отчетливое осознание того, что я слышала как дверь за мной открылась и закрылась всего несколько мгновений назад.

С тех пор я узнала, что настоящий страх - это когда между тобой и единственным выходом стоит нечто, что ты едва можешь осмыслить, не говоря уже о надежде от этого нечто убежать.

Я поняла, что держу в руках только телефон, перцовый баллончик был потерян где-то в коридорах по которым мы бежали. Поэтому сделала первое, что пришло в голову – посветила на него фонариком, надеясь, что нечто столь бледное, прекрасно видящее в темноте, не выдержит яркого света.

Все, что удалось сделать, это лучше разглядеть через чур длинные конечности и ужасные глаза, пока оно продолжало невозмутимо приближаться.

Вытащив из кармана крошечный нож, я побежала к нему. У меня не было другого плана, я просто знала, что не хочу умирать здесь, внизу, в темноте.

Когда помутнение, в котором я пребывала, рассеялось, пришло осознание, что весь пол пахнет смертью, в отличие от комнаты внизу, никто не посчитал нужным попытаться замаскировать этот запах отбеливателем.

Некоторые двери давно слетели с петель и разломались, образовав дополнительные препятствия. Я попыталась увернуться от существа в коридоре, но оно сумело схватить меня, оставив глубокую рану на ноге. Я била его своим маленьким ножом, пока тварь не отпустила.

В конце коридора была комната, через которую мы вошли, на двери было грубо нацарапано число 747. На этот раз я сразу поняла, что она заполнена остатками истлевшей мебели, и другими вещами, которые я предпочла бы забыть. На самом деле я была рада втиснуться обратно в тесный, неосвещенный проход.

Я была всего в двух пролетах от выхода, когда услышала над собой хриплое дыхание. И совершила ошибку. Подняв глаза, я увидела, что на меня устремлено множество глаз. Среди них было еще одно знакомое лицо с его обычной хищной усмешкой.

Я неслась так быстро, насколько позволяли мои уставшие, кровоточащие ноги. Слышать, как быстро эти твари сокращают расстояние между нами, послужило отличным мотиватором.

Мы были всего в нескольких футах друг от друга, и я не знала, продолжат ли они преследовать меня, когда выскочила через секретный проход.

Пробежав еще какое-то время, я наконец обернулась и увидела, что погоня прекратилась.

Все еще не чувствуя себя в безопасности, я позвонила Джарреду, и облегченно вздохнула лишь когда оказалась в его машине на пути домой. Я наотрез отказалась ехать в больницу в этом городе. Я никому не доверяла и так боялась, что они меня усыпят, отвезут обратно в отель, и я снова проснусь на 7-м этаже. Или, может быть, вообще не проснусь.

Я все еще думаю, кого Лиз могла увидеть в нашей комнате той ночью, за кем она могла так слепо последовать. Я стараюсь не думать о том, что должно было произойти потом, это слишком больно.

Я не могу спать с тех пор, как вернулась домой. Все, что я вижу, когда закрываю глаза, это те твари, которые смотрят на меня из темного коридора 7-го этажа.

Есть еще кое-что, что не дает мне уснуть. Изначально я бронировала номер по фальшивому адресу, но вдобавок ко всем ужасам, пережитым в том отеле, я забыла там сумочку и удостоверение личности, когда убегала из номера.

Прошло несколько недель, но один вопрос мучает меня…

Увижу ли я вновь те идеально круглые глаза, сверкающие из темноты моего собственного дома?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Худокормова Юлия специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Нужно начать с самого начала. Попробую разложить все по полочкам хотя бы ради собственного рассудка.

Сколько я себя помню, моей жизнью управляло одно незыблемое правило. Его никогда не произносили вслух, не записывали, не объясняли. Это был закон, усвоенный через суровое молчание, через резкие предупреждающие взгляды отца, через саму атмосферу в доме, настолько густую, что ее можно было почувствовать кожей. Правило было простым: мы не признаем ее существования.

Она была моей матерью. Она жила в этом доме вместе с нами. Она была такой же осязаемой и настоящей, как обеденный стол, за которым мы сидели каждый вечер, или ступеньки, по которым я поднимался в свою спальню. Но для отца, а значит, и для меня, она была призраком, которого мы договорились не видеть.

Каждое утро, когда я спускался к завтраку, она уже была на кухне. Стояла у плиты в фартуке с цветочками, оборачивалась и улыбалась мне. Это всегда была грустная улыбка, не затрагивающая глаз. «Доброе утро, милый», – говорила она мягким голосом, похожим на шелест листвы.

И каждое утро я смотрел сквозь нее, уставившись на кофейник за ее спиной. Доставал миску из шкафа, насыпал хлопья и садился за стол. Отец уже сидел там, скрытый за газетой, безмолвный монолит. Она вздыхала, крошечный, сдавленный звук, и ставила между нами третью тарелку с яичницей или блинчиками. Еда всегда была приготовлена идеально и всегда была обречена остыть.

Мы завтракали в тишине, нарушаемой лишь скрежетом ложек о керамику и шорохом газетных листов. Третья тарелка стояла как памятник нашему коллективному помешательству – дымящееся, ароматное обвинение. Мать сидела на своем стуле, сложив руки на коленях, и смотрела, как мы едим, с надеждой и отчаянием на лице. Иногда она пыталась завязать разговор.

– Кажется, будет дождь, – робко замечала она. – Возьми в школу зонт.

Отец просто перелистывал страницу. Шорох газеты в тихой комнате звучал резко и пренебрежительно. Я громко и демонстративно жевал хлопья, сосредотачиваясь на хрусте, на чем угодно, лишь бы не слышать ее голос. Через некоторое время она умолкала, надежда исчезала с ее лица, уступая место привычной, глубоко укоренившейся печали.

За ужином все повторялось. Она готовила полноценный ужин, по всему дому разносились аппетитные запахи запеченной курицы или домашнего хлеба. Она накрывала на троих, раскладывала салфетки и приборы. Мы с отцом садились, и она обслуживала нас, наполняя тарелки грациозными, привычными движениями. Затем садилась сама и пыталась вовлечь нас в беседу.

– Как прошел день на работе? – спрашивала она отца.

Он лишь хмыкал, сосредоточенно нарезая мясо на аккуратные геометрические кусочки.

– А школа? У тебя ведь сегодня был важный тест? – обращалась она ко мне.

Я мямлил что-то невнятное, не отрывая глаз от тарелки и поскорее набивая рот едой, чтобы не пришлось отвечать.

Этот фарс душил. Ежедневный, изматывающий спектакль. Каждый день был репетицией и живым выступлением, где мы притворялись, что этой женщины, моей родной матери, не существует. Я рос в доме, где жили трое, но воспитывался в мире, который признавал только двоих.

Годами я просто принимал это как данность. Дети принимают самые дикие обстоятельства как норму, потому что ничего другого не знают. Солнце встает, небо голубое, мы не разговариваем с мамой. Это был просто факт. Я научился игнорировать ее, размывать ее контуры на периферии зрения. Она стала частью фона, как картина на стене, которую перестаешь замечать.

Но когда я стал старше, перешагнув порог подросткового возраста, а затем и двадцатилетия, покорность начала превращаться в нечто иное. Сначала возникло замешательство, затем – глубокое, грызущее чувство вины. Я начал по-настоящему смотреть на нее. Видел тонкие морщинки скорби у глаз. Видел, как опускаются ее плечи, когда мы ее игнорировали. Видел, как она иногда касалась спинки стула отца, проходя мимо – жажда контакта, на которую никогда не отвечали взаимностью. Я видел женщину, которая была глубоко, сокрушительно одинока, запертую в собственном доме.

Мое восприятие отца тоже изменилось. Молчаливый, стоический мужчина, в котором я когда-то видел защитника, стал казаться тираном. Его правило было странным и жестоким – расчетливый ежедневный акт эмоционального насилия. Что она сделала, чтобы заслужить такое? Изменила ему? Совершила нечто непростительное, чего я в силу возраста не помнил? Что бы это ни было, наказание казалось чудовищно непропорциональным. Это была холодная, тихая пытка, и он сделал меня своим сообщником.

Обида росла медленно, сдавливая грудную клетку. Я начал плохо спать. Лежа в кровати, я слышал тихие всхлипы из их спальни. Это был приглушенный плач человека, который старается никого не разбудить, и это разрывало мне сердце. Как отец мог лежать рядом каждую ночь, слышать это и ничего не предпринимать? Что он за человек?

Я стал видеть в его действиях уродливую форму мизогинии, проявление абсолютной власти. Он стер ее. Лишил голоса, присутствия, самого факта существования в семье, которую она создала. А я помогал ему. Каждым безмолвным завтраком, каждым проигнорированным вопросом я затягивал гайки.

Точка невозврата наступила в прошлый вторник. Был паршивый дождливый день, когда весь мир кажется серым и сырым. Я сидел в гостиной, пытаясь читать, но слова расплывались. Она вошла и встала у окна, наблюдая, как капли чертят дорожки на стекле. Она не пыталась заговорить со мной. Просто стояла и смотрела на мир, частью которого была, но к которому не могла прикоснуться.

Она начала напевать. Простую, печальную колыбельную. Мелодия казалась смутно знакомой, как полузабытый сон. К горлу подкатил комок. Я видел ее отражение в темном оконном стекле – полупрозрачная фигура на фоне качающихся от шторма деревьев. Ее плечи едва заметно дрожали. Она снова плакала, беззвучно.

Что-то во мне сломалось. Годы копившейся вины, тихого бунта и любви к этой женщине, которую мне не дозволялось знать, все это хлынуло наружу. Это было неправильно. Вся эта ситуация, вся эта жизнь была фундаментально, гротескно неправильной. Я больше не мог быть частью этого.

Я ждал. Ждал, пока машина отца скроется за поворотом – он отправился в свою еженедельную поездку в строительный магазин. Для него это был ритуал: каждый вечер вторника он проводил пару часов наедине с собой. В доме воцарилась тишина иного рода – не вынужденная, а просто пустая. Но дом не был пуст. Она была здесь.

Я нашел ее на кухне: она стояла ко мне спиной и мыла посуду после ужина. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, она должна это слышать. Во рту пересохло. Было чувство, будто я собираюсь нарушить законы физики и сама вселенная треснет, если я заговорю.

Я глубоко вздохнул.

– Мам?

Слово прозвучало чуждо. Тяжело и неуклюже.

Она замерла. Руки, погруженные в мыльную воду, застыли. Тишина, последовавшая за этим, была глубже всего, что я когда-либо испытывал в этом доме. Она длилась вечность. Медленно мать обернулась.

Ее лицо превратилось в маску недоверия. Глаза, широко раскрытые и блестящие от слез, впились в мои. Она смотрела на меня так, словно видела чудо. Губы разомкнулись, но ни звука не вылетело. Она просто смотрела, и выражение ее лица менялось от шока к сияющей, лучистой радости – настолько чистой, что на это было больно смотреть.

– Ты... ты видишь меня, – прошептала она, и голос ее пресекся от избытка чувств. Одинокая слеза прочертила дорожку по щеке. – О, мой милый мальчик. Ты наконец-то меня видишь.

Ее слова смутили меня. Они прозвучали странно, не совсем соответствуя ситуации. Я сделал шаг ближе.

– О чем ты? – мой голос тоже дрожал. – Я всегда тебя видел. Вижу каждый день.

Она нахмурилась в замешательстве, но улыбка не сходила с ее лица. Казалось, она просто не может ее отпустить.

– Но... ты никогда... никогда не смотрел на меня. Ни разу не заговорил.

– Отец, – это слово отозвалось во рту ядом. – Это все он. Он запретил мне. Это было его правило. Я... я был ребенком, я боялся. Не знал, что делать. Но я больше не ребенок. И это неправильно. То, как он поступает с тобой, – неправильно.

На ее лице отразилось понимание, а следом – тень былой печали. Она протянула руку и взяла мою ладонь. Ее кожа была холодной, удивительно холодной, словно мрамор, пролежавший в погребе. Но хватка была крепкой. Настоящей.

– Твой отец... – начала она и осеклась. Покачала головой. – Ему пришлось нелегко. Он делает то, что считает правильным. Но теперь все хорошо. Все в порядке. Пусть это будет нашим секретом, ладно? Только между нами.

Я кивнул, не в силах говорить из-за спазма в горле. Нахлынувшее облегчение было огромным – будто я всю жизнь задерживал дыхание и наконец-то мне позволили выдохнуть. Мы долго стояли так в тихой кухне, просто держась за руки. Она говорила, как сильно любит меня, как смотрела, как я расту, и как гордится тем, каким мужчиной я становлюсь. Расспрашивала об учебе, друзьях, моей жизни. Это был поток вопросов – годы невысказанной любви и любопытства выплескивались из нее.

Мы проговорили до тех пор, пока не услышали звук отцовской машины на гравии. Нас охватила внезапная паника. Она в последний раз сжала мою руку, заговорщицки улыбнувшись. «Наш секрет», – прошептала она и вернулась к раковине, продолжая мыть посуду как ни в чем не бывало.

Я выскочил из кухни и добежал до своей комнаты как раз в тот момент, когда открылась входная дверь. Остаток вечера прошел в привычной удушающей тишине, но теперь все ощущалось иначе. Тишина была заряжена нашей тайной. Когда она смотрела на меня через обеденный стол, в ее глазах светился новый огонек. Общее знание. Впервые в жизни я почувствовал, что в этом доме у меня есть союзник.

Следующие несколько дней мы продолжали наши тайные беседы. Стоило отцу уйти, мы заговаривали. Я узнал о ее любимых книгах, музыке, о местах, в которых она мечтала побывать. Она была яркой, умной и веселой. Она была цельным человеком – человеком, которого отец пытался похоронить, и с каждым нашим словом я чувствовал, что помогаю ей выбраться из могилы, которую он для нее вырыл.

Моя злость на него росла с каждым днем. Он был монстром. Тихим, методичным монстром, укравшим у меня мать. Я начал раздумывать, что делать. Объясниться с ним? Просто забрать ее и уехать? Во мне проснулся яростный защитный инстинкт, которого я раньше не знал. Я больше не позволю ему причинять ей боль.

А потом настало вчерашнее утро.

Я проснулся, и в доме стояла тишина. Слишком глубокая. Не пахло кофе, не доносилось бормотание утренних новостей из отцовского радио на кухне. Я какое-то время лежал, прислушиваясь, но тишина растягивалась, становясь неестественной, пугающей.

Наконец я встал и спустился вниз. Кухня была пуста. Кофейник был холодным. Газета так и лежала на пороге. По спине пробежал холодок тревоги. Я проверил весь первый этаж. Никого.

Я поднялся наверх и постучал в их спальню. Тишина. Я толкнул дверь. Комната была пуста. Постель аккуратно заправлена. Секция шкафа со стороны отца была открыта – его одежда висела привычными безупречными рядами. Ее сторона выглядела так же. Все было на своих местах, но их отсутствие казалось вопящей пустотой.

Началась паника. Я заглянул в гараж – его машины не было. Первой мыслью было, что он уехал на работу пораньше. Но он никогда так не делал, не предупредив меня. И где была она? Он увез ее куда-то? От этой мысли меня пронзил страх. Неужели он узнал о нашем секрете?

Весь день я провел в состоянии нарастающей тревоги. Десятки раз звонил отцу на мобильный – каждый раз попадал на автоответчик. Звонил в офис. Секретарь сказала, что он не явился, чего раньше никогда не случалось. Я не знал, кому звонить насчет нее. У нее не было мобильного. У нее не было друзей, о которых я бы знал. Весь ее мир ограничивался стенами нашего дома.

К вечеру я совсем обезумел. Мерил шагами пустые комнаты, и тишина дома давила на меня. Неужели он причинил ей боль? Увез ее, чтобы наказать – ее или меня? В голове крутились самые мрачные сценарии. Нужно было что-то предпринять. Найти хоть какую-то зацепку, что угодно, что укажет, куда они делись.

Поиски привели меня обратно в их спальню. Я чувствовал себя осквернителем, копаясь в их вещах, но отчаяние было сильнее. Я перерыл ящики, заглянул под кровать, обшарил шкаф. Пусто. Обычная комната, неестественно прибранная и безликая.

И тут я заметил его. На полу в шкафу отца, за рядами обуви, стоял небольшой деревянный сундучок. Раньше я его никогда не видел. Замок был открыт. Руки задрожали, когда я поднял крышку.

Внутри лежали дневники. Целая стопка одинаковых черных блокнотов в кожаном переплете. Такие отец обычно использовал для работы. Я достал тот, что лежал сверху. Страницы были заполнены его аккуратным, точным почерком. Первая запись датировалась пятнадцатью годами ранее.

Я сел на край кровати, все еще хранившей едва уловимый аромат его одеколона, и начал читать.

12 октября

Прошел год. Год с момента аварии. В доме так пусто, словно это выпотрошенная скорлупа. Я смотрю на сына и вижу ее глаза, и боль настолько свежа, будто все случилось вчера. Ему всего три, он слишком мал, чтобы понять. Он просто просит «маму». Как объяснить трехлетнему ребенку, что она никогда не вернется? В полицейском отчете это назвали нелепой случайностью. Оборванный провод во время шторма. Оказалась не в то время не в том месте. Но это не кажется случайностью. Это кажется кражей. Мир украл ее у нас.

Кровь застыла у меня в жилах. Я перечитал запись еще раз, потом в третий. Авария? Она умерла? Нет. Это невозможно. Я же только вчера с ней разговаривал. Я держал ее за руку. Это ошибка. Другой дневник. Что-то еще. Но это был его почерк, его комната. Я продолжил читать, чувствуя, как в животе сворачивается тугой узел страха.

3 мая (два года спустя)

Он снова сделал это сегодня. Играл в гостиной с кубиками, вдруг замер и показал в сторону кухни. Сказал: «Мама печет печенье». Я зашел туда, конечно. Кухня была пуста. Я сказал ему, что мама на небесах, как мы и учили. Он просто покачал головой. «Нет, она вон там», – и описал ее. Описал желтое платье, в котором ее похоронили. Я почувствовал, как по мне разливается холод, не имеющий отношения к температуре в комнате. Ему пять. Его воображение разыгралось. Вот и все.

28 мая

Это не воображение. Теперь он говорит с ней каждый день. Я начал видеть… проблески. Движение на периферии зрения, когда он говорит, что она проходит мимо. Тонкий аромат ее духов в комнате, из которой она якобы только что вышла. Сегодня утром я был в холле, а он у себя в комнате о чем-то болтал. Я спросил, с кем он разговаривает. «С мамой, – ответил он, – она поет мне песню». И тут я услышал это. Тихо, через дверь. Колыбельная. Та самая, которую она ему пела. Меня чуть не вырвало.

15 июня

Сегодня я и оно столкнулись лицом к лицу. Сын сидел на диване и разговаривал с пустотой рядом с собой. Я встал в дверях и произнес ее имя. Спросил, чего она хочет. Сын посмотрел на меня, его глаза были полны ужаса. Воздух в комнате стал тяжелым. Ледяным. Давление навалилось на барабанные перепонки. Я почувствовал злобу, чистую ненависть, направленную на меня. Оно выглядело как она. Звучало как она. Но когда я заставил себя посмотреть прямо туда, куда глядел сын, я увидел это. Всего на секунду. Ее очертания были там, но глаза… глаза были черными провалами. Пустыми, древними и неправильными. Эта тварь – не моя жена. Моя жена ушла. Это что-то другое, паразит, поселившийся в памяти о ней.

Дыхание перехватило. Накатила тошнота. Это безумие. Он был безумен. Он сошел с ума от горя. Должно быть, так оно и было. 

1 июля

Я перепробовал все. Священники, медиумы, исследователи паранормального. Они либо считают меня сумасшедшим, либо уходят из дома бледные и трясущиеся, говоря, что не могут помочь. Один сказал, что это мимик. Тень. Сказал, что оно тянется к горю, к энергии моего сына, и, похоже, никогда нас не оставит, даже если мы уедем, оно последует за нами. Он сказал, что самое худшее, что мы можем сделать – дать ему то, чего оно хочет. Признание. Внимание – это пища. Признание – это сила. Если мы будем кормить его, оно станет сильнее. Оно вцепится в него. Оно сожрет его.

Поэтому у меня есть план. Ужасный, жестокий план. Он заставит сына ненавидеть меня. Сделает меня монстром в его глазах. Но это единственный способ, который я вижу, чтобы защитить его. Мы должны морить эту тварь голодом. Мы должны притворяться, что ее нет. Отрезать источник питания. Мы не будем смотреть на это. Не будем говорить с этим. Не будем признавать существование этого. Мы будем жить в одном доме с призраком и притворяться, что мы одни. Да простит меня Бог за то, что я собираюсь сделать с собственным ребенком.

Дневник выпал из моих рук и мягко шлепнулся на ковер. Комната вращалась. Каждое воспоминание детства, каждый безмолвный ужин, каждый резкий взгляд отца – все это перестроилось в моей голове в новую, кошмарную картину.

Я лихорадочно схватил последний дневник, за этот год. Руки дрожали так сильно, что я едва мог переворачивать страницы. Нашел запись за прошлую неделю.

Вторник

Он заговорил с этой тварью сегодня. Я знал, что это случится. Видел, как он смотрит на это в последнее время. Вину в его глазах. Он считает меня злодеем. Полагаю, так оно и есть. Я лучше буду знать, что он ненавидит меня, но находится в безопасности, чем что он любит меня, но потерян навсегда. Но теперь он нарушил правило. Он открыл дверь. Когда я пришел домой, воздух в доме был другим. Более густым. Заряженным. И оно… она… оно выглядело сильнее. Более осязаемым. Печаль в ее глазах сменилась чем-то другим. Триумфом.

Я должен покончить с этим. Тот старик, который назвал это мимиком, предложил мне последний шанс. Крайнюю меру. Сказал, что если оно когда-нибудь прочно закрепится здесь, насытится достаточно, чтобы полностью закрепиться здесь, существует ритуал. Способ связать это. Но потребуется жертва. Обмен. Якорь за якорь. Он сказал, что это, вероятно, убьет меня. Но какой жизнью я жил? Тюремщик в собственном доме. Ненавидимый родным сыном. Если такова цена его свободы, я ее заплачу.

Он снова говорит с этим. Я слышу, как они шепчутся на кухне. Я люблю тебя, сынок. Надеюсь, однажды ты поймешь. Надеюсь, ты меня простишь.

Это была последняя запись.

Значит, его исчезновение, пропавшая машина... Он уехал проводить ритуал. Принести себя в жертву. Спасти меня от того существа, которое, по его словам, приняло облик моей матери.

Кровь заледенела в жилах. Я вспомнил ее руку в своей. Такая холодная кожа. Вспомнил ее слова: «Ты наконец-то меня видишь», – словно это было наградой, которую она заслужила. Вспомнил ее торжествующие глаза за ужином.

И тут я это услышал.

Тихий, вкрадчивый звук из-под лестницы. Напевание. Та самая странно знакомая мелодия, которую она мурлыкала себе под нос у окна.

В холле внизу скрипнула половица. Затем еще одна.

Я сорвался с кровати, тело действовало на одних инстинктах, и запер дверь спальни на замок. Щелчок прозвучал оглушительно в тишине. Я попятился от двери, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Взгляд метался по комнате в поисках выхода, которого не было.

Теперь ее шаги послышались на лестнице. Медленные, тяжелые. Совсем не та легкая, почти бесшумная походка, к которой я привык. У этих шагов был вес. Была плоть. Она стала сильнее. Я сам сделал ее сильнее.

Напевание оборвалось прямо за дверью.

– Милый?

Ее голос. Голос моей матери, но другой. Он был пропитан густой, приторной сладостью, от которой кожа пошла мурашками.

– Ты там? Я так волновалась. Проснулась, а в доме никого.

Я прижался к дальней стене, зажимая рот рукой, чтобы заглушить собственное прерывистое дыхание.

– Я поговорила с твоим отцом, – позвала она через дверь. Звук был настолько четким, будто она стояла вплотную ко мне. – По телефону. Он очень извиняется, родной. За все. Он все объяснил. Признал, что был неправ, когда разлучал нас.

Мой мозг вопил: «Лгунья! Лгунья! Его нет. Ты знаешь, что его нет».

– Он сказал, что ему нужно всего пару дней, чтобы прийти в себя, – продолжал медовый голос. – Но он дал нам свое благословение. Он хочет, чтобы мы наконец-то побыли вдвоем. Только ты и я. Разве это не чудесно?

Тишина. Я затаил дыхание, молясь, чтобы она решила, что меня здесь нет, чтобы она просто ушла.

– Я знаю, что ты там, золотко. Я тебя чувствую, – проворковала она. – Ну же, открой дверь. Я приготовлю тебе блинчики. Совсем как раньше.

Она никогда не готовила мне блинчики.

– Пожалуйста, сынок. Не отгораживайся от меня снова. Не после того, как ты наконец впустил меня. Теперь все будет хорошо. Я здесь. Я позабочусь о тебе. Мы станем настоящей семьей.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Последовала пауза в несколько мучительных ударов сердца. Затем – новый звук. Тихий металлический скрежет. Дверная ручка дернулась. Сначала медленно, потом сильнее. Щелчок. Дребезжание. Щелчок.

Дыхание перехватило. Оно пыталось войти. Оно физически пыталось добраться до меня. Я пятился, пока плечи не уперлись в холодную стену; глаза не отрывались от дрожащей латунной ручки. Дерево вокруг замка застонало под напором.

Телефон был в моем кармане. Его вес стал внезапным, отчаянным утешением. Ладони вспотели, когда я судорожно вытаскивал его. Большой палец завис над кнопкой экстренного вызова. Что я мог сказать? «В моем доме женщина, которая выглядит и звучит как моя мать, но в дневниках отца сказано, что она умерла пятнадцать лет назад, и эта тварь – мимик, питающийся вниманием?» Они пришлют санитаров со смирительной рубашкой, а не патрульных с оружием.

Дребезжание прекратилось.

На миг все замерло. Глубокая, ужасающая тишина. А затем началось нечто новое. Тихое, ритмичное царапанье с той стороны двери. Будто длинные ногти медленно, методично тащат по волокнам дерева. Скреееееб. Скреееееб. Снова и снова. Звук терпеливый и собственнический.

Все, хватит. Мне было плевать, насколько безумно я прозвучу. Я нажал кнопку вызова.

Спокойный голос ответил:

– 9-1-1, что у вас случилось?

Я прикрыл динамик ладонью, голос сорвался на сдавленный, прерывистый шепот:

– В мой дом... в мой дом забрался посторонний. Я заперся в спальне. Наверху.

– Можете описать его, сэр? – спросила диспетчер, ее голос был идеально ровным.

Царапанье продолжалось – зловещий контраст с ее профессиональным спокойствием.

– Я... я не могу. Я его не видел. Только слышу. Оно прямо за моей дверью. Пожалуйста, поторопитесь.

На той стороне последовала секундная заминка.

– Наряд уже в пути, сэр. Вы можете оставаться на линии?

– Нет, – прошептал я, не сводя глаз с двери. – Мне нельзя шуметь.

Я прервал звонок прежде, чем она успела возразить.

Царапанье прекратилось в ту же секунду, когда связь оборвалась. Будто оно услышало. Будто знало. Вернувшаяся тишина была еще более тяжелой и угрожающей, чем прежде. Оно ждет. Оно знает, что я позвал на помощь. Знает, что его время может быть ограничено. Или, возможно, оно просто наслаждается моментом.

Я заперт в этой комнате. Я вызвал полицию, но не знаю, смогут ли они хоть что-то сделать. Не знаю, что они обнаружат, когда приедут. А вдруг к их появлению оно просто исчезнет? Они найдут дневники отца, увидят, в каком я состоянии, и решат, что я просто сошел с ума.

Но мне остается только ждать. Я записываю это, набираю текст на телефоне так быстро, как только могу. Мне нужно, чтобы кто-то знал правду. Чтобы вы знали, что произошло на самом деле – на случай, если они мне не поверят. 

Или если со мной случится что-то плохое до их приезда.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я уставилась на стенд с блестящими буквами в виде диско-шаров в конце прохода.

Кто-то старательно переставил буквы так, чтобы получилось:

СИСЬКИ

ЧЛЕН

БЛЯДЬ

По одному слову на полку, в указанном порядке. Как будто специально сделали так, чтобы они переходили от менее непристойных к более непристойным. Единственная полка, которую они не трогали, была наполовину закрыта рекламой с надписью «Скидка 50 % на диско-шары!». Думаю, если никто не увидит, это не стоило усилий.

— Подростки, — прорычала я себе под нос. Я не хотела показаться занудой, но, черт возьми, до закрытия оставалось пятнадцать минут, а мне нужно было возвращаться домой к семье. Малышка, которая не ложилась спать только для того, чтобы обнять меня на ночь. Когда ты молод, все так чертовски забавно. Они никогда не думают о последствиях.

Ворча, я переставила буквы местами. Потом я ушла, бормоча проклятия про себя и вытирая шваброй пыль на полу в проходе. Я была единственной в магазине, и все нужно было сделать до закрытия, иначе мне придется выслушивать упреки. У нас был воинственный начальник, который, как псих, проверял записи камер наблюдения.

Однако когда я зашла в проход 32, там была еще одна вещь.

ВЯЛЫЙ

Ладно. Нужно отдать им должное за креативность. Мы уже почти распродали эти «негабаритные золотые буквы для вечеринок». Осталось только десять. Чтобы составить неприличное слово из десяти букв, нужно было проявить немалую изобретательность.

Похвально, честное слово.

Я заново сложила буквы и пошла дальше.

Однако когда я добрался до 44-го прохода, где хранятся деревянные поделки, например скворечники и тому подобное, кто-то переставил деревянные буквы в слова.

Всего одно слово.

Не непристойное.

ПОМОГИТЕ

Застыв, я уставилась на буквы.

Что ж... это было обескураживающе. Это, должно быть, очередная шутка, не так ли? Попытка напугать. Что ж, им это удалось. Я оглядела магазин и даже присела, чтобы проверить пространство под полками в проходе. Там, конечно же, никого не было.

Встав на ноги, я продолжила протирать пыль шваброй. 9:03 — черт. Нужно было поторапливаться и закрываться.

Как можно быстрее я продолжила протирать шваброй проходы. Когда я добралась до отдела с выпечкой и мой взгляд упал на буквы, составленные из печенья, я поняла, что там меня ждет еще одно слово или сообщение.

Так и вышло.

На составленных из печенья буквах было написано:

Я СЛЕЖУ ЗА ТОБОЙ

Вся кровь отхлынула от моего лица.

Заткнись, сказала я себе, быстро двигая шваброй. Это просто кучка подростков, которые пытаются напугать людей. Нецензурная лексика и жуткие послания. Это кричит о 14-летних мальчишках, которые однажды посмотрели фильм ужасов.

Вот только...

Что, если это были два разных человека?

Эта мысль не покидала мой мозг. Была пятница, один из самых напряженных дней. За весь день в магазине побывало, наверное, около сотни человек. Я не была в отделе выпечки со времен вчерашней уборки.

Что, если эти сообщения реальны?

Что, если кто-то следит за мной?

Я подумала об одном из наших постоянных посетителей, мужчине лет шестидесяти. Белые волосы, бегающие глазки, тонкая фигура. Мне всегда казалось немного странным, что он так часто приходит. То есть я считаю, что это удивительно, когда парни занимаются ремеслом, но он просто торчал как бельмо на глазу среди пожилых дам и семей. Особенно потому, что он, казалось, покупал самые разные вещи — глину в один день и краски по номерам в другой, а не придерживался одного определенного хобби...

Что, если он так часто приходил сюда... из-за меня?

Он всегда был слишком дружелюбен...

Его взгляд иногда задерживался...

Иногда смотрел вниз...

Я подбежала к кладовке и бросила туда швабру. Взяв ключи и сумочку, направилась к входной двери, чтобы запереть ее.

Но когда я спешила по проходу, что-то привлекло мое внимание.

Я обернулась.

Буквы на диско-шаре.

Они были переставлены. Вместо непристойностей или случайной тарабарщины они теперь гласили:

ЛУЧШЕ

БЕГИ

Время словно остановилось. Сердце сжалось.

В магазине есть кто-то еще.

Я оглянулась — как раз вовремя, чтобы увидеть фигуру, метнувшуюся за проход. Слишком быстро, чтобы что-то разглядеть — пол, расу, возраст, но достаточно, чтобы понять, что там кто-то есть. Просто движение.

Я бросилась к двери. Даже не став запираться, я побежала к своей машине. Шаги гулко стучали по тротуару.

Что-то врезалось в меня сбоку.

Меня повалили на землю. Асфальт царапал мою щеку. Приподнявшись, я увидела, что надо мной стоит фигура, освещенная красным светом вывески «CRAFTS 4 ALL».

Это был мужчина, но моложе того, о ком я подумала. Смутно узнаваемый человек, который когда-то был в этом магазине, но я не могла определить его личность.

— Попалась, — прорычал он хрипловатым голосом.

Я вскочила на ноги. И застыла, уставившись на него.

Затем я стремительно обогнула машину с другой стороны, нырнула внутрь и заблокировала двери.

Его ладони ударили по стеклу, как только замки щелкнули. Он пробовал ручку, снова и снова.

— Эй! — крикнул он.

Я перебралась через центральную консоль, села на водительское сиденье и выехала задним ходом так быстро, как только могла. Не обращая внимания на то, переехала ли я его или нет.

Я ехала и ехала, даже не взглянув в зеркало заднего вида, пока не добралась до дома. Пока я обнимала свою маленькую девочку, которая все еще ждала меня, муж позвонил в полицию.

Представляю, как долго бы она ждала, если бы я так и не вернулась домой.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Шериф посмотрел на отчет о женщине, Саре Ким, и на его лице залегли глубокие морщины.
— И вы думаете, что эта его «мастерская» находится в Диабло?
— Я почти уверен в этом. Бирюза, особые совы, последнее известное местонахождение Сары Ким — все указывает на каньоны вокруг Твистед-Систерс.
— Это самоубийство, Мак, идти туда за ним. Это его территория. Мы можем установить периметр, может быть, использовать вертолет для воздушной разведки…
— Если у него вообще есть постоянная база. Мы могли бы неделями обыскивать эти каньоны и ничего не найти. Он перемещает своих жертв. Он слишком хорошо знает местность. К тому времени, как будет организована и эффективно развернута полная поисковая группа, он исчезнет или, что еще хуже, заберет еще одну жизнь. Нет, если я пойду тихо, один, он может просто привести меня туда, где он чувствует себя наиболее комфортно, наиболее могущественно. Это риск, огромный риск, но…

Броуди положил руку на деревянный стол и уставился на нее. Через некоторое время он сказал:
— Но ты чувствуешь, что это единственный способ опередить его.

Он долго смотрел на меня.
— Ладно, Мак. Ладно. Но ты идешь с полной связью, пока она есть. Докладывай каждые тридцать минут, как только пройдешь начальную точку тропы. Одна пропущенная проверка — и я отправлю все, что у нас есть, и к черту протоколы.
— Понял, — сказал я.

Солнце садилось за западные горы, когда я повернул грузовик к хребту Диабло. Хорошая дорога закончилась, затем закончилась укатанная грязь, а затем и колея среди камней, которые царапали шины. Земля поднималась каменными стенами, старыми и задумчивыми, и воздух в этом месте казался древним, заряженным энергией. Я припарковал свой грузовик возле той же заброшенной тропы, где Сара Ким оставила свой, и сделал глубокий вдох.

Я взял свой рюкзак, винтовку, пистолет и запас воды. Я постоял немного там, где начиналась тропа, в слабозаметном углублении среди гравия и камней. Только ветер с вздохами проносился по узким скальным проходам. Следы шин Сары Ким были там, уже стертые этим ветром. Других следов не было.

Я вошел в каньон. Каменные стены поднимались в угасающем свете, пронизанные охрой, багрянцем и зеленым медным цветом там, где можно было найти бирюзу. Гравий катился под моими ботинками, и звук был громким в этой величественной тишине. Моя рация прошипела в последний раз, прежде чем камень заглушил сигнал.
— Подразделение 12, что у тебя по 20? — голос Сэнди.
— На тропе Твистед-Систерс, Сэнди, — сказал я. — Вхожу в каньон Диабло. Начинаем тридцатиминутные проверки.
— Поняла, Мак. Удачи.

Я подумал: да, Бог в помощь. Мне это понадобится. И я пошел в темноту, где он ждал меня, или не ждал. Но он знал, что я иду. Я шел в его страну, в каменное сердце его работы. Он выбрал место. И у него было видение того, что он сделает из того, что я ему принесу, то есть из меня.

Каньон стал узкой расщелиной в скале, и стены сомкнулись вокруг меня так плотно, что я мог дотронуться до камня по обе стороны, широко раскинув руки. Воздух был холодным, как в подвале, вырубленном в горе, тяжелым от сырого запаха земли, привкуса металла и химикатов, оседавших в горле, перекрывавших мертвую пыль этого места и дыхание его разложения. Ветер, который двигался с какой-то жизнью в верхних слоях, здесь был мертв. Была только великая тишина и звук воды, льющейся из скрытых трещин в камне.

Свет исчез в глубине каменного лабиринта. Я сменил ручной фонарь на более мощный луч винтовки, который копьём вонзился во мрак передо мной, но оставил мир по обе стороны в большей тени. Звук любого моего движения — шелеста ткани или скрипа подошвы о камни — отражался от каменных стен усиленным и зловещим, так что я двигался, как человек, бьющий в барабан в темноте, извещая о своем приближении.

Тридцатиминутные сообщения для Сэнди были краткими, мой голос звучал напряженно.
— Продолжаю двигаться на запад, в главное ущелье Диабло. Все спокойно.

Однако волосы на моей шее зашевелились, свидетельствуя о том, чего я не видел, и во мне росло понимание того, что за мной наблюдают.

Затем появились знаки, высеченные на скале в качестве указателей. Камень, округлый, как темное яйцо, на высокой полке, где его не должно было быть, и он испускал слабое свечение, как от какой-то тусклой лампы, или излучение самой могилы. Букет из сушеного пустынного шалфея, перевязанный той же скрученной старой проволокой, которая связывала женщину на руинах Хендерсона.

А затем скала резко повернулась, и луч упал на россыпь черных вороньих перьев на фоне бледного камня, приколотых осколками костей, вбитыми в щели, а на кончике каждого пера был прикреплен осколок синего камня, сверкавший, как безумный глаз.

Узкий проход сменился углублением в камне, своего рода гротом не более двадцати футов в длину, с крышей из самой горы. И я увидел его место.

У меня перехватило дыхание. Я готовил себя к тому, что там может быть, но само это свидетельство его присутствия было за рамками воображения любого здравомыслящего человека.

Это было небольшое пространство. Вдоль дальней стены стояли полки из выветренного дерева, пострадавшие от какого-то древнего наводнения, и камни, балансирующие друг на друге вопреки своей природе. Полки были нагружены инструментами его ремесла: зубила из какой-то старой шахты, отбитые и отточенные до невероятной остроты; сухожилия животных, высушенные и свернутые, как змеи; шила, сделанные из кости; ведра с глиной разных цветов — серо-коричневой, охристой и черной, как ночь; мешочки с порошкообразным пигментом.

Сегменты чоллы лежали рядами, их шипы были обрезаны с жуткой аккуратностью. И банки. Стеклянные банки с жидкостями странного цвета, и в них плавали предметы, которые я не смог бы назвать: фрагменты вещей, перья, зубы, волосы и то, что выглядело как обрезки человеческих ногтей.

Но алтарем этого места была плита из песчаника в центре, и на ней пульсировал свет не этой земли. Огромные грибы, которые он принес из какой-то глубокой тьмы, цеплялись за камень неподалеку, и их призрачное свечение освещало плиту и то, что лежало на ней: полированные камни, чешуйки обсидиана — черные и острые, и человеческие кости. Длинные кости ног: бедренная кость, большеберцовая кость. Ключица, похожая на кусок белого фарфора. Все очищено, отполировано, с маленькими отверстиями, просверленными на поверхности, как будто для нанизывания.

Из трещин в каменных стенах свисали другие его работы — наброски из плоти и костей. Туша койота, высушенная и растянутая, грудная клетка сломана и плотно набита сверкающими кварцевыми кристаллами. Нечто, сделанное из птичьих крыльев и черепов маленьких зверей, соединенное вместе, чтобы поворачиваться и двигаться в потоке воздуха, который я не мог почувствовать. Это был склеп и мастерская демона. Я чувствовал железный запах старой крови, резкий привкус его химикатов, а также сладкий, приторный аромат гнили, удерживаемой в тщательной неподвижности.

Я направил луч винтовки в самую глубокую тень.
— Хорошо, — сказал я. Мой голос хрипел в этой мертвой тишине. — Я знаю, что ты здесь. Покажись.

Ничего. Только непрерывное падение капель воды, отмеряющее вечность.

Затем позади меня раздался звук скрежета камня.

Я развернул винтовку, положив палец на спусковой крючок, и он стоял там, в проходе, откуда я вошел. Его фигура выделялась на фоне более темного каньона за ним. Он загораживал единственный выход. Он был высок и сложен из проволоки и костей, а его одежда была цвета высохшей земли, словно он вышел из самой скалы.

Он не держал оружия, насколько я мог видеть, но его руки были перед ним, темные от глины и от какого-то другого вещества, более старого и черного. Его лицо было скрыто в тени, но я чувствовал на себе его взгляд, давление.

— Вы ценитель, детектив.

Его голос был мягким и хриплым, не рычанием зверя, а сухим шелестом — голосом человека, уверенного в своем видении.
— Немногие могут увидеть красоту в трансформации. То, как пустыня забирает, и то, как я… помогаю ей.

— Красота, — сказал я, держа винтовку у его груди. — Эштон. Сара Ким. Это то, что ты называешь красотой?

Кивок из тени, медленный, как смена времен года.
— Теперь они постоянны, детектив. Вне досягаемости времени. Их разложение остановлено. Я дал им постоянство. Пустыня — медленный художник. Я ускоряюсь. Я совершенствуюсь.

Он сделал шаг, слегка переместившись вперед, в свечение грибов.
— Оставайся там, где стоишь, — сказал я.

Он не послушал и сделал еще один шаг.
— Вы, детектив Коул. Маркус. Вы понимаете землю. Вы видите закономерности. Я увидел это в том, как вы изучали Томаса. Вы выглядели… должным образом. Как знаток. Сара… она была предназначена для моей работы «Небесное подношение». Пугало Хендерсона, так вы ее назвали? По-своему подходящее. Она смотрит на звезды, которыми я ее украсил. Навсегда.

В крови заструился холод, не имевший ничего общего с воздухом пещеры. Он слышал меня. Он был там, в темном загоне у Хендерсона, и слушал.
— Это не искусство, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо. — Это убийство. Это болезнь.

— Есть разница, — прошептал он, а затем двинулся не ко мне, а в сторону, быстрым и резким движением, как атакующая змея, протянув руку к каменной стене рядом с проходом. Его пальцы нашли там опору.

Стон истерзанного камня раздался надо мной — глубокий, гортанный звук горы, перемещающейся во сне. Нависшая скала, смещенная каким-то скрытым рычагом или веревкой, начала падать. Тонны камня и древней земли.

Не думая, я бросился в сторону. Я ударился о твердый пол пещеры, и винтовка выскользнула из моих рук. Пыль поднялась удушливым облаком, густым, как пепел, и пещера погрузилась в еще более глубокую черноту, когда свет грибов погас. Я закашлялся, вдыхая пыль, ослепленный.

Он был на мне прежде, чем я успел отдышаться. Я не видел его. Я чувствовал его запах — запах сырой земли и химикатов и более старую, более тяжелую вонь. С силой, подпитываемой безумием, его пальцы, как когти, вцепились мне в лицо. Я ударил в него, попав во что-то твердое, и услышал вскрик.

Мы катались по полу пещеры, сплетаясь телами в бьющийся узел конечностей в вонючей пыли. Его большие пальцы нашли сонные артерии на моей шее и сдавили их, и свет в моих глазах начал гаснуть. Я брыкался, извивался, моя рука шарила по разбитым камням, и мои пальцы сомкнулись на осколке камня, тяжелом и остром.

Я направил его вверх, туда, где, как мне казалось, должна была находиться его голова в этой черноте. Глухой удар. Сдавленный хрип. Давление на мое горло немного ослабло. Я снова ударил камнем. И снова.

Он зашипел и отпрянул от меня. Я откатился, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба, шаря руками по полу в поисках винтовки, в поисках ручного фонаря. Где?

— Ты не понимаешь, — прохрипел он, голос его теперь был пронизан яростью. — Я собирался сделать тебя… великолепным!

Блеск в руинах, слабый свет потревоженных грибов все еще просачивался сквозь пыль. Он взял со своего стола длинный нож из обсидиана, отполированный и ужасно острый. Затем пошел на меня, как тень, держащая клык из черного стекла.

Моя рука потянулась к ботинку и нашла рукоять Ка-Бара. Я выхватил его, когда он бросился на меня.

Я встретил его атаку. Сталь ударилась о камень со скрежетом и брызгами крошечных искр, словно злые духи в темноте. Мы были слишком близко друг к другу, чтобы использовать любое оружие, сцепившись в этой смертельной схватке. Он двигался с бешеной скоростью: обсидиановый клинок рассек воздух перед моим лицом, затем огненной линией полоснул по моему левому предплечью, глубоко вонзившись в него. Вспыхнула боль, горячая и внезапная. Теперь он издавал низкие звуки, рыча, как зверь.

Я пригнулся, уклоняясь от широкого взмаха черного лезвия, который должен был перерезать мне горло, и сильно ударил его плечом в грудь. Мы вместе, спотыкаясь, отступили в глубокую часть пещеры, по рыхлому камню, и врезались в его верстак из песчаника. Его инструменты, сосуды, его отвратительные творения покатились и разбились об пол.

— Моя коллекция! — закричал он, на мгновение отвлекшись.

Это был тот самый момент, который мне был нужен. Он на долю секунды отвернулся, оценивая ущерб.

Я ударил Ка-Баром вверх. Он извернулся, как кошка, но лезвие нашло его — не идеально, скользнуло по ребру, а затем глубоко вонзилось в бок под рукой.

Он издал рев возмущения и боли и отшатнулся от меня, прижав руки к бокам. Темная жидкость, черная в этом тусклом свете, просочилась сквозь его пальцы.

Я не дал ему времени. Я бросился и повалил его среди руин его мастерской, среди осколков глины и разбросанных костей людей и животных. Он извивался подо мной, он все ещё был жутко силен, его дыхание горячо обжигало мое лицо, воняя собственной кровью.

Мой фонарь. Я видел его, наполовину заваленный камнями у входа в пещеру. Его луч криво указывал на крышу, сломанный, но рабочий. Я не мог до него дотянуться.

Он навалился на меня, нащупывая свободной рукой, и схватил одну из человеческих бедренных костей из своей коллекции. Он взмахнул ею, как дубинкой, и она с тошнотворным хрустом ударила меня по плечу. Белое и ослепляющее онемение пронзило мою руку. Моя хватка на ноже ослабла.

Он попытался перевернуть меня, чтобы оказаться сверху, его глаза горели диким огнем.
— Пустыня, — выдохнул он, кровь текла по его губам, — принимает твое подношение.

Он был силен. Боже, как он был силен. Я сильно ударил коленом в его раненый бок. Он вскрикнул, и его спина выгнулась. В этот момент мои глаза, уже привыкшие к слабому свету, увидели камень, сверкающий на полу рядом с его взметнувшейся рукой. Один из кусочков голубой бирюзы, которые он вставил в глазницы девушке у Хендерсона, тяжелый, угловатый.

Когда он замахнулся бедренной костью для нового удара, я схватил бирюзу. Она была тяжелой, с острым, сломанным краем. С рычанием, вырвавшимся у меня от боли и отчаяния, я обрушил ее не на его голову, а на запястье руки, державшей кость.

Он завыл, и этот тонкий, высокий и ужасный звук отозвался эхом от невидимой скалы.

Теперь ему было больно. Я надавил на него, нанося удары ладонью здоровой руки по его лицу, снова и снова, пока он не обмяк подо мной, дыша тяжело и прерывисто.

Я скатился с него. Все мое тело горело огнем боли. Моя рука. Мое плечо. Я лежал там, в пыли и руинах его безумия, и вдыхал воздух, заполненный песком, кровью и смрадом его химикатов. Камень надо мной был равнодушен к делам людей. Его дыхание рядом со мной было влажным и прерывистым, но постепенно затихало.

С трудом я нашел свой Ка-Бар. Затем ручной фонарь. Линза треснула, но свет не погас. Я направил его на него.

Он был моложе, чем я думал. Под грязью и дикостью глаз скрывался мужчина лет тридцати. Эти глаза, теперь пустые, все еще хранили какой-то призрак его ужасной преданности. Вокруг него лежали сломанные орудия его поклонения, разрушенные иконы. Бирюзовый камень лежал возле его разбитой руки, темный от крови.

Моя рация. Она лежала в обломках. Бесполезная.

Казалось, что мне потребовалась целая вечность, чтобы сквозь туман боли добраться до аварийного маячка в рюкзаке. Мои руки дрожали.

А потом было только ожидание. Я прислонился к холодному камню. Пустынный ветер нашел путь в эту гробницу и тихо завыл, пролетая, вздохнул через упавшую скалу. Это не было похоже на плач. Это вообще ни на что не было похоже.

Время не имело значения в этом месте. Возможно, прошли часы, прежде чем я услышал звук винтов вертолета, который доносился из мира за пределами камня, становясь все громче. Броуди сказал, что отправит то, что у него есть.

Они нашли меня там, среди обломков его видений, а сам он лежал подношением в нескольких футах от того места, где я сидел. Они использовали слова вроде «шок». Возможно. Я чувствовал лишь всепоглощающую пустоту, мне казалось, что я внезапно постарел на много лет.

Я жил. Он — нет. Но часть меня была похоронена в той темной расщелине скалы, с костями, глиной и бирюзой, окрашенной в темные тона. Пустыня взяла свое. И та красота, которую я знал в суровых и тихих местах, то скромное утешение, дававшее мне скалы и солнце, теперь омрачилась воспоминаниями об этом человеке и о том, что он сделал из этого одиночества.

Ветер все еще завывал в высоких скалах, но теперь у него был другой голос. И я знал, что в тихих местах, когда солнце клонится к закату, я буду искать знаки в пыли и прислушиваться к шагам, а рука будет привычно лежать на рукояти моего оружия.

Всегда.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Худокормова Юлия специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Она предупреждала, что задержится допоздна.

Я хорошо помню ту первую ночь. Половина десятого вечера – ее все нет. Наверное, завалили делами.

Мелькнула мысль: при нынешнем положении на рынке это даже неплохо. Работа на дороге не валяется. Бывают вещи и похуже, чем сверхурочные.

Я заставил себя лечь, зажмурился и стал ждать, когда придет сон.

На следующее утро, не обнаружив ее рядом, я убедил себя, что она вернулась в одиннадцать вечера, а ушла в шесть утра – пронеслась по дому и упорхнула еще до того, как я успел раздвинуть жалюзи.

Первое сообщение я отправил в 8:48, сидя в неудобном кресле в своем еще более неудобном офисном закутке.

Работа тебя совсем доконала, да?

Стало совестно: я до сих пор толком не понимал, в чем заключается ее новая должность. Официально она числилась «менеджером проектов», но для меня это всегда звучало туманно. В памяти всплыли обрывки ее рассказов: нейросети, визуальная обработка данных. Кажется, они готовили какой-то важный этап к сдаче.

Я тогда понимающе кивал. Я всегда киваю.

Отложив телефон, я погрузился в рабочую текучку. В конце концов, если постоянно смотреть на чайник, он никогда не закипит. Стоит отвлечься, забыться и она обязательно объявится. Корпоративная бюрократия удерживала мое внимание несколько часов, пока...

Бззт. 

Телефон завибрировал. Я тут же схватил его. Глупый мем от друга, с которым не общался сто лет. Великолепно.

Внутренний запрет «не думать об этом» окончательно рухнул.

Я написал снова: 

Эй, солнце, ты где?

И для верности позвонил.

Ответил автоответчик:

«Привет, это Элла-элла-элла, э-э-э.

Я сейчас не у тела-тела-тела, э-э-э.

Так что ты набери-ка, ри-ка, ри-ка, да-да-да.

Это очень грустно...» – послышался смех, ее дурашливая пародия на Рианну оборвалась, и раздался писк сигнала.

Я ждал, что телефон завибрирует. Ответного звонка. Хоть чего-то.

Когда ничего не произошло, в голову пришла мысль:

Должен ли порядочный муж немедленно звонить в полицию, если не знает, где его жена?

Или я просто себя накручиваю?

Я ушел с работы пораньше. Всю дорогу домой я был словно в тумане. Гнал по шоссе, торчал в пробках, ждал зеленого, я дальтоник, так что ориентируюсь по расположению сигналов, заезжал во двор... и все это в каком-то полузабытьи.

Дома я мерил шагами паркет. Шесть вечера сменились семью, затем девятью. Иногда я хватал пульт, листал стриминги в надежде, что всевидящий алгоритм подкинет что-то, способное отвлечь от тревоги. Тщетно.

В десять вечера я позвонил в полицию.

После недолгого ожидания на линии, когда я пояснил, что ситуация срочная, но, возможно, не критическая, хриплый голос на том конце уточнил, когда я видел Эллу в последний раз, случалось ли такое раньше и не вела ли она себя странно в последнее время.

Я ответил, что нет – это совсем на нее не похоже, и нет, до сегодняшнего дня все было как обычно. Диспетчер записал данные ее машины и прав, пообещал отследить геолокацию телефона и заверил, что со мной свяжутся при первой возможности. Может, даже пришлют офицера.

«Мы занимаемся этим», – короткая фраза, которая принесла облегчение, пока я не осознал, что это стандартная отговорка, которую они твердят всем подряд.

Активные действия подстегнули мозг. Ее коллеги.

Может, я и параноик, но все же – коллеги.

Я слишком долго подбирал слова для сообщений Джеймсу и Прити, ее сослуживцам, с которыми пару раз виделся на вечеринках.

Когда меня подрезают на дороге, я желаю людям смерти. Но при этом мучительно выверяю степень искренности в смс почти незнакомым людям.

«Может, тебе стоит сходить к психологу?» – прозвучал в голове ее голос.

Не сейчас, дорогая. Я пытаюсь тебя найти.

Я отправил сообщение: 

Привет, Джеймс, надеюсь, у тебя все хорошо. Хотел узнать, Элла еще в офисе?

Прити – то же самое.

И снова ожидание. В вязком мареве тревожной монотонности я сполз на диван, крутя в руках телефон, и заказал через DoorDash большой мокко-фраппучино за 18 долларов, просто потому, что в тот момент это казалось разумным финансовым вложением.

Я следил в приложении, как иконка ползет по улицам. Курьеру по имени Дженнифер оставалось сделать еще пару остановок.

Вдруг на экране высветилось новое сообщение.

Привет, это Мэтт?

На этот набор цифр с местным кодом я ответил: 

Да, это Мэтт.

Не успел добавить ни слова, как внизу замигали три точки, и сообщения посыпались одно за другим:

Меня зовут Кен. Не знаю, помнишь ли ты, мы виделись в боулинге два месяца назад.

ПИНГ!

Моя жена Мэй работает с Эллой. Они в одной команде. Тот поход в боулинг организовали коллеги, можно было брать с собой пары.

ПИНГ!

У нас была группа в WhatsApp, чтобы договориться, как добраться. Оттуда и номер. Надеюсь, ты помнишь. Извини, что пишу вот так, без предупреждения.

Я все понял, Кен, и я тебя помню, но, пожалуйста, ближе к де...

ПИНГ!

Моя жена вчера не вернулась с работы. Я пытался связаться с коллегами. С друзьями, со всеми. Никто не знает, где она.

Вот оно что.

Я набрал его номер.

Гудки шли один за другим – я же только что отвечал на твои сообщения, ну же, ради всего святого...

– Алло? – наконец ответил он.

– Кто-нибудь из коллег тебе ответил? – спросил я вместо приветствия.

– Что?

– Ты сказал, что пытался с ними связаться. Они ответили? Сказали, что не знают, где она?

– Нет... никто не перезвонил.

– Думаешь, что-то случилось? В офисе? – мне самому не нравилось то, что я произносил. – Я перезвоню.

Я повесил трубку и положил телефон на стол. 

Бззт 

Кен уже звонил в ответ.

Я глубоко вздохнул и загуглил адрес высотки, где работала Элла.

Новое здание. Вспомнилось, как она впервые рассказывала об этом месте:

«– Малыш, глянь, просто посмотри! Тут целая страница про их фишки и удобства...

– Прости, я сейчас завален делами.

– Все нормально. Не хотела мешать.

–Я посмотрю. Позже обязательно гляну. Обещаю...»

Разумеется, я так и не посмотрел.

Внезапный стук в дверь. Азарт и облегчение накрыли одновременно, но стоило открыть, как я увидел лишь пакет из «Старбакса» на коврике.

Зачем я так с собой? Зачем даю этой надежде вспыхнуть?

Я занес пакет в дом, вернулся к ноутбуку и приготовился увидеть заголовки о каком-нибудь кошмаре в этом здании.

Никаких новостей.

И все же я засомневался: стоит ли туда ехать? Хотя бы просто чтобы исключить этот вариант. Бездействие только сильнее вгоняло в штопор.

Бззт 

Снова Кен. К этому моменту у меня уже было несколько пропущенных от него.

От этого туннельного зрения я становился резким, как заведенный. Я ответил.

– Привет. Я еду к зданию.

– О, – выдохнул он. – Ладно. Может... поедем вместе?

– Я уже в пути, – соврал я. – Встретимся там?

– Э-э, ладно. Я позвоню, когда будешь...

Я отключился и пошел к машине.

На фоне ночного города мысли были только о ней.

У Эллы были рыжевато-каштановые волосы. Когда она пылесосила, то всегда слушала ABBA в наушниках. Только ABBA. Больше всего она любила тыкать мне в лицо телефоном, показывая мемы, которые казались ей дико смешными, хотя на деле были ни о чем. Обожала шутки про астрологию. Ненавидела пляжи. Почему? Даже не знаю.

Наш брак в последнее время трещал по швам. Мы даже ходили к консультанту. Проблема была не в ссорах, а скорее в... дистанции. Она часто повторяла: «Я всегда была готова на жертвы и перемены ради нас, а ты – нет». Я застыл на месте. Стал неповоротливым. Неспособным измениться…

Я пристегнул ремень и в этот момент увидел новое сообщение.

От Джеймса. Ее коллеги.

НЕН ПНЕ РИЕЗЖАЙ

Теперь стало по-настоящему тревожно. Я написал в ответ, прося уточнить, что значит эта абракадабра. Пытался дозвониться. Раз за разом.

Ничего. Сердце заколотилось. Решено.

Я поехал.

***

Выруливая на огромную парковку у подножия башни, ожидаю увидеть зарево пожара, взрыв, что-то ужасающее.

Но всё выглядит мирно. Вот только припарковаться оказывается на редкость трудно. Стоянка практически забита, несмотря на полночь буднего дня.

Кое-как пристроившись в темном углу, я выскакиваю из машины и бегу к зданию.

На бегу замечаю машину Эллы. Ее потрепанная «Тойота Камри» просто стоит там, как брошенная вещь. Я заглядываю сквозь запотевшее заднее стекло – ничего примечательного.

Но это означает одно: либо она ушла куда-то пешком, либо, что вероятнее, она все еще здесь. В здании.

Я двигаюсь дальше. Стеклянная башня нависает надо мной, отражая окнами лишь темноту. Подойдя ближе, я понимаю, что почти на всех этажах свет выключен, а жалюзи опущены.

Хруст гравия под шинами за спиной. Очередная машина кружит по парковке. Звонит телефон.

Снова Кен.

– Это ты? – спрашивает он. Я вижу мужчину в машине через два ряда от меня: он прижимает телефон к уху и смотрит в мою сторону.

– Да, – бросаю я. – Паркуйся. Встретимся у центрального входа.

Сбрасываю вызов.

И вот я у подножия лестницы. Странное сообщение Джеймса не идет из головы.

Бетонные ступени ведут к широкой площадке перед стеклянным входом. За дверями – пустой, роскошный вестибюль. Гнетущая тишина безжизненного фойе кажется зловещей.

– Эй! – слышу я голос Кена сзади, но продолжаю сверлить здание взглядом.

Снова набираю жену.

Сразу автоответчик. В этот раз даже без гудков.

«Привет, это Элла-элла-элла, э-э-э.

Я сейчас не у тела...»

Кен встает рядом. Волосы с проседью. Я вспоминаю наш поход в боулинг – историю о том, как они с Мэй переехали из Южной Кореи после того, как он получил отличную работу. Вспоминаю и то, как паршиво я тогда играл.

– Зайдем внутрь? – спрашивает он.

– Думаю, да, – отвечаю я. 

И тут в голову бьет мысль: слишком поздно.

Я снова звоню в 911.

– 911, что у вас случилось?

– Я звонил насчет жены около часа назад. Эллы. Я... я нашел ее машину, она припаркована у ее...

В этот момент я слышу вой сирен и вижу вспышки полицейских мигалок, разрезающие темноту парковки. Машины с госномерами въезжают на территорию.

– Сэр? – переспрашивает оператор.

– Кажется, ваши уже здесь.

Я вешаю трубку как раз на словах «Что вы имеете в виду?» и вместе с Кеном начинаю наблюдать за прибытием полиции.

– Твою мать, – выдыхает он. – Как думаешь, что там произошло?!

– Не знаю.

Четыре полицейские машины одна за другой рвутся прямо к входу. Мы с Кеном пятимся. Он в панике звонит жене. Дыхание учащается: он ждет ответа, который, как я чувствую, не придет.

– Мэй, перезвони мне, как получишь это...

Я переключаю внимание на прибывших. Из машин сыплются люди в форме, человек тринадцать. Оттеснив нас с Кеном, они взлетают по ступеням и принимаются натягивать желтую ленту перед входом, выстраивая оцепление. Следом появляется новая группа – пятеро в тактическом снаряжении.

– К входу готовы, – слышу я голос одного из спецназовцев в рацию на плече. Он тянет на себя стеклянную дверь, за которой зияет тьма вестибюля, и шагает внутрь. Остальные следуют за ним.

Я пытаюсь заглянуть в проем, но распахнутая дверь не открывает ничего нового. Остальные полицейские остаются за лентой.

Осторожно поднявшись по ступеням, я оборачиваюсь. Кен не движется с места. Видимо, не хочет знать жутких подробностей того, что может твориться внутри.

В чем-то мы похожи. Но я должен знать.

На верхней площадке меня перехватывает офицер. Разговор напоминает попытку глухого объясниться со слепым.

– Здравствуйте, подскажите...

– Мы не можем разглашать информацию.

– У меня там жена, можно мне...

– Группа уже внутри, но, к сожалению, мы не...

– Просто скажите, там захват заложников?

– Как я уже сказал, никаких комментариев.

К нам подходит другая сотрудница. Помоложе, с темными кругами под глазами.

– Не думаю, что это захват заложников, – произносит она.

Ее напарник вскидывает бровь.

– В смысле, я сама толком не знаю, что там, – поправляется она. – Наверное, это... самое честное, что мы можем сказать, верно?

Я на секунду завис.

– Чего?

– Я... – начинает она, но осекается. Видимо, понимает, что сболтнула лишнего. Развернувшись, они с напарником отходят.

Не зная, что делать дальше, спускаюсь к Кену.

– Что они сказали? – спрашивает он.

– Говорят, не заложники. Разбираются. Послали людей...

– Внутрь, да, я видел.

Я снова смотрю на здание. Оно словно подначивает меня войти.

Разворачиваюсь и шагаю к машине. Чувствую, что Кен хочет спросить, куда я, но он молчит.

Снова тот темный угол парковки. Я перебираюсь на пассажирское сиденье и откидываю спинку до упора. Понятия не имею, что происходит.

Но если долго смотреть на чайник...

Тяжелые веки смыкаются, отрезая меня от мира. Элла совсем рядом. Там, в этом здании. Мне просто нужно отвлечься. Копы разберутся. Все будет хорошо.

Я проваливаюсь в сон.

***

Просыпаюсь разбитым. Во рту пересохло. На парковке все так же темно. Быстрый взгляд на часы – два ночи. Поспал полтора часа.

Выхожу из машины и снова направляюсь к башне, ожидая увидеть там суету и толпы людей. Боюсь жутко, но иду вперед.

Шаг. Шаг. Еще шаг.

В ожидании плохих новостей.

Шаг. Еще шаг.

Мне как-то приснилось, что она умерла. Детали стерлись по большей части, но ощущение не забыть. Будто жизнь закончилась и все потеряло смысл.

Шаг. Шаг. Еще шаг.

Ноги снова выносят меня к ступеням, и сцена, предстающая передо мной, одновременно и масштабней, и пустее прежней.

Полиции прибавилось – машин, по крайней мере, стало больше. Но вокруг царит странная тишина. Ни души. Только Кен сидит, ссутулившись, на дорожке: глаза полуприкрыты, сам в полузабытьи.

– Где все?! – кричу я.

Слышится шевеление. Из-за патрульной машины выходит та самая женщина-офицер, вид у нее всклокоченный.

– Вам лучше уехать, – бросает она.

– Куда они все делись?!

– Они... – она заминается. – Они ушли внутрь.

– И что? Что они передают?

– Они... э-э… – Ей требуется несколько секунд, чтобы закончить фразу. – Они не отвечают.

В этот момент в здании вспыхивает свет. На всех этажах. В каждой комнате. И прежде чем я успеваю хоть что-то сказать – снова гаснет.

Я застываю, не в силах даже моргнуть.

– Что за чертовщина...

– Час назад было то же самое, – нервно произносит она.

– Все, кто вошел, – я пытаюсь переварить информацию, – они просто... перестали выходить на связь?

– Да. Первая группа не ответила на первую же попытку связи. Вторая – так же. Потом еще одна. Теперь осталась только я. На подходе подкрепление, – быстро добавляет она, словно прочитав мои мысли. – Мне велели оставаться здесь для координации.

– Моя жена там. Вы хоть что-то знаете?

– Нет. Ничего.

Но по ее лицу видно: она лжет.

– Пожалуйста, – взмоляюсь я.

Пауза.

– Мне прислали кое-какие записи.

– Изнутри?

Она обводит рукой парковку.

– Нет, с наружных камер. Перед тем, как все началось.

– Покажите.

Она смотрит на меня как на сумасшедшего.

– У вас все люди пропали, – продолжаю я. – Если сейчас не время нарушать правила, то когда еще?

Она шумно вздыхает. Едва заметный кивок. Мы идем к ее машине. За нами припускает Кен, вскочивший со своей дорожки. Офицер оглядывается с немым вопросом: «Серьезно?».

– Моя жена тоже там, – отрезает он, вероятно подслушав конец разговора.

Она ничего не говорит, просто открывает патрульный автомобиль. Мы с Кеном залезаем на заднее сиденье. Она разворачивает к нам монитор, нажимает пару клавиш. На видео в ускоренном режиме мелькает вход в здание. Час за часом, люди только заходят, никто не выходит. Вот последняя группа копов заходит внутрь – и запись обрывается.

Затем она нажимает кнопку перемотки. Часы бегут назад. Последние двое суток в обратном порядке... пока не замирают на отметке «48 часов назад».

На экране кто-то выходит из здания.

Мужчина в повседневном костюме, волосы до плеч. В момент выхода изображение за его спиной на секунду дрожит и погружается в темноту, а потом снова стабилизируется.

Офицер ставит запись на паузу.

– Сорок восемь часов назад. Последний раз, когда кто-то покидает здание.

– Вы знаете, кто это? – спрашиваю я.

– Пока нет. Неясно, причастен ли он вообще или ему просто повезло выйти последним.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть пиксельное лицо.

И тут меня осеняет. Открываю дверь и выхожу.

– Куда? – начинают они оба…

– Я скоро. Внутрь не ходите.

***

Мчусь домой.

Ключ в замок, поворот. Долго роюсь в ящиках, пока не нахожу бинокль. Кидаю в рюкзак. Следом – скотч и моток бечевки из корзинки Эллы для рукоделия.

Собрав все необходимое, сажусь за ноутбук.

Просматриваю информацию о компании, в которой работала Элла, перехожу на их веб-сайт…

Снова и снова всплывают модные слова о передовых исследованиях в области когнитивного моделирования и визуализации восприятия. 

«Это открывает новый этап технологической эволюции человечества». 

Я перехожу к разделу о руководстве компании. Прямо в глаза бросается огромное фото двух основателей. Обоим на вид около сорока пяти. Солидно одеты. Близнецы.

Я пытаюсь вспомнить лицо того человека с камер наблюдения. Трудно сказать, совпадает ли оно с тем, что я вижу сейчас, но, по крайней мере, прическа один в один.

Отгоняю мысли о том, являются ли эти двое просто ложным следом или они действительно пытаются запустить гребаный Скайнет…

Я решаю еще раз набрать Эллу. Вдруг она все-таки в другом месте, и мне не придется об этом думать? И эта хрень останется проблемой городских властей…

«Привет, это Элла-элла-элла, э-э-э…»

Сбрасываю вызов. 

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Всякий раз, когда я закрываю глаза, я снова слышу его смех. Он улыбается, говоря, что я не смогу выжить самостоятельно, что я буду побираться на улицах и вернусь, умоляя взять меня обратно. Что я ничего не могу без него, и поэтому я никогда по-настоящему не уйду, что меня нужно вести и воспитывать, как бездомную собаку.

Он не всегда был таким. Он был милым, пока не начал зарабатывать больше, чем я. После этого начались унижения: он твердил, чтобы я знала свое место, ушла с работы, потому что если я собираюсь получать мизерную зарплату, то лучше будет, если я буду заботиться только о нем и доме. Первые три года отношений он меня не бил. И до словесных оскорблений не было никаких тревожных сигналов, которые я могла бы заметить.

Более полугода я тайно подрабатывала, чтобы заработать достаточно денег для бегства. Не то чтобы у меня были плохие отношения с родителями, но мне не хотелось полагаться на них, потому что была воспитана независимой. В итоге я сделала как хотела, не смотря на возможное несогласие родителей. Потому что они бы умерли, чтобы иметь такую возможность, которую я решила упустить. Потому что признать, что тебе нужна помощь, и признать, что ты достоин ее, чтобы тебе помогли, тоже требует определенного мужества.

И когда он вышвырнул меня из дома под дождь, держа в маленьком чемоданчике последние четыре года своей жизни, я отправилась к родителям.

Мама и папа всегда были добры со мной, но эмоционально отстранены. Они выражали свою любовь более деликатными способами, я полагаю. Тем не менее меня крепко обняли, мама приготовила любимое блюдо, а когда я ее съела, папа взял несколько одеял и уложил меня спать на диване, при этом сам всю ночь дежурил, сидя на кресле рядом, держа ружье на коленях.

Сейчас все это не имеет значения, но это история о том, как 25-летняя писательница-фрилансер смогла купить небольшой и старый, но в остальном очень милый, фермерский дом.

Я всегда мечтала жить одна в сельской местности. Где-то в тихом, но не слишком отдаленном месте, где я могла бы держать собственных кур и работать в тишине, но при этом видеть соседа вдалеке и ездить всего пять минут до местного фермерского рынка.

Родители помогли с приобретением этого чудесного местечка, в котором местами скрипели половицы, а все двери нуждались в смазке, но дом был крепким, с очарованием старины, которое трудно найти в наши дни. К тому же к нему прилагалась корова.

Дом находился в трех часах езды от места, где мы раньше жили с бывшим парнем, поэтому я чувствовала себя в безопасности. И была готова начать все сначала.

***

Мама и папа посвятили весь день тому, чтобы помочь мне с переездом и сделать небольшой ремонт.

– Разве в объявлении не говорилось, что к дому прилагается пятьдесят цыплят? А их всего сорок два! - доложила мама, отчего я не смогла удержаться от смеха. Это было в ее духе - считать цыплят, когда есть более насущные дела.

– Наверное, они имели в виду примерно пятьдесят, - ответил папа.

– Но сорок два - это примерно сорок, а не примерно пятьдесят!

– Или ты просто неправильно их посчитала, мам. Цыплята все на одно лицо.

Вечером папа привез на ужин еду из соседнего городка. Мы ели сидя среди коробок и пыльной мебели.

– Вы останетесь на ночь? - поинтересовалась я, уплетая пиццу. 

В доме была спальня хозяев, спальня поменьше, которую я планировала использовать как домашний офис, и третья спальня, которую нужно было хорошенько доработать, прежде чем кто-то сможет ей пользоваться.

Они переглянулись, и я почти увидела, как в их мозгу закрутились шестеренки: остаться означало то, что они проведут ужасную ночь, так как у обоих сильная аллергия на пыль, но, возможно, я буду чувствовать себя в большей безопасности и покое. Уехать означало, что у них будет возможность нормально отдохнуть, чтобы вернуться на следующий день, и, возможно, я почувствую себя более самостоятельной и сильной, но не факт.

– Думаю, мы просто поедем в гостиницу в городе, - наконец ответила мама. 

Я согласно кивнула.

Мне предстояло провести свою первую ночь в одиночестве и я была готова к этому.

К тому же мне предстояло узнать, что я далеко не одинока здесь.

***

Даже не знаю, зачем я пошла на чердак в ту ночь. Вымотавшись, мне нужно было всего лишь принять горячий душ и пораньше лечь спать.

Полагаю, я просто хотела хорошенько осмотреть свое новое жилище и почувствовать удовлетворение от того, что у меня есть собственное место для жизни.

– О, мой Оркус, наконец-то! - напугал меня очень высокий голос, когда я поднялась наверх. Испугавшись, я попыталась схватить что-нибудь для защиты

– Эй, остановись, давай без этого дерьма - добавила она, и мое бестолковое оружие (подгнивший кусок дерева) выпало из руки.

Посветив фонариком в сторону голоса, я увидела очаровательную, хотя и крайне странную, женщину.

Ее малиновые волосы были уложены, как у дивы 20-х годов, в тон ее блестящему платью цвета лазури, украшенному сложной вышивкой. Ее светло-коричневая кожа блестела, но на плечах была покрыта черными чешуйками, лицо было красивым, но на нем виднелась пара клыков, частично скрывающих пухлые губки.

Глаза ее были необычными и завораживающими: кошачьи зрачки - две узкие щели, почти теряющиеся в огромной бледно-розовой радужке и длинные густые ресницы, которые делали ее самой красивой женщиной, которую я когда-либо видела, несмотря на клыки, покрытые чешуйками плечи и (о боже!) похожие на драконьи, потрепанные крылья.

Я не сразу уловила, что ее босые ноги похожи на копыта козла, а прическа почти скрывает два завитых черных рога.

Кончики ее пальцев тоже были черными и покрыты засохшей кровью.

Некоторое время я просто наблюдала, не зная, что делать. Присутствие женщины не казалось мне угрожающим, просто внушительным.

Затем она улыбнулась и запричитала, словно капризная королева:

– Ну же, накорми меня! За сегодня я съела лишь одну курицу.

Не задумываясь, словно под действием заклинания, я отправилась в курятник, чтобы принести заказ.

Закончив трапезу, она заговорила.

– Мое имя не имеет значения. Все равно произносить его вслух слишком опасно. Но твое - Мелинда, верно? - Я кивнула. - Так вот, подруга, твой дом стоил дешево, потому что в нем водятся привидения. Но, к счастью для тебя, я здесь императрица, поэтому низшие призраки не будут тебя беспокоить, если ты будешь следовать моим правилам. Будь умницей, и ты сможешь жить счастливо, выращивая телят или что ты там надумала. Готова их услышать? Только не кивай, как болванчик.

– Да. Да! Готова, - поспешно ответила я.

– Правило номер один. Ты будешь кормить меня двумя сырыми курицами каждый день. Мне все равно, откуда они берутся, но их не будет, я устрою хаос на этой маленькой ферме и заживо съем всех кур и всех остальных животных, которые у тебя есть. После чего некоторое время не захочу с тобой мириться. А это значит, что Летающая Голова Стю будет посещать твои сны.

– Заметано!

Меня передернуло, но с этим можно было смириться.

– Правило номер два. Никаких ночевок. Как у хозяина дома, у тебя есть некие привилегии, но не у твоих гостей. Ты можешь принимать гостей, но если они гостят в темное время суток, я не обязана быть с ними милой. Поэтому я буду рисовать перманентным маркером маленькие пенисы на их лбах, хватать за ноги, чтобы разбудить, и, возможно, сяду им на грудь, чтобы немного развлечься их сонным параличом, если мне захочется. И даже не стоит говорить о том, что с ними сделает Безногая Линда.

Это показалось мне немного забавным. Услышав о других призраках, я почувствовала себя неуютно, но почему-то знала, что могу ей поверить - они оставят меня в покое, если она не скажет обратного.

В целом, мне подумалось, что все не так уж страшно: я не планировала приглашать родителей или друзей на ночь, и если у меня когда-нибудь появится новый парень или девушка, мы просто будем тусоваться у них дома.

До сих пор голос женщины звучал игриво и даже расслабленно. Но потом ее лицо стало мрачным, а серьезность настолько жуткой, что у меня задрожали коленки. На какую-то долю секунды я задумалась о том, что, возможно, бывший прав и я самостоятельно не смогу сделать ничего путного. Что я сама себя загоняю в ситуацию, куда более ужасную, чем то насилие, через которое прошла.

Когда женщина вновь заговорила, то звучала уже как совершенно иной демон.

– Правило номер три. Я никогда не шумела, даже когда бродила по окрестностям. Остальные тоже ведут себя тихо, если не считать случайного падения горшка из шкафа посреди прошлой ночи. Так что если ты вдруг услышишь шаги, знай - это не мы. В таком случае единственное безопасное место - твоя кровать. Укройся с головой одеялом и жди, пока я не разрешу выйти, - ее зрачки сузились еще больше. 

– Я могу быть красивым, древним и страшным демоном, но в этом мире есть куда более опасные существа, чем я.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я энтомолог, а значит, изучаю насекомых. Разговоры о моей работе обычно наводят на окружающих смертную скуку, но дети от нее в полном восторге. Именно поэтому я стал читать лекции для школьных групп в местном музее естествознания. Мне нравилось прививать ребятам интерес к самому удивительному классу животного царства.

Полгода назад я осознал: восхищение и ужас не исключают друг друга. Теперь мне хочется, чтобы мои равнодушные друзья и родные оказались правы.

Для всех нас было бы лучше, если бы в насекомых действительно не осталось ничего необъяснимого.

В конце лета, после очередной лекции, один школьник дождался, пока учитель отвлечется на одноклассников, и робко подошел ко мне. Он хотел рассказать об открытии нового вида: у насекомого были крылья «странного белого цвета», а жужжало оно шепотом, который «слышно, только если очень внимательно прислушаться».

Он был далеко не первым восторженным ребенком (или взрослым), возомнившим себя первооткрывателем, но точно первым, кто был так напуган. Его страх разбудил любопытство, поэтому, когда мальчик посоветовал заглянуть под сваи старого пирса на городском пляже, я так и поступил.

Белых жуков я заметил еще в сотне ярдов. Они издавали тошнотворный, интимный гул, похожий на шелест бумаги прямо в ушных раковинах. Казалось, они гораздо ближе, чем на самом деле. Сначала я списал все на тепличную белокрылку, хотя этим вредителям совершенно нечего делать под ветхим деревянным настилом.

Да и выглядели они иначе.

Они были раза в четыре крупнее обычных особей, а их белизна не походила ни на один знакомый мне оттенок. «Странный белый», как и говорил мальчик. Впрочем, я списал это на усталость от недосыпа, как и чужеродный хрустящий звук. Шепчущее жужжание, различимое лишь при предельном внимании. Мальчик снова оказался прав. Я проходил по этому пирсу десятки раз и никогда их не замечал, хотя топтал доски прямо над ними. И заметил только сейчас, когда целенаправленно искал их и прислушивался.

Но даже если закрыть глаза на все странности, способ их отступления игнорировать было невозможно: насекомые нырнули в море.

Я, должно быть,побледнел. Ничего подобного видеть еще не приходилось. Насекомые-самоубийцы? Я подошел к кромке воды, но на поверхности не было ни одного жука. Летучие твари ушли под воду и исчезли.

Коллеги лишь посмеялись над рассказом о “летающих водных насекомых”, и я смеялся вместе с ними. Как ни странно, воспоминания уже начали затуманиваться в моем сознании. Это было что-то вроде летаргии, подобной которой я никогда раньше не испытывал. Уверен: если бы тот мальчик не пришел в музей с родителями неделю спустя, мой мозг окончательно вытравил бы все воспоминания об увиденном.

Взрослые посмеивались, а мальчик рассуждал о «совершенно новом» виде насекомых. Они ссылались на его бурное воображение, и я понимающе улыбался, но тут ребенок произнес фразу, от которой по коже пробежал мороз.

– Ты ведь уже забыл, да? Они всегда так делают.

Отец хмыкнул.

– Это просто жучки, сынок. Уверен, доктор Фэрроу легко определил бы их вид.

Они извинились за потраченное время и увели сына, но его слова всколыхнули мутный осадок в памяти. Я вспомнил не поддающийся описанию звук. Вспомнил существ невозможного цвета, исчезающих в морской пучине.

Разумеется, как ученый, я предположил у себя психоз. Единственным способом проверить рассудок было вернуться к пирсу в тот же день.

Я стоял на «безопасном» расстоянии в сотню ярдов и наблюдал за людьми на прогулочной палубе. Внизу никаких насекомых не было. Лишь женщина, задрав голову, всматривалась в щели между досками над собой. Она двигалась дергано и нелепо, переставляя затекшие конечности и беззвучно шевеля губами, словно вела с кем-то беззвучную беседу. Я проследил за ее взглядом: наверху стояла дама, увлеченно болтавшая с подругами и активно жестикулировавшая.

Женщина внизу в точности копировала ту, что была наверху.

Зрелище напоминало ребенка, подражающего взрослому, вот только здесь одна взрослая женщина училась у другой. «А женщина ли это?» – мелькнула жуткая мысль. Из самой глубины души вырвался невольный всхлип ужаса. Совсем тихий звук. Слишком тихий, чтобы услышать его за сто ярдов. Однако подражательница мгновенно замерла, будто в детской игре «Море волнуется раз».

Секунду спустя она резко повернула лицо ко мне.

Глаза были абсолютно белыми – сплошные склеры без зрачков. Тот самый невозможный оттенок. А когда с ее лица полетели чешуйки кожи, подхваченные ветром в мою сторону, я осознал: это были насекомые.

Вся она состояла из насекомых.

Я бросился к парковке, задыхаясь от немого крика. Оглянувшись, увидел лишь обеспокоенного прохожего – тот явно недоумевал, почему я в панике бегу к машине. Никаких белых крыльев. Никакой женщины.

С того дня я старался объезжать прибрежный городок стороной и делать вид, что ничего не было. Забыть про жуков. Забыть про мальчика. Вернуться в блаженное неведение, пусть это и шло вразрез с научными принципами. Страх победил любопытство.

Забытье помогало – до определенной степени. Таинственная муть снова заполнила мозг, топя воспоминания. Видимо, это защитный механизм самих существ.

Тем не менее, проезжая через соседний город несколько недель спустя, я увидел ее на перекрестке. Ту самую женщину из-под пирса. Она остановилась одновременно со мной и повернула голову. Теперь в глазах виднелись карие зрачки. Она выглядела как человек, двигалась как человек и, уверен, заговорила бы как человек. Но я видел фальшь этого взгляда и этой улыбки. А когда прислушался, снова уловил его – бумажный хруст, просачивающийся сквозь щели в кузове прямо в салон.

В сводящем с ума гуле белых крыльев, спрятанном среди помех, слышалось предостережение. Почти слова.

«Вижу тебя».

На миг показалось, что она бросится на капот. Горло сдавило от ужаса, пока я ждал удара, а ее глаза горели желанием. К счастью, она закончила переходить дорогу. Я вдавил педаль газа в пол, надеясь, что снова спасся. Но, взглянув в зеркало заднего вида, зарыдал.

Из моих ушей сочилась кровь.

Ее бумажный шепот оставил глубокие раны.

Мне удалось забыть еще раз – черная слизь в памяти была таким же благословением, как и проклятием. Но забыть навсегда невозможно. Кажется, я, как и тот мальчик из музея, открыл ящик Пандоры. Сколько бы я ни хоронил этих существ, что-то раз за разом вычерпывает муть, заставляя смотреть правде в глаза. Шелест бумаги преследует меня. Стоит начать искать источник, и я непременно натыкаюсь на кого-то «неправильного»: со слишком светлыми белками глаз и странно заученными движениями.

Тогда я перестал прятаться. Стал записывать этот хруст в людных местах, исподтишка фотографировать незнакомцев со странным взглядом. Я изводил коллег своими находками, и институту хватило недели, чтобы уволить меня с формулировкой «в связи с беспокойством о вашем психическом здоровье».

Некоторые коллеги смущенно оправдывались: мол, дело не в их упрямстве или слепоте. Данные о неклассифицированном виде насекомых пугали их не меньше моего, но «сверху» пригрозили: либо они оставляют эту тему в покое, либо вылетают за дверь вслед за мной.

Один из них даже обмолвился, что навел справки и узнал о похожих инцидентах в других институтах. «Мой совет? Прекращайте копать, доктор Фэрроу. Скажите спасибо, что легко отделались. Я слышал о коллегах, чья судьба оказалась куда менее завидной, чем принудительное увольнение».

Я почувствовал, что справедливость восторжествовала. Разумеется, не один лишь маленький мальчик знал о жуках.

Влиятельные люди покрывают это.

И я боюсь, что эти люди – вовсе не люди.

Видите ли, последние пять месяцев я трачу сбережения на поиски ответов. Переезжаю с континента на континент, из страны в страну, из города в город. Ежедневно часами наблюдаю за толпой: записываю, фотографирую, признаюсь – почти преследую прохожих. Почти не сплю. Почти не ем. И знаете, что удалось выяснить, собрав данные о 36 794 «человеке» за 189 дней?

У 3 707 объектов глаза имели странный оттенок, а при должном внимании от них исходил тот самый бумажный хруст. Именно эти «люди» разглядывали меня с неизменными улыбками и крайним подозрением. Многие замирали на месте и шептали леденящие кровь угрозы шуршащими голосами, разрезая мне ушные каналы до крови. Раза два самые дерзкие даже бросались в погоню, и я в ужасе спасался бегством.

Я обнаружил 3 707 нечеловеческих существа в человеческом обличье.

Десять процентов.

Десять процентов населения приходят из моря в виде бескрылых насекомых, копируют наше поведение, а затем принимают наш облик.

Десять процентов людей – вовсе не люди.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Ночь уже накрыла городок. Я лежала в своей комнате, когда услышала голос из-под кровати, низкий и хриплый.

– Эй, – позвал голос.

Я замерла на мгновение. Да нет, просто показалось.

– Эй, мелкая, – повторил голос.

Подтянув колени к груди, я спряталась под одеяло с головой, в слабой попытке отгородиться от голоса и холодного ветра, трепавшего занавески.

– Ты кто? – Мне с трудом удавалось шептать.

– Я монстр-из-под-кровати, – ответил голос.

– Настоящий?

– В смысле? Конечно настоящий.

– У тебя есть имя?

– Конечно, у меня есть имя.

– О.. и как тебя зовут?

– Фрэнк.

– Фрэнк?

– Да, – проворчал монстр. – Что-то не так?

– Нет… ну я не знаю. Просто не очень по-монстрячьи.

– Ну, мои родители не хотели, чтобы я стал монстром.

– О… а кем они хотели, чтобы ты стал?

– Стоматологом.

– Забавно. – На моем лице сама собой растянулась улыбка.

– А твои родители как? Кем они хотят тебя видеть?

– Не знаю.... Эй, Фрэнк?

– Да?

– Ты не собираешься... ну там... напугать меня что ли?

– Что? Зачем мне это делать?

– Ну ты же подкроватный монстр…

– Ну, да, конечно, но это не значит, что я пугаю маленьких детей.

– Я думала это твоя работа.

– Моя работа – пугать людей, – ответил Френк. – Но только плохих людей.

– Разве я плохая?

– Нет. Но я и не собираюсь пугать тебя.

– А кого собираешься тогда?

– Парня в твоем шкафу.

Кожа на моих руках покрылась мурашками. Я хотела спросить монстра, что он имел в виду, но шорох, доносящийся из шкафа, заставил меня замереть. Дверь со скрипом открылась, мягкие шаги, тихо топали ко мне по деревянному полу спальни. Я не осмеливалась выглянуть из-под одеяла. Шаги прекратились, сменившись тяжелым дыханием прямо надо мной.

Теплое убежище развалилось, когда с меня сдернули одеяло.

Крепко сжавшись в самый маленький комочек, я приготовилась к худшему. Крик прорезал ночной воздух. Разбилось стекло.

Я украдкой приоткрыла один глаз… никого. Только большой нож поблескивал в лунном свете на полу у кровати.

Родители ворвались в комнату. Трясли меня, спрашивали, что случилось… но я не знала, что сказать. Только, что кто-то прятался в моем шкафу, а потом выпрыгнул из окна.

Родители позвонили в 911. Полиция приехала немедленно. Они поймали мужчину по имени Гэри Томпсон, бежавшего по улице в паре кварталов от моего дома. Он был весь в крови и битом стекле. Потом нашли машину Гэри, брошенную на нашей подъездной дорожке, а внутри – скотч, ножи, барбитурат и видеокамеру.

Я слышала только, что адвокат Гэри воспользовался лазейкой и он легко отделался из-за невменяемости. Теперь “парень из шкафа” заключен в государственную психиатрическую клинику для душевнобольных преступников.

А вот о монстре Френке, к сожалению, ничего больше не было известно. Но офицер, арестовавший Гэри, сказал мне, что он спит на полу в своей палате.

Он все твердит врачам, что боится Фрэнка, монстра-из-под-кровати.

~

Оригинал

Телеграм-канал, группа ВК чтобы не пропустить новые посты

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

StPariah: Один из моих лучших университетских друзей учился на геолога, но в итоге стал рейнджером на юго-востоке США. Мы не общались сто лет (обычное дело с возрастом), но я помню, как лет восемь-девять назад он рассказывал о пожилой супружеской паре, которой недавно помог. Он видел, как старички приходили в парк несколько дней подряд, и узнал, что они специально приехали с запада – именно здесь, на этом самом месте, пара обручилась десятилетия назад.

Они искали конкретную точку, запечатленную на старых снимках, где он сделал ей предложение, но никак не могли ее найти. Изучив фото и прикинув маршрут, друг подбросил их на машине, а затем прошел пешком до предполагаемого места. Когда цель была достигнута, он оставил пожилую пару там и вернулся на свой пост у входа.

По возвращении его накрыло странное предчувствие… Казалось, нужно обязательно дождаться их ухода. Уже пришло время закрывать парк на ночь, но старики так и не появились. Он доложил об этом, оставил помощника ждать в будке у ворот, а сам двинулся обратно к тому месту.

Он нашел их обоих на берегу реки: они лежали в обнимку, «ложечками». Ни один не подавал признаков жизни. Друг вызвал полицию, прошел через всю бюрократическую карусель и поехал домой.

Полиция раскрыла их личности, но поначалу все равно не могла ничего сказать. Позже выяснилось, что жена была неизлечимо больна раком, и они совершили двойное самоубийство, приняв какую-то смесь химикатов и таблеток... Просто захотели уйти именно там, где когда-то решили стать семьей.

Друг не то чтобы сильно убивался. Конечно, ему было по-человечески грустно, но он считал: они не попросили о помощи раньше лишь потому, что не хотели, чтобы кого-то обвинили в соучастии.

[deleted]: В моей семье уже много лет ходит одна история о лесной глуши. Мой двоюродный дед был из тех, кто в лесу чувствует себя как дома. У него была странноватая привычка: редко пользоваться палаткой. Обычно он просто бросал спальник прямо на землю. Мы из Мэна, и крупных хищников, выходящих к людям, здесь немного. Черные медведи водятся, но они обычно не высовываются, так что дед не особо переживал. И вот спит он в лесу и вдруг чувствует, как крошечные ладошки похлопывают его по щекам. Просыпается, открывает глаза…

 и видит енота: тот стоит над ним и ощупывает его лицо. И что делает мой дед? 

Просто закрывает глаза и спит дальше.

Maka76: Бывший рейнджер на связи. Была у нас компания студентов из братства, которые вели себя ну очень шумно. Мы заезжали к ним дважды, и на второй раз я сказал: это последнее предупреждение. Мало того что орать – это неуважение к другим туристам, так это еще и чертовски опасно. Все знают, что местные пумы приходят на шум по ночам, а эти «кошки-призраки», как их называют, подкрадываются так, что ты их не услышишь и не увидишь. 

Что бы ни случилось, не выходите ночью из палаток; услышите звуки – не издавайте ни шороха.

Мы вернулись на станцию, прихватили шкуру пумы из учебного центра и приборы ночного видения (начальнику участка в конце прошлого года пришлось спустить на них остатки бюджета). Когда эти идиоты затихли в палатках, мы прокрались в лагерь и наделали повсюду фальшивых следов. Закрепили шкуру на ветках, а второй рейнджер отошел подальше и начал через громкоговоритель имитировать рык льва, постепенно приближаясь. Я подогнал джип, изображая патруль, вышел и врубил мощный фонарь прямо на силуэт шкуры. Из-за того, что я быстро двигался, тень зверя казалась живой.

В этот момент парней в палатках начало колотить. Джим (второй рейнджер) закричал: «Сидите внутри!», а следом: «Она заходит на нас!» и «Там еще одна! Валим отсюда, живо!». Мы вырубили свет, в темноте сцапали шкуру, прыгнули в джип и умчались.

Выглядывать из палаток они начали только после рассвета. Смельчаков выйти не нашлось до половины девятого утра. А когда они увидели вокруг ОГРОМНЫЕ отпечатки лап и следы когтей, у парней случилась форменная истерика.

– Ваши налоги в действии.

Teachtaire: Я не рейнджер, но жил в хижине на окраине национального парка. Чтобы просто добраться от главной дороги до участка, нужно было проехать четыре мили; ни водопровода, ни электричества – домик стоял вплотную к границе парка, так что «глушь» – это еще мягко сказано. Мой тогдашний сосед стажировался в лесной службе, но сам я был... городским ребенком.

Каждую ночь, в самый глухой час, я слышал звуки в лесу. Казалось, кто-то идет... но потом шаги просто смолкали в густых зарослях джунглей, и заставляли меня сомневаться в собственном рассудке. Что это было? Кабан? Дикая кошка? Или просто ветер?

В хижине не было замка на двери, а хозяева запретили его ставить, так что я начал ночевать в машине. Участок огромный, и я парковался в акре от дома – подальше от того места, где слышал звуки. Шаги вскоре начались и там.

В итоге я съехал, а сосед (считавший меня психом) остался и продолжал спать в доме без замка. Его ограбили. И не один раз, а дважды после моего отъезда! В итоге он все-таки поставил камеры с датчиками движения...

На записи попал человек с винтовкой. Он приходил к дому, устраивался в кустах и часами наблюдал за нами…

junkxedge: Я не рейнджер, но состоял в группе вроде скаутов, так что в лесу мы проводили кучу времени. Всякая чертовщина случалась часто, но обычно ей находилось простое объяснение. Однако произошло кое-что, от чего мне до сих пор до смерти жутко.

Я был вожатым у детей 8–10 лет, и мы выбрались в поход. На этой территории стояли первый год; участок был огромным, и обычно мы стараемся изучить местность до приезда детей, чтобы знать опасные точки. В тот раз это было невозможно.

В каждом лагере проводят «ночную игру» – что-то вроде ужастика: дети выполняют задания, а вожатые пугают их до усрачки. Само собой, в том походе игра тоже была: мы надели маски монстров и спрятались в лесу неподалеку от контрольных точек.

Перебегая между постами, я нашел открытый участок леса почти без подлеска – идеальное место, чтобы погоняться за мелкими. Прятаться, кроме как за стволами, было негде, а фонарь включать было нельзя – заметили бы за милю. Стояла темень, хоть глаз коли. Та самая неуютная чернота, которая играет с мозгом. Пару раз мимо промелькнула тень ростом с меня. Разглядеть не удалось, так что я списал все на игру воображения – стоило врубить свет, и там никого не было.

Игра близилась к завершению, и я снова увидел тень. На этот раз она определенно стояла у дерева неподалеку. Решив, что это кто-то из вожатых ждет детей, я направился туда – пора было закругляться. Я посветил на дерево и, подойдя ближе, увидел человека в чем-то похожем на рваную мешковину. Голова была обмотана белыми пластиковыми пакетами, скрепленными между собой. Накрыл чистый ужас: что-то было в этом в корне неправильно. Я спросил, все ли в порядке, но ответа не получил. Слышался только странный звук, будто кто-то стучит по дереву.

Я подошел еще ближе, метров на десять. Оказалось, это человек методично бился головой о ствол. По виду – мужчина. Босой, руки и ноги в корке засохшей грязи, пальцы скрючены. Я все еще надеялся, что это чья-то дебильная шутка, и крикнул, чтобы кончали паясничать. Он медленно повернул голову и зашагал ко мне.

Что-то внутри заорало: «Беги!». Было плевать, розыгрыш это или нет. Ведь если нет, я был в смертельной опасности. Я припустил со всех ног. Слышал, как он несется следом, но оборачиваться боялся – не хватало только в дерево вписаться.

Добравшись до лагеря, я обнаружил, что все вожатые на месте. Никто из них не смог бы добраться раньше меня, а уж тем более успеть переодеться. Я все же рассказал им об этом, мол, круто вы меня подловили. На меня посмотрели как на дурака, решили, что это я пытаюсь их напугать. На том и закончили.

На следующий день я решил проверить то место – вдруг какой-то чудик объелся не тех грибов и теперь подыхает от переохлаждения. Взял с собой парня для подстраховки. Вокруг были только бесконечные деревья, но когда мы вышли к тому самому стволу, то увидели прибитого к нему гвоздями мертвого кролика – освежеванного и уже начавшего разлагаться. Вызвали копов. Те глянули мельком и отмахнулись: мол, шутки других скаутов или городских пацанов. Больше ничего странного не происходило, так что, может, это и правда был тупой прикол, но кто вообще будет так шутить.

P.S. 99% даю, что это местные развлекались. Копы реагировали в духе «опять эта херня», а не «о боже, в лесу убийца».

CloudGod13: Я работал единственным рейнджером в небольшом районе на юге Айдахо. До ближайшего городка от поста – полтора часа на машине.

Сразу после заезда начались проблемы: солнечные батареи сбоили, я месяц не спал (то летучие мыши в хижине, то кто-то бродит по веранде). Леса там всегда казались зловещими, совсем не похожими на привычные мне сосновые боры юго-запада.

Спустя два месяца я стал отчетливо слышать шаги и скрежет по настилу веранды, иногда – прямо по двери. Район славился барсуками и бобрами, так что я не придавал значения. Но выходя из дома ночью, кожей чувствовал чужой взгляд.

Как-то во вторник я возвращался из города с продуктами. На душе было паршиво. Ружья в машине, как назло, не оказалось. Выйдя из авто, я глянул вправо от хижины – метрах в пятнадцати от двери в темноте светились два глаза на уровне метра-полтора от земли. Сказать, что я струхнул – ничего не сказать.

Я заорал: «Вали отсюда на хер!», но глаза только опустились ниже и начали приближаться короткими рывками. Стало ясно: это крупный зверь, и точно не койот. Я швырнул кусок дров в ту сторону. Тварь отпрыгнула, но не издала ни звука. Швырнул еще пять-шесть раз – она все равно лезла вперед. Кое-как нащупал ключи (свет, конечно, опять вырубился) и влетел в дом за дробовиком. По закону в служебном жилье оружие запрещено, но кто в здравом уме будет жить в глуши в стиле «У холмов есть глаза» без пушки?

Вышел на крыльцо. Тварь подобралась ближе. В свете хренового налобного фонаря ничего было не разобрать. Я зарядил ружье, продолжая одной рукой кидаться дровами. Наконец зверь скрылся в кустах.

В ту ночь я всадил четыре бутылки пива и спал в обнимку с дробовиком. Утром пришла дорожная бригада; мы нашли следы пумы повсюду: на крыльце, на скамье-качалке и по всему участку до самого ручья.

После того случая я постоянно слышал, как скрипит кресло-качалка и кто-то ходит по веранде, но следов больше не находил. Притом что там всегда грязно, отсутствие отпечатков – это очень странно. За мной и раньше следили пумы, но такой жути, как в тех лесах, я не чувствовал никогда.

mingsaints: Я не рейнджер, но я заядлый альпинист здесь, на Филиппинах. Как-то раз наша группа отправилась в ночной поход на гору в Центральном Лусоне. Естественно, мы выбрали тропу полегче (северный пик), так как с нами были новички. Около 4 утра свернули лагерь и начали спуск. Примерно через час заметили, что постоянно проходим мимо одного и того же поваленного дерева и того же валуна. Тропа была прямой, и многие из нас бывали здесь раньше, но по какой-то причине мы ходили кругами. Один из наиболее суеверных участников заставил всех встать в круг, прочитать молитву и оставить подношение в виде еды. Только после этого мы смогли завершить спуск.

У меня полно историй о жутких вещах в горах, так что спрашивайте.

UPD: Поскольку многие просили еще историй, вот они:

• Дело было в 2015 году, когда я отправился в однодневный поход на гору Г.Б. на юге Лусона. За неделю до этого я был там же с другом. Поскольку тропа довольно простая, мы решили не нанимать проводника. И вот – я в ночном походе, веду за собой пятерых коллег. Так как дорогу знал только я, я и был лидером группы. Спустя час пути мы услышали отчетливое «псст, псст, псст». Огляделись, думая, что это кто-то из местных (кое-где тропа проходила мимо хижин). Вскоре звук прекратился, и мы об этом забыли. А потом вышли на узкий участок тропы, зажатый между неглубокими обрывами. Как ведущий, я был полностью сосредоточен на дороге и не замечал, что коллеги отстали, пока один из них не спросил: «Эй, может посветишь прямо перед собой?» Я лишь остановился и подождал остальных. Позже, в лагере я спросил коллегу, зачем он это сказал. «Ну, – прошептал он, – ты шел так быстро, что я подумал, ты не заметил ребенка, стоящего прямо перед тобой».
• Мы с двумя друзьями возвращались с вершины горы Б. (тоже на юге Лусона), когда к нам подошел ребенок и спросил, может ли он проводить нас всего за 5 песо. На нем была синяя клетчатая рубашка и белые брюки. Он выглядел безупречно: одежда отутюжена, прическа в полном порядке. Мы знали тропу наизусть, поэтому отказывались. Но в конце концов согласились, решив, что он все равно пойдет за нами. Когда мы тронулись, ребенок вдруг остановился. Я окликнул его, но безуспешно: он просто стоял на месте. Мои спутники были очень напуганы. Тогда я сказал: «Ладно, стой там, если хочешь, но своих пяти песо не получишь!», и мы ушли. Позже я рассказал об этом другим альпинистам, и они предположили, что это, вероятно, был сын одного из гидов.
• Это очень популярная городская легенда о горе С., которую еще называют Дьявольской горой. Она повествует о паре, отправившейся в поход в полночь. Они заблудились, случайно свернув на необычную тропу. Несмотря на штормовую погоду и нулевую видимость, они продолжили путь. Дойдя до развилки, они свернули налево, хотя нужно было направо. Левая тропа была опасной, и они так и не добрались до лагеря. По словам местных, их не нашли до сих пор.
• Эта история связана с предыдущей и тоже произошла на горе С.: группа туристов с проводником шла по редко используемой тропе. По пути они миновали небольшую деревню, где старейшины посоветовали им продолжить путь, но оставить единственную в группе девушку в деревне. Те вежливо отказались. На полпути гид заявил, что дальше не пойдет. Будучи опытными туристами, они заплатили ему и двинулись сами, пока не уперлись в развилку. Пока они спорили, куда идти, на них наткнулась пара и посоветовала идти налево. Группа последовала за ними, хотя стемнело и начался дождь. Внезапно все их фонари погасли одновременно – но они все равно пытались идти за парой. Когда дождь стих и фонари снова заработали, пары уже не было, а один из участников группы поскользнулся и чуть не упал со склона.

DKmann: Я был в Гилской пустыне. Наша колонна из отдыхающих и рыбаков ехала по грунтовке от Могойона к Сноу-Лейк, когда мы заметили лесного рейнджера – он припарковался у обочины и заглядывал в кювет. Оказалось, какой-то идиот пытался развернуться и не учел, что на рыхлой породе тормозить тяжело: машина улетела с края и села на брюхо.

До ближайшего «официального кемпинга» были мили пути. Начало весны, ночи стоят чертовски холодные. Мы подогнали джип с лебедкой и начали вытягивать бедолагу. В этот момент с холма спускается белый парень в фиолетовом бархатном спортивном костюме. В руках палка, на поясе сумка, и этот костюм – больше ничего. Блондин, довольно тощий. Подходит к нам и говорит, что он немец и отлично проводит время. Мы глаз не могли отвести от этого костюма – настоящий сутенерский прикид.

Рейнджер сразу напрягся. Стал расспрашивать, где тот остановился и откуда пришел. Было около девяти утра, и чтобы оказаться в этой точке, парню пришлось бы идти пешком несколько часов. Немец только глупо улыбался и на все вопросы махал рукой в сторону другой горы.

Нам было смешно, но возник вопрос: как он выживает без воды и еды? На высоте полторы тысячи метров солнце палит нещадно, даже если на градуснике минусовая температура. Немец отказался от воды и любой другой помощи, просто перешел дорогу и скрылся в лесу. Рейнджер сказал, что не может его удерживать, раз тот выглядит адекватным. Пообещал позже проверить стоянки в той стороне.

Мы добрались до Сноу-Лейк и принялись выпивать, ну, чтобы рыба лучше ловилась… Вечером заглянул тот самый рейнджер и сообщил, что ни в одном лагере этого типа не видели. Он связывался по рации с коллегами – никто не сообщал о брошенных стоянках или пропавших туристах, и уж точно никто не встречал немца в фиолетовом бархатном костюме.

На следующий день тот рейнджер сдал смену, и его сменщик зашел проверить показания. Мы заверили его, что все так и было. Больше о том немце мы не слышали, но история вышла запоминающаяся.

toogonetoofast: Я не рейнджер, но мой дядя им был. Он всегда рассказывал историю о временах своей работы в Монтане. Он работал милях в десяти от города, то есть в глубоком лесу. Дядя вспоминал, как выехал на квадроцикле на вершину высокого холма, с которого открывался вид на долину. Среди деревьев была поляна, которую он разглядывал в бинокль. И увидел там пожилую женщину (лет 60 с лишним) в черном, окруженную шестью или восемью волками.

До нее было большое расстояние, но он начал кричать, сигналить и на всей скорости рванул вниз. Когда он добрался до поляны, там никого не было. Ни волков, ни женщины. Только серебряное кольцо с черным камнем посередине. Оно у него до сих пор!

throwaway8242930: У меня таких историй много, но поделюсь любимой.

Я работаю рейнджером в Лесной службе США почти пятнадцать лет, а это случилось года через три после начала службы. Нам начали поступать звонки о волке-одиночке в ошейнике, который крутился возле стоянок. Странно, ведь волки в тех краях – редкость, но поработав достаточно долго, понимаешь, что возможно все. К счастью, о агрессивном поведении не сообщали.

Я выехал со станции около полудня проверить места. Бродил часа три, пока не присел попить воды. Перекусил, собрался идти дальше, и тут в двадцати футах от меня, у кромки леса, показался он. Зверь выглядел дружелюбным, на шее ошейник – я свистнул, и он подошел. Вблизи стало ясно, что это не волк. Крупный, темный, но строение тела совсем другое. Хотя издалека спутать можно.

Я доложил по рации, что нашел собаку, но стоило мне сказать, что я ее забираю, как пес убежал. Словно заигрывал, проверяя, как долго я смогу за ним бежать – типичное собачье поведение. Я последовал за ним. Клянусь, эта игра в догонялки длилась минут пять, и мы все время бежали через лес. (Пожалуйста, не бегайте по лесу, если только досконально его не знаете). Наконец пес замедлился у ручья и начал кружить на одном месте среди камней. Я подошел ближе – сначала ничего не заметил, а потом увидел: кости, почти скрытые зарослями. Сразу вызвал группу для сбора останков. А когда вспомнил о псе, тот куда-то подевался. Тогда это было не в приоритете. Пес был мирный, я решил, что найдем его позже.

Останки опознали: подросток, причина смерти – самоубийство. Он числился пропавшим в этом районе еще до того, как я стал рейнджером, и надежды найти его уже не было.

Я говорил с его матерью по телефону. Она спросила, как я нашел ее сына. Я упомянул черную собаку. Наступила пауза, я подумал, что сказал что-то не то. Но когда я описал собаку, она тихо объяснила: ее сын впал в глубокую депрессию после смерти лучшего друга – того самого пса, который и привел меня к нему.

Остаток дня я провел в оцепенении. До сих пор до конца не верю, но я знаю, что это случилось.

DesertMermaid97: Не моя история, а отца-рейнджера. Как-то раз он был в лесу с напарником, им пришлось заночевать на полпути. Ночью они услышали шаги вокруг палатки, причем шагало много людей. А потом не меньше двадцати голосов разом закричали: «Убирайтесь!». Разумеется, они немедленно уехали и доложили об этом. На следующее утро полиция обыскала место и нашла четырех освежеванных животных, прибитых к деревьям вокруг их стоянки.

~

Хочешь погрузиться еще глубже? Читай оригинальный пост

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Я был безработным ровно восемь месяцев и двенадцать дней, когда во входящих появилось это письмо. На банковском счету – беспросветный минус, на кухонном столе – стопка уведомлений о выселении, а мой рацион состоял из пустой порции риса, коробку которого приходилось растягивать на неделю. Отчаяние меняет восприятие риска. Когда терять абсолютно нечего, тревожные звоночки кажутся не более чем праздничными флажками на ветру.

Предложение поступило от элитной юридической фирмы, занимавшей огромный небоскреб из черного стекла в центре города. Неделю назад я откликнулся на заурядную вакансию оператора данных через какой-то сайт-агрегатор и напрочь забыл об этом, пока со мной не связались, чтобы назначить собеседование на полночь. Натянув единственный чистый костюм, я сел на ночной автобус. Когда прибыл, здание было совершенно пустым. Молчаливый охранник проверил документы и указал на служебный лифт, который ходил только вниз.

Интервью проходило не в отполированном до блеска зале заседаний с махагоновыми столами и кожаными креслами, а в бетонном подвале без окон, залитом резким, гудящим светом люминесцентных ламп. Человек, проводивший собеседование, был в дорогом сшитом на заказ костюме, который выглядел совершенно неуместно в этой стерильной пыльной дыре. О моем прошлом опыте он почти не спрашивал. Его интересовала личная жизнь: живу ли я один, есть ли поблизости близкие родственники и насколько хорошо я переношу полную изоляцию. Я отвечал честно: я абсолютно одинок и отчаянно нуждаюсь в стабильном доходе.

Работу мне предложили немедленно. Озвученная зарплата ошеломляла – за месяц я бы получил больше, чем за три предыдущих года вместе взятых. Должность называлась «техник по утилизации архивов», смена с полуночи до восьми утра. Единственная обязанность – управлять промышленным шредером размером с комнату, уничтожая старые судебные дела и секретные корпоративные документы.

Я согласился не раздумывая. За такие деньги я бы согласился подметать токсичные отходы.

Мужчина кивнул, вручил мне тяжелую латунную ключ-карту и подвел к большому стенду на бетонной стене рядом с машиной. На пробковой доске висел единственный лист ламинированной бумаги.

– Это инструкции по эксплуатации, – произнес он бесцветным, лишенным эмоций голосом. – Прочтите внимательно. Следуйте им неукоснительно. Я вернусь в восемь утра, чтобы сменить вас.

Он развернулся и ушел к лифту. Тяжелые металлические двери сдвинулись, лифт загудел, поднимаясь вверх, и я остался в полном одиночестве в гулком подвале.

Я подошел к стенду. Ожидал увидеть стандартные предупреждения по технике безопасности: не совать пальцы в шестерни, носить защитные очки. Вместо этого на листе было напечатано всего четыре предложения.

Правило № 1: Не читайте содержимое красных папок.

Правило № 2: Если шредер заклинит и из него начнет сочиться красная вязкая жидкость, отключите его от сети и стойте лицом к углу, пока гул не прекратится.

Правило № 3: Если в куче документов вы найдете свою фотографию, немедленно уничтожьте ее, не разрывая с ней зрительного контакта.

Правило № 4: Если в три часа ночи вы услышите стук в тяжелые стальные двери лифта, не впускайте того, кто стучит.

Я долго стоял, уставившись в бумагу. Правила были лишены всякой логики. Это походило на розыгрыш, на ритуал посвящения, которым старожилы пугают новичков в ночную смену. Я решил, что руководство просто проверяет мою исполнительность и готовность следовать приказам без лишних вопросов. Элитные корпорации славятся своей эксцентричной паранойей в вопросах безопасности. Что ж, я просто буду делать то, за что мне платят: скармливать бумагу машине и ждать чека.

Я осмотрел шредер. Массивная махина занимала центр помещения. Широкая резиновая лента конвейера уходила вверх, в тяжелый стальной бункер, где ряды острых как бритва металлических валов были готовы превратить что угодно в микроскопическое конфетти. Рядом с машиной до самого потолка высились десятки картонных коробок, доверху набитых бумагами.

Я нажал большую зеленую кнопку на панели управления. Машина взревела. Звук был оглушительным – глубокий механический скрежет вибрировал в бетонном полу и отдавался в зубах.

Подтащив первую коробку к конвейеру, я принялся хватать папки горстями. Я бросал их на движущуюся ленту и смотрел, как они ползут вверх, прежде чем исчезнуть в стальном нутре. Зубья подхватывали бумагу с громким хрустом разрывая папки. Машина пожирала документы без усилий, выплевывая струю мелкой белой пыли в огромный прозрачный пластиковый мешок, прикрепленный к вентиляционному отверстию..

Работа была бездумной и монотонной. Первые несколько часов руки действовали автоматически: схватить, бросить, потянуться за следующей порцией. Изоляция подвала давила на барабанные перепонки под рев мотора. Люминесцентные лампы мерно жужжали. В воздухе стоял тяжелый запах бумажной пыли, горячего металла и горький аромат машинного масла.

Я опустошал четырнадцатую коробку, когда заметил первую аномалию.

Среди стандартных бежевых папок лежала одна ярко-красная. Плотный картон был абсолютно чистым – ни этикеток, ни штрих-кодов, ни пометок.

Я вспомнил первое правило. Крепко схватив папку, собирался швырнуть ее на ленту, не открывая. Ладони, покрытые слоем пыли не удержали, и папка выскользнула из пальцев. Она ударилась о край бункера и плашмя упала на бетон у моих ног.

От удара папка раскрылась. Стопка листов вылетела наружу, веером рассыпавшись по пыльному полу.

Я опустился на колени, чтобы собрать их, твердо решив запихнуть все обратно, не читая. Но шрифт на верхней странице был необычайно крупным, и глаза инстинктивно выхватили слова прежде, чем я успел отвернуться.

Документ напоминал детальный протокол вскрытия или анализ места преступления. Холодный, профессиональный язык описывал нечто невозможное. Речь шла об убийстве, где жертву полностью выпотрошили, заменив внутренние органы плотно спрессованным пеплом.

Ниже был подробный, нарисованный от руки чертеж существа, попиравшего все законы биологии. Иллюстрация изображала зыбкую, туманную форму, состоящую из густого переплетения линий. Подпись гласила, что это призрачная сущность, существующая исключительно в двухмерном пространстве. Она охотится, прикрепляясь к теням людей. Текст предписывал строгий протокол содержания: “любой, кто заметит тень, должен поддерживать с ней непрерывный зрительный контакт, иначе она оторвется от поверхности и пожрет физическое тело наблюдателя.”

Я торопливо собрал бумаги, запихивая их обратно в красную папку. Встал и отряхнул пыль с колен. Сердце забилось чуть быстрее, но рациональный ум тут же состряпал объяснение. Юридические фирмы ведут самые разные дела об интеллектуальной собственности. Наверняка они представляют интересы крупной киностудии, разработчика видеоигр или автора хорроров, втянутого в иск об авторских правах. Эти файлы просто описание игровой вселенной, черновики сценария или концепт-арты, которые нужно надежно уничтожить. Мне даже стало неловко, что выдуманная история о монстре напугала меня посреди пустого подвала.

Я забросил красную папку на конвейер. Она поползла вверх, достигла края и рухнула в пасть к вращающимся стальным лезвиям.

Машина тут же издала жуткий, скрежещущий визг. Тяжелые металлические валы резко, с силой остановились, отчего по бетонному полу прошла мощная дрожь. Конвейер замер. Оглушительный рев шредера мгновенно сменился низким, натужным электрическим гулом – мотор боролся с мощным препятствием.

Я отступил, не сводя глаз с бункера. Густая темно-красная жидкость начала сочиться вверх прямо из-под замерших лезвий.

Жидкость была тягучей и вязкой и обильно заливала заклинившие шестерни. Это не было похоже ни на гидравлическое масло, ни на чернила для принтера. Насыщенный темный цвет и тяжелая консистенция заставили мой желудок сжаться.

В мозгу вспыхнуло второе правило. 

Если шредер заклинит и из него начнет сочиться красная вязкая жидкость, отключите его от сети и стойте лицом к углу, пока гул не прекратится.

Я посмотрел на тяжелый черный шнур в промышленной розетке. Посмотрел на темный угол бетонного зала за спиной. А потом подумал о своем банковском счете. О стопке уведомлений на кухонном столе. Меня только что наняли на работу с астрономической зарплатой, и в первые же четыре часа я умудрился сломать оборудование стоимостью в сотни тысяч долларов. Если я выключу машину и встану в угол, как наказанный ребенок, утром придет супервайзер, увидит сломанный шредер и тут же меня уволит. К полудню я снова окажусь на улице.

Я решил, что не могу позволить себе следовать странному, эксцентричному правилу. Нужно устранить засор, запустить машину и вытереть эту жижу, пока никто не узнал.

Я подошел к краю стального бункера и заглянул внутрь. Красную папку изжевало в клочья, но под обрывками картона я увидел истинную причину поломки. Плотная стопка тяжелой глянцевой фотобумаги намертво застряла между главными валами, не давая им вращаться.

Осторожно опустив руку в бункер и стараясь не задеть острые края лезвий, я ухватился за край пачки фотографий. Я сильно потянул, раскачивая глянец из стороны в сторону, пока он не выскользнул из зубьев.

Вытащив пачку, я подставил ее под резкий свет ламп. Большим пальцем стер мазок красной жижи с верхнего снимка.

Я взглянул на изображение, и по телу разлился глубокий, парализующий холод.

На фото маленький мальчик стоял посреди небольшой, захламленной спальни. В руках он сжимал игрушечного динозавра и лучезарно улыбался в камеру. Комната была мне до боли знакома. Плакаты на стенах, узорчатое постельное белье, специфическая форма оконной рамы. Моя детская спальня. Мальчик на снимке – это я, лет семи.

Я смотрел на свою фотографию, которую никогда раньше не видел.

Мой взгляд скользнул с улыбающегося лица вглубь кадра. Комнату освещала вспышка, отбрасывая четкую темную тень на крашеный гипсокартон за спиной моего маленького «я».

Эта тень не принадлежала семилетнему мальчику.

Тень на стене была огромной и деформированной. Длинные многосуставчатые конечности тянулись через весь потолок, а голова распадалась надвое зазубренной беззубой пастью. Это была в точности та сущность, что изображалась на схемах из красной папки.

Руки задрожали. Я перелистнул снимок.

Фото с выпускного в старшей школе. Я на футбольном поле в синей мантии и шапочке. Тень, растянувшаяся по траве за мной, была массивной, ее длинные призрачные пальцы обвивали лодыжки других учеников, стоявших рядом.

Следующее фото. Снято всего пару месяцев назад: я сижу один на своей тесной кухне, выгляжу изможденным. Уродливая тень была уже не только на стене. Она разрасталась, пожирая края фотографии, ее темная масса медленно ползла к моему физическому телу на снимке.

Я стоял в холодном подвале без окон со стопкой невозможных фотографий, с ужасом осознавая, что попал в ловушку парадокса.

Третье правило гласило: если найдешь свою фотографию, немедленно уничтожь ее, не разрывая зрительного контакта.

Мне нужно было скормить снимки лезвиям прямо сейчас. Но шредер заклинило, он стоял. Чтобы починить его, я должен был выполнить второе правило: выключить питание, отвернуться от машины и встать лицом в угол.

Я не мог исполнить третье правило, потому что нарушил второе.

Я уставился на верхнее фото со своей детской комнатой. На моих глазах темные чернила, из которых состояло теневое существо, начали шевелиться. Сначала едва заметно, легкой рябью по пигменту. Затем двухмерная тень повернула свою уродливую голову независимо от застывшего изображения маленького меня. Безликая зазубренная пасть развернулась, глядя на меня прямо сквозь глянец бумаги.

Сущность двигалась внутри плоского пространства снимка.

Одновременно с этим натужный гул мотора изменился. Жужжание стало глубже, перейдя в тяжелый ритмичный стук, вибрирующий в подошвах моих ботинок. Это звучало как бешеное сердцебиение, эхом отдающееся из стального чрева машины.

Красная жижа в бункере начала источать невыносимый запах – едкий дух сырой меди с металлическим ароматом озона. Жидкость закипела, переливаясь через край и выплескиваясь на пол. Пятна на бетоне начали вытягиваться вопреки гравитации, расползаясь, как пульсирующие вены, медленно подбираясь к носкам моих рабочих сапог.

Свет в комнате вдруг изменился. Единственная лампа прямо над моей головой начала яростно мигать.

С каждой вспышкой тьмы моя собственная тень на стене меняла форму. Человеческий силуэт вырос. Руки удлинились в невозможные паучьи конечности. Голова раскололась.

Моя реальная тень повторяла облик монстра с фотографий.

Я вспомнил протокол из красной папки: поддерживать непрерывный зрительный контакт, иначе она оторвется от поверхности и пожрет вас. Третье правило требовало того же: уничтожить снимки, не разрывая контакта.

Нужно запустить шредер. Нужно прочистить валы, не спуская глаз с извивающегося существа на фото в моей левой руке.

Я подошел ближе к массивной стальной машине. Подняв стопку фотографий до уровня глаз, пристально смотрел на зазубренную, призрачную фигуру, искажавшуюся внутри глянцевой бумаги снимка детской спальни. Глаза горели от напряжения – нельзя было даже моргнуть.

Правая рука вслепую опустилась в бункер заклинившего шредера.

Пальцы погрузились в плотную горячую жидкость. Она обжигала кожу, казалась густой и тяжелой. Ощущение было таким, будто рука погружена в груду живой, пульсирующей ткани.

Стиснув зубы и игнорируя дискомфорт, пришлось на ощупь искать причину засора среди стальных валов. И полагаться только на периферийное зрение, чтобы рука не соскользнула на режущие кромки лезвий.

Пот катился по лбу, застилая глаза. Гул мотора становился громче и быстрее, вторя паническому ритму сердца. Темные потоки жидкости на полу начали обволакивать подошвы ботинок, плотно сжимая щиколотки.

Пальцы наткнулись на твердый, плотный предмет, застрявший глубоко между двумя главными цилиндрами. Объект был гладким и невероятно твердым.

Крепко обхватив его  и упершись ботинками в край стального бункера, я тянул вверх изо всех сил.

Затор сдвинулся с резким скрежетом и внезапно выскочил из шестеренок. Рука дернулась вверх, отбрасывая твердый предмет в сторону на бетонный пол.

Промышленный шредер мгновенно ожил с оглушительным металлическим визгом. Тяжелые стальные барабаны бешено завращались, перемалывая остатки затора и выбрасывая в воздух мелкие брызги горячего красного тумана.

Внезапно вернувшийся оглушительный шум на долю секунды сбил концентрацию. Взгляд метнулся в сторону от фотографии.

Люминесцентная лампа над головой разбилась вдребезги, осыпав мои плечи дождем искр и стеклянной крошки. Комната погрузилась в густую тьму, едва подсвеченную красным сиянием панели управления.

Уродливая тень оторвалась от поверхности бетонной стены. Ее гнетущая тяжесть заполнила все помещение, сдавливая грудь так, что стало трудно дышать. Волна леденящего холода пробежала по моей коже, когда массивная зазубренная пасть опустилась с потолка.

Я резко опустил голову, заставляя себя снова посмотреть на стопку фотографий, которые держал в левой руке. Сосредоточил взгляд на движущихся очертаниях на глянцевой бумаге, отказываясь моргать, заставляя глаза оставаться открытыми, даже когда слезы боли и паники потекли по щекам.

Неукоснительно следуя правилу номер три, я вытянул левую руку вперед и запихнул всю стопку фотографий прямо во вращающиеся, ревущие лезвия измельчителя.

Стальные зубья мгновенно подхватили бумагу, затягивая ее в механизм с хищным хрустом.

В тот миг, когда лезвия коснулись первого снимка, тело пронзила резкая волна тошноты. Острая, ослепляющая боль вспыхнула в затылке, и мне показалось, что длинная, горячая игла вонзилась прямо в мозг. Я упал на колени на бетонный пол, схватившись обеими руками за голову, хватая ртом воздух, в то время как машина продолжала поглощать образы моего прошлого.

С каждой уничтоженной фотографией давящая тяжесть в комнате немного отступала. Резкий, пронзительный звук, похожий на скрежет металла и влажный треск разрываемого мяса, эхом разнесся по подвалу. Этот звук шел не от машины, а от тени, бившейся о стены.

Шредер затянул последний снимок, превращая бумагу в мелкую пыль.

Резкий звук оборвался. Остался лишь ровный механический гул. Боль в голове сменилась тупой пульсацией и постепенно затихла. Тошнота отступила. Дышать стало легче.

Я медленно открыл глаза и посмотрел на бетонную стену. Тень вернулась к нормальному состоянию – обычный человеческий силуэт, слабо освещенный красным светом панели управления. Опустил взгляд на свои ботинки. Струйки красной жидкости полностью высохли, превратившись в безвредный темно-серый тонер, который рассыпался, стоило пошевелить ногой. Я посмотрел на правую руку. Жгучая, пульсирующая красная перчатка исчезла, оставив на коже только безвредные, липкие красные чернила.

Тяжелое биение мотора выровнялось, превратившись в привычное механическое урчание. Конвейерная лента мерно двигалась.

Остаток ночи я просидел на холодном бетонном полу, тупо глядя на вращающиеся лопасти. Я не трогал больше коробки. Не двигался. Просто слушал жужжание машины и ждал, пока пройдут часы.

Ровно в восемь утра тяжелые двери лифта разошлись. В комнату вошел супервайзер в дорогом костюме с чашкой кофе в руке.

Он остановился в паре шагов, изучая взглядом бетонный пол. Заметил серый тонер у моих ботинок, осколки люминесцентной лампы и красные чернила на моей правой руке.

На лице его проступила медленная, искренняя улыбка.

– Хорошая работа, – произнес он, отхлебнув кофе. – Честно говоря, не думал, что вы переживете эту ночь. Текучка в полуночную смену просто невероятная.

Я медленно поднялся, ноги слегка подкашивались. Я смотрел на него, пытаясь осознать события прошедших часов.

– Что это за место? – спросил я хриплым и дрожащим голосом. – Что это за машина? Что это были за файлы?

Супервайзер подошел к панели управления и нажал красную кнопку, отключая ревущий шредер. Внезапно наступившая тишина оглушила.

– Мы юридическая фирма, – спокойно ответил он, прислонившись к стальному борту бункера. – Но мы не представляем интересы людей и не занимаемся обычным корпоративным правом. Мы защищаем базовую реальность. Наш мир постоянно пересекается с другими измерениями, полными сущностей, которые попирают биологическую логику и физические законы. Когда они просачиваются к нам и провоцируют инциденты, мы документируем события, изолируем аномалии и уничтожаем улики.

Он похлопал по толстому стальному корпусу промышленного шредера.

– Человеческая вера – мощный якорь, – пояснил он. – Если люди помнят об этих существах, если концепции пускают корни в коллективном сознании, сущности получают возможность проявляться здесь постоянно. Чтобы вытравить память из умов, мы используем эту машину. Уверен, вы уже заметили: это не просто механический измельчитель. Это изолированная, спроектированная структура, созданная для поглощения и стирания концептуальных якорей. Когда она уничтожает файл, знание о событии медленно вымывается из самой реальности.

Он посмотрел на меня, и улыбка сменилась серьезным, профессиональным выражением лица.

– Вы первый техник за последний год, кто пережил первую смену, – сказал он. – Предыдущий сотрудник нарушил четвертое правило. В три часа ночи он услышал стук в тяжелые стальные двери лифта и впустил того, кто стучал. Тело мы так и не нашли. Можете гордиться собой: вы успешно справились со сбоем. Будьте готовы. Сегодня вечером поступит огромная партия новых дел.

Я подошел к столику в углу и взял куртку. Вытер сухие чернила с руки бумажным полотенцем.

Направился к служебному лифту и нажал кнопку вызова. Я смирился с тем, что вернусь сюда в полночь. Смирился с тем, что мне нужны деньги. 

И что ради этой работы придется по частям скармливать остаток своей жизни ревущим лезвиям машины.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Мы с Дрю были женаты уже 2 года, когда он попал в аварию. Лобовое столкновение из-за пьяного водителя. Признан умершим на месте происшествия.

Это было в 2020 году. Горевать по нему во время пандемии, в полной изоляции, было самым тяжелым, что мне когда-либо приходилось вынести. Но я справилась с этим вместе со своими родителями и его мамой. И даже начала вновь ходить на свидания.

Но потом начали приходить сообщения.

Первое я получила, когда была на свидании в каком-то шикарном итальянском ресторане. Сообщение с номера Дрю. Оно было пустым. Как будто кто-то просто нажал на пробел и отправил.

Следующее я получила через несколько дней, вечером, когда лежала в кровати с книгой. В нем была только точка. «.»

Сначала я подумала, что это розыгрыш, как бы жестоко это ни было. Или, может быть, это было сделано из лучших побуждений, кем-то из старшего поколения. Может быть, они думали, что эти сообщения сделают меня счастливой. Но расспросив всех я не получила ответа. Приходила идея обратиться в полицию, но в смс не было ничего угрожающего. Просто странные сообщения со знаками препинания.

Может, это сбой, подумала я. Может, система случайно восстановила его номер и посылает мне кусочки какого-то кода.

Но у этих сообщений, похоже, была некая закономерность. Они часто приходили, когда я была на свидании или готовилась к нему. Казалось, что это не просто совпадение. Я пыталась убедить себя, что у меня паранойя, что все это простая случайность.

Однако по мере приближения годовщины смерти мужа сообщения стали приходить все чаще. С одного-двух в неделю они превратились в одно в день. «...» «.,.» »,,:» «,.......». Просто бессмысленная белиберда, каждый раз.

У меня уже начала развиваться непереносимость этих символов. Получив первое сообщения с расплакалась. Теперь же они просто раздражали меня.

Однако в годовщину смерти Дрю количество сообщений увеличилось в разы.

До полудня пришло пять.

После полудня - более пятнадцати. И по мере приближения времени его смерти - 9:11 вечера - они приходили все чаще и чаще.

Это не могло быть простым совпадением.

Кто-то издевается надо мной.

Приехав в полицейский участок, я рассказала свою ситуацию. Мне сказали, что смогут отследить, откуда приходили сообщения, но им понадобится время, чтобы связаться с сотовой компанией.

– Скорее всего, это просто мошенники, - сказал офицер. - Сейчас масса мошенников, учитывая, как плохо обстоят дела с экономикой...

– Но они не пытаются ничего от меня получить. И сегодня они пишут мне гораздо чаще, чем в любой другой день. Сегодня, в день, когда умер мой муж.

– Сожалею о вашей утрате, - отстраненно сказал офицер. - Мы свяжемся с вами, когда узнаем что-нибудь еще. Хорошо?

Что же мне оставалось делать?

Вернувшись домой, я приступила к традиции, которую соблюдала каждый год. В семь часов я поставила его любимый фильм «Персонаж» и открыла бутылку вина. Похлопав по сиденью рядом с собой, я жестом пригласила его сесть, как будто он был где-то рядом.

Мне нравилось разговаривать с мужем. Представлять, что Дрю действительно сидит рядом со мной.

– Мэгги Джилленхол такая милая, - сказала я пустому месту. - Я бы точно с ней встречалась, если бы не была замужем за тобой. И если бы, знаешь, она не была кинозвездой.

– Уилл Феррелл такой молодой в этом фильме. Будто ребенок.

– Хаха, он такой неловкий. Она его просто ненавидит.

Телефон пиликнул.

«...;»

Я нахмурилась и решила снова позвонить в полицейский участок. Мне сказали, что у них нет никаких новостей.

– Я скучаю по тебе, - сказала я, посмотрев на пустое место рядом и глубоко вздохнув. - Я так по тебе скучаю.

Взглянув на телефон, я ждала, что он завибрирует. Какая-то часть меня желала, чтобы это произошло, словно он слышал меня.

А что, если эти сообщения действительно от Дрю?

Каким-то непостижимым образом?

Вспомнился эпизод из «Сумеречной зоны». Где старушке продолжают звонить, а потом находят поваленный телефонный столб, провода которого свисают над могилой ее мужа. Было ли это что-то вроде эквивалента из 2000-х годов? Неужели жуткое электромагнитное поле призрака заглушило сотовую связь?

Но телефон молчал. Конечно, нет. Это не его призрак пытался связаться со мной. Это кто-то издевался, кто-то играл в какую-то дурацкую игру.

Единственный ответ, который я могла получить - это ответ из полиции.

Встав, я наполнила бокал вином. Но руки тряслись. Пытаясь поставить бутылку обратно на стойку, я уронила ее...

Раздался звон.

Стеклянная бутылка разлетелась на тысячу острых осколков. Вино «Мерло», как кровь, растеклось по полу.

– Черт, - прошептала я. Борясь со слезами, я взяла мусорный пакет и наклонилась, чтобы собрать осколки… - Ай!

Осколок, который я подняла, вонзился прямо в большой палец. Никогда не убирайте разбитое стекло, когда вы пьяны и плачете, подумала я. Ругаясь, я встала и сунула большой палец под кран, окрасив воду в красный цвет.

Дилинь.

Обернувшись, я посмотрела на телефон, лежащий на подлокотнике дивана.

Выключила кран.

Подошла к нему.

Сердце упало в пятки, когда я увидела сообщение.

«: )»

Не глупый текст.

Не строка бессмыслицы.

А гребаный смайлик.

После того как я только что порезалась.

И не какой-нибудь смайлик.

Двоеточие, потом пробел, потом скобка - именно так Дрю ставил свои смайлики. Он не хотел, чтобы автоисправление, Gchat или какая-нибудь другая программа превращала его в эмодзи или настоящий смайлик.

Кто-то наблюдает.

И они очень, очень хотят поиздеваться надо мной.

На цыпочках я подбежала к кухонному окну, обегая разбитое стекло. Задернула шторы над раковиной. Затем обежала весь дом, проверяя каждый замок.

– Мне кажется, они следят за мной, - прошептала я, позвонив в полицию.

– Что?

– Они прислали смайлик. Сразу после того, как я порезалась.

– Ладно... возможно, это просто совпадение...

– Они никогда раньше не присылали смайлики! И вообще ничего, кроме бессмыслицы!

– Хорошо, успокойтесь. Знаете что? Я сейчас же свяжусь с сотовой компанией. Я перезвоню вам минут через... двадцать. Хорошо?

– Хорошо.

Я взглянула на часы.

8:59 ВЕЧЕРА.

12 минут до смерти Дрю.

Я вернулась к дивану, кровь запеклась на бумажном полотенце, обернутом вокруг пальца. Телефон разрывался от сообщений. Дилинь. «.......» Дилинь. «..:;..:::» Дилинь.

– Заткнись, - прошипела я и посмотрела на пустое место рядом.

Фильм стоял на паузе, на экране застыл кадр, на котором Мэгги Джилленхол и Уилл Феррелл смотрят друг на друга.

Дилинь. Дилинь. Дилинь.

– ЗАТКНИСЬ!

21:07.

Дилинь-дилинь-дилинь-дилинь-дилинь.

Поднимаю телефон.

Одно слово было замешано среди бессмыслицы.

.....:::;;;...

БЕГИ

;;;,,,,,,,

......::::.....

БЕГИ

:::::::

....

БЕГИ

...::::;;;;;---

Дилиньдилиньдилиньдилиньдили...

Шквал сообщений прервал звонок из полицейского участка. Наконец-то.

– Алло? - спросила я, дрожащим голосом.

– Немедленно уходите. Сообщения приходят из вашего дома.

Вся кровь отхлынула от лица. Вскочив на ноги, я бросилась к входной двери.

Но сзади кто-то резко отдернул меня. Не справившись с инерцией я упала лицом на пол. Боль пронзила спину. Подняв голову, я моргнула... и обнаружила, что смотрю на мать Дрю.

– Шлюха, - прорычала она, брызгая слюной, после чего пнула меня в бок. - Ты думаешь, что можешь просто притвориться, что его не было, да? Как только он умрет, ты просто пойдешь дальше и снова начнешь встречаться с кем угодно?

– Уже... прошло... пять... лет… - выдохнула я.

– Ты ведь никогда не любила его по-настоящему, правда?! - закричала она.

Я попыталась подняться, но еще один удар ногой вернул меня обратно. Я закашлялась и капли крови полетели на ковер.

– Остановись… - прохрипела я.

– Ты ничтожество…

Дверь распахнулась. На пороге стоял офицер полиции.

***

У копов было достаточно улик, чтобы арестовать мать Дрю. Она следила за мной, преследовала, посылала бессмысленные сообщения, чтобы напугать. Записи с камер наблюдения в различных ресторанах и заведениях показали, что она следила за мной на нескольких свиданиях. Стерве даже не пришлось взламывать дом - Дрю дал ей запасной ключ, когда еще был жив.

Она восстановила старый номер мужа и все это время посылала мне смс, надеясь, что я испугаюсь и перестану ходить на свидания. Перестану двигаться вперед. Останусь с ней в ее коконе скорби.

Эта сволочь не видела всех тех ночей, когда я плакала, засыпая после тех свиданий. Хотела, чтобы рядом со мной был он, зная, что никто другой никогда не сравнится с Дрю.

Однако одна вещь осталась необъяснимой.

Полиция, конфисковав ее телефон, сказала, что она отправляла только символы и смайлики.

И никогда не отправляла сообщения со словом "БЕГИ".

Иногда я думаю, может быть, эти сообщения были от Дрю.

И он следил за мной, чтобы убедиться что я осталась жива.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.