Следак поднял на меня глаза, видимо, пытаясь понять
мои истинные намерения. «Да нет, малыш, ты еще мал для такого мгновенного
сканирования», — подумал я.
— После допроса я покажу вам показания.
— Хорошо. Допрос можете, в принципе, с оперского
объяснения перекатать.
— Зачем? Вдруг они выбили его из вас? — флегматично сказал он.
— Так и было. — Сука, даже голову не поднял! — Только не выбили ничего.
— Ну, тогда поехали.
Почти дословно я пересказал объяснение. Он не спеша
записывал, почти не задавая вопросов. Всем своим видом давая мне понять: он не
верит ни единому моему слову.
— Так. Вот здесь напишите: «С моих слов записано верно. Мною прочитано». Число
и подпись.
Я написал. Он забрал документ и протянул мне листок с
показаниями матери. Та со слов девочки рассказывала о происшедшем. Итак:
девочка шла из магазина, за ней в парадную зашел мужчина, которого сначала она
заметила во дворе; схватил сзади, закрыл рот рукой и провел рукой между ног.
Девочка закричала, бабушка открыла дверь и увидела убегающего из парадной
мужчину. Сильно.
— Сильная хрень! Ничего себе обвинение. Расстрел,
наверное, за такую ерунду? — бравировал я, не складывая из этого бреда внятную
картину, относящуюся ко мне — такой ахинеей мне тогда это показалось.
Рома снова поднял на меня глаза «со смыслом».
— Ну, расстрел — не расстрел, а уехать ты можешь надолго.
От «тыканья» я разозлился.
— Статья до трех лет! Что вы мне лепите?!
— Ну... Времени еще много. Обвинение не окончательное.
— А-а-а. То есть труп может всплыть?
— Не иронизируй. Не в том положении.
Пиздец
как не идет тебе, задрот, этот холодный тон.
— Видите ли, я не впервые в этих стенах и прекрасно
знаю: ни черта вы мне сделать уже не в состоянии. Можете только информацию
мало-мало от меня собирать, что-то своё там конструировать, параллельно меня
запугивая. Все ваши методы я прекрасно знаю, да и вы, в силу возраста, не в
состоянии переиграть меня, — выдыхаю я, надеясь этой тирадой вывести его из
равновесия. Может, это чем-то поможет — тюремная психологическая тактика.
Он поднимает глаза от бумаг, коротко смотрит мне в
глаза и, прочитав там что-то, отводит взгляд в сторону.
— Что дальше?
— В каком плане?
— Какие следственные действия ожидаются? — продолжаю я бравую атаку,
представляя себя хозяином положения.
— Вас оповестят, — равнодушным тоном отвечает следак, начиная собирать бумаги.
Сейчас он уйдет, меня выведут в коридор следственных
кабинетов, где я проведу минут сорок, потом отведут в камеру — и снова
замкнутое затхлое пространство.
— Что, сказать сложно? Тайна, блин, государственная?
Рома поджимает губы, типа «нет, не государственная», делает паузу и произносит:
— Очная ставка будет с мамой и бабушкой.
— То есть вы не доверяете их показаниям? — радостно спрашиваю я.
— Нет. Просто они кардинально различаются, поэтому необходимо сделать очную
ставку, — так же спокойно и равнодушно отвечает следак.
— Ладно, до встречи, — говорит он, выходя в коридор, и уходит, не глядя на
меня.
Ощущение использованного гондона. Меня запирают в
«стакан» и оставляют ждать мента, водящего туда-сюда. Некоторые стоят вне этого
сраного помещения «ноль пять на пять». Я и еще один черт — за решеткой. Те,
которые вне — спокойно ходят по кабинетам, общаются, курят... Плюнув на это, я
открываю «собачку» замка и выхожу наружу. Окружающие посмотрели с уважением.
Другой остался в клетке и, боясь наказания, сам захлопывает дверь.
Наконец меня отводят в камеру.
— Ну, че?
Я рассказываю про допрос, а сам думаю об опере, прошедшем мимо меня и, как мне
кажется, не случайно появившемся именно в это время. Обед. Поев, успокаиваюсь
и, только устроившись спать, подрываюсь в ужасе.
— Б…н! — гремит голос из кормушки. — Собирайся!
Твою мать! Это еще куда?! И почему сразу после допроса?! Куда ведут-то? Но
никто мне не может ответить на это. В хате почти все спят — посоветоваться не с
кем. Я собираюсь, скручиваю матрас: одну простыню с подушкой положив внутрь,
второй перевязав поперек, чтобы можно было нести.
Меня выводят на «круг» и подводят к 2/2. Отремонтированная,
чистая галёра. Я ни черта не понимаю. Подводят к хате №89. Открывают.
— Здорово, парни, — вежливо говорю я.
Захожу, складываю матрас слева. Восьмиместка. Ремонт.
Телевизор. Чистота. Странно.
— Здорово-здорово, — флегматично со шконки кто-то мне
отвечает. — Зверь, покажи ему шконку.
Парень с оригинальным погонялом показывает мне, куда положить матрас, и до
ужина меня забывают. Я стою, смотрю телевизор, ответив на короткие вопросы.
Здесь дисциплина. По всей видимости, спортсмены сидят. Трое молодых
неразговорчивых, один (рулевой) — худощавый, лет тридцати, и второй — огромный,
обрюзгший (Вова), лет пятидесяти.
— Будешь есть? — равнодушно спрашивают меня.
Я киваю.
— Вон там, — кивает на столик в углу, — шлёмку возьми, там рядом в пакете хлеб.
И вновь меня забыли. Я думаю: может, и к лучшему, что
меня сюда перевели? Здесь спокойно, я никого не интересую, могу
сосредоточиться. Становится повеселее, и я уже улыбаюсь каким-то шуткам из
телека.
Проверка. Ничего себе — уже восемь?! Выводят на галёру,
считают, заводят. Макс (высокий, худощавый) надевает кроссовки и перчатки.
Заниматься собирается... Я стою как раз у изножья его шконки. Выйдя из прохода,
он делает пару шагов ко мне...
БАМС! Тяжелый удар в челюсть, и одновременно сзади
что-то накидывают мне на горло и, перетянув, дергают назад. Я не успеваю даже
сообразить, как сохранить равновесие, не успеваю рефлекторно схватиться за
что-нибудь. Пережав горло со всей силы полотенцем, меня тянут по полу в угол
хаты. Ужас и паника от бессилия парализуют нервы, мышцы. Дыхания не хватает,
гортань проваливается внутрь, перекрывая путь в легкие. Острая сухая палка
будто торчит в горле, и как я ни пытаюсь чуть-чуть прокашляться и сдвинуть ее —
не получается.
