Зову перекусить!

На работу прихожу на полчаса раньше других. Тихо, пусто.

Открываю кабинет, включаю компьютер, ставлю чайник и даю себе пять минут настроится на рабочий день.

Привет!

Сегодня проезжал с Плотниково Новосибирской области, увидел киоск. Но он был закрыт.

Кто-нибудь пробовал там чебуреки?

  Одно время я брала «халтуру» — соглашалась делать инъекции и внутривенные вливания (капельницы) на дому. Это сейчас имеется множество коммерческих медицинских организаций, которые оказывают большой спектр услуг: хочешь — капельницу, хочешь — уколы на дому делать будут. Главное, были бы деньги. А в нулевых годах все обстояло по-другому. Не знаю, как в других городах, но в нашем больница такие услуги не оказывала, коммерческих медицинских организаций не было, а найти медсестру, чтобы та согласилась делать инъекции на дому, было трудно. Делали, конечно, но «по знакомству».

 Однажды попросили меня поделать капельницы с питанием девушке со злокачественным заболеванием. Конечно, не бесплатно. Назову девушку Лена. Лене было на тот момент 23 года. После внутримышечной инъекции (какого именно препарата, не помню) в правой ягодичной области появилось злокачественное новообразование — саркома. Длительное лечение не имело успехов, заболевание прогрессировало. Пошли метастазы.

На момент нашего знакомства Лена уже не могла себя обслуживать — лежачая больная в подгузниках для взрослых. Обезболивающие препараты ставил старший брат, а вот внутривенные инъекции он делать не умел. Поэтому в доме появилась я. Дело в том, что девушка не могла есть. Тут же начиналась рвота. И мама вместе со старшим братом решили кормить ее внутривенно. Обсудили все с лечащим врачом. Он дал разрешение и выписал препараты для парентерального питания.

Я приходила к Лене домой, собирала систему, устанавливала венозный доступ. Минут пять-десять наблюдала за тем, как переносит инфузию препаратов больная, а затем уходила домой. Брат Лены потом все сам убирал. И вот это время, что я наблюдала за Леной, мы общались с ней и ее семьей. Мне рассказывали, как жили до болезни. Показывали фотографии Лены. На этих снимках была запечатлена молодая веселая девушка. Белокурые вьющиеся волосы, белая кожа, пухлые губки, ямочки на щеках. Всегда с улыбкой. Сейчас же передо мною лежал в постели скелет, обтянутый серого цвета кожей. От белокурых кудрей ничего не осталось. После лучевой терапии волосы все выпали, а затем вырос ирокез из черных жестких волос.

Мама вспоминала о прошлом, а Лена говорила о будущем. И вот это было самое тяжелое.

— Я ведь вылечусь? Я обязательно вылечусь! Я закончу колледж и пойду работать. Найду себе хорошего парня и выйду замуж. У нас будет дом и двое детей…

И так далее. А ты знаешь, что этого никогда не будет. И плакать хочется. Но ты улыбаешься и поддакиваешь. На протяжении недели я ходила и делала капельницы с питанием. А потом позвонил брат и сказал, что Лена умерла…

На похороны я не пошла. Тот год был тяжелым. За два дня до смерти Лены я побывала на очередных, двенадцатых за год, похоронах. Сил моих больше не было.

Больше я на такие «халтуры» не соглашалась. Даже не представляю, как люди в хосписах работают. Такая боль.

Встряхнитесь, потянитесь и повторяйте за тренером!*

*но на жёрдочку не вставайте, это безопасно только для профессиональных акробатов и среднестатистических обезьян.

Хотя вроде и не интересно. Да и шарики сдувшиеся не меньше бомжа отталкивают от заведения

 Есть в нашем городе, как и во многих других городах нашей страны, Центр социальной помощи семье и детям. Туда попадают дети и подростки, попавшие в трудные жизненные ситуации. Чаще всего там временно прибывают те дети, чьих родителей лишили или собираются лишить родительских прав. Либо дети, оставшиеся без попечения родителей — это когда родители умерли, пропали без вести либо сидят в тюрьме. Находятся дети там до тех пор, пока не решится их дальнейшая судьба. Иногда детей берут под опеку другие родственники, иногда отправляют в детский дом, гораздо реже дети возвращаются в семью к родителям.

Назову центр, находящийся в нашем городе, «Надежда». В Центре, кроме воспитателей, нянечек, медика, работают и психологи. Я даже не знала, что они там есть, пока не пообщалась с одной. Но встретились мы не в «Надежде», а на улице. И встречу эту нельзя было назвать приятной.

Однажды летним днем дали мне вызов — на улице девочка тринадцати лет ведет себя неадекватно. Вызывала сотрудник центра «Надежда». Женщина сообщила, что девочка «находится в психозе, угрожает убить малолетнего брата и покончить жизнь самоубийством. Ее надо в психбольницу увезти». Причем, как выяснила диспетчер, девочка на учете у психиатра не состоит. У меня уже тогда возникала мысль, что, скорее всего, имеет место не психоз, а истерика. Я взяла карту вызова и поехала.

Приехав на указанное место, я увидела такую картину: возле металлического забора стоит полная женщина, упираясь руками в забор. Между рук женщины, прижавшись спиной к ограде, стоит заплаканная девочка. Рядом с ними стоят женщина и мужчина лет 25-30. Неподалеку на велосипеде катается мальчик лет 7-8, а пожилая женщина его зовет:

— Едь сюда! На дорогу не выезжай.

Выхожу из машины и начинаю выяснять обстоятельства. Скорую вызывали к девочке. Назову ее Аня. Аня сирота. Полная женщина — ее тетя. Пожилая женщина — ее бабушка и опекун. Молодая женщина никак не представилась, а молодой человек ни слова не проронил за все время моего общения с этими людьми. Мальчик, брат девочки, ел мороженое и катался на велике по кругу. Первой начала говорить молодая женщина, и очень напористо так:

— Ее надо увезти в психбольницу. У девочки психоз! Она собралась покончить жизнь самоубийством и убить своего брата! Забирайте и везите!

Видела я психозы, но такие, чтобы человек спокойно стоял, уставившись в землю, — ни разу. На мои попытки поговорить Аня не реагировала — стояла и молчала. Тетя ее рассказала, что увидела Аню, гуляющую по улице. Захотела поговорить с ней и окликнула. Аня попыталась убежать от тети, но тетя оказалась проворнее и догнала ее. Тетя решила, что девочка должна пойти домой, но Аня отказалась. Тогда тетя позвонила бабушке. Бабушка позвонила в центр «Надежда» и прибежала сюда вместе с внуком. А скорую она не вызывала. И тут же тетя начала уговаривать Аню:

— Может, пойдешь домой?

Аня упрямо мотает головой, глотая слезы, но рта не открывает. Я пытаюсь пообщаться с девочкой:

— Аня, давай поговорим.

— Наговорилась уже. Хватит!

Девочка явно не хотела идти на контакт, но, может, причиной были окружающие ее? И я позвала Аню в машину:

— Пойдем-ка в машину. Я осмотрю тебя и давление измеряю.

С видимой неохотой девочка прошла в автомобиль скорой. В машину попыталась сунуться тетя, но я ее не пустила, велела ждать на улице. В машине, после измерения давления, я сказала:

— Аня, мне надо решить, насколько ты адекватна. Когда вызывали скорую, сказали, что ты в психозе. Но я же вижу, что это неправда и на тебя наговаривают. Я хочу понять, что происходит.

И девочка рассказала, что у нее погибли родители, и в их смерти она винит брата (выяснять подробности я не стала). Из-за этого ей трудно находится рядом с ним. Дома каждый день скандалы — все орут друг на друга. Аня решила, что ей лучше жить в детском доме, поэтому обратилась в центр «Надежда». Но в «Надежде» ей отказали. Аня сказала, что уже три раза писала заявление в опеку с этой просьбой. И ей вновь отказали, правда, поставили семью «на особый учет». А сегодня она пошла гулять с девочками, но увидела тетю.

— Тетя обязательно домой загонит, а ведь всего-то пять часов, и уроки учить не надо!

Аня решила спрятаться от тети, но тетя ее догнала и позвонила к бабушке. Суицидального настроя у девочки я не увидела. Аня сказала, что жить она хочет, но отдельно от брата. Рядом с ним ей его убить хочется и «самой убиться». Я сделала вывод, что тут нужен не психиатр, а психолог. О чем и сообщила женщинам:

— Девочке бы с психологом поговорить, а не в психушку ехать.

— Она разговаривать с психологом не хочет! — заявила молодая женщина.

— Тогда ей нужен другой психолог, — ответила я.

— А я и есть другой психолог! — воскликнула дама.

— Мне очень жаль, что вы не можете найти общий язык с ребенком. Но это не повод ехать в психбольницу. Поедем в детское отделение потому, что вызов был сделан на улицу. И только поэтому. Ребенок не нуждается в госпитализации.

В больницу Аню я отвезла в сопровождении бабушки. Психолог поехала вместе с молодым человеком на его машине. С братом осталась тетя. В детском отделении педиатр сказал, что все понял.

— Поезжайте. Разберемся дальше сами.

Девочку после осмотра педиатр отправил домой. Надеюсь, что у Ани все сложилось хорошо.

После этого вызова меня еще долго не оставляло возмущение. Честно говоря, меня до сих пор бомбит от воспоминаний. Девушка-психолог работает не просто в школе, где эта должность носит, скорее, номинальный характер. Она работает в месте, где дети остро нуждаются в психологической помощи. В подобных местах у детей израненные души, которые очень трудно залечить. И тут такой «психолог», с которым не хочет разговаривать подросток. Просто не хочет? Или психолог не в состоянии выполнять свою работу, и именно поэтому ребенка «надо увезти в психбольницу»? И если подросток уж такой трудный и не хочет ни с кем разговаривать, почему со мной-то она разговорилась? Может, все же дело не в девочке?

А низкая зарплата психологов — не оправдание. «У социальных психологов маленькая зарплата, поэтому они не справляются со своими обязанностями» — звучит так же нелепо, как «у медсестер низкая зарплата, поэтому они не умеют делать инъекции. Особенно внутривенные».