«Конотопский лагерь... Это был сущий ад, в котором человеку было трудно не только жить, но и просто дышать.
Три ряда колючей проволоки. Приземистые бараки из фанеры. Но бараки не могут вместить всех. Пленные валялись прямо на голой земле, под открытым небом, совершенно обессиленные голодом.
Нечеловеческие, антисанитарные условия вызвали жестокую эпидемию сыпного и брюшного тифа. Люди мерли как мухи.
Попав в этот ад, я с первого же дня твердо решил: чего бы это ни стоило, бежать из плена. Днем и ночью я думал о побеге, о том, чтобы поскорее вернуться в ряды Советской Армии.
В лагере встретился мне мой однополчанин и хороший друг — офицер Сергей Анисимов. Ему первому и открыл я свою заветную мечту.
— Сергей, — сказал я ему однажды вечером, — мы должны бежать. Заберем отсюда с собой надежных ребят. Пробьемся к фронту. Неужели нам суждено погибнуть в этом проклятом лагере?
— Нет, здесь подыхать я не намерен, — оживился Анисимов. — Подберем ребят и двинем к фронту... И мы еще по воюем. Еще как повоюем…
Мы начали готовиться к побегу. Присматриваясь к окружающим, изучая их, мы прикидывали, на кого можно будет положиться в решительную минуту.
«Осторожность никогда не излишня», — сказал какой-то мудрец. Необдуманный шаг мог привести нас в могилу.
К мукам голода прибавилось еще одно мучение — отсутствие табака. Для нас, курящих, легче было остаться без пищи, чем без курева. На территории лагеря росло несколько чахлых деревьев, мы содрали с них кору, высушили ее, растолкли и курили вместо табака.
рисунок карандашом
Как-то мне удалось раздобыть щепотку махорки, но где достать бумагу? Я обратился к пленному врачу Савченко. Он огляделся по сторонам и протянул мне туго скрученную газету:
— Бери. Знаю, тебе пригодится, а потом можешь использовать на раскурку.
Я с волнением и благодарностью принял от врача газету, поспешно уединился и развернул ее. Это был номер «Правды». От радости у меня словно выросли крылья. Я несколько раз с начала до конца жадно перечитал газету, а затем дал ее прочитать наиболее надежным товарищам. Несколько месяцев не видел я наших газет. Я никак не мог себе представить, что увижу сравнительно свежий номер «Правды» здесь, в лагере!
Позже Савченко рассказал мне, как к нему попала «Правда». Местные жители, несмотря на строжайшее запрещение немцев, нет-нет, да умудрялись подбегать к колючей проволоке и перебрасывать пленным хлеб. Однажды Савченко на лету поймал краюху хлеба, завернутую в газету. Бросил ее молодой хлопец, ловкий и смелый такой; бросил и стремглав убежал. Пожалуй, не меньше хлеба обрадовала Савченко газета. Но как она попала к тому храброму парнишке? Может, в городе есть подпольная организация, связанная каким-либо путем с Москвой? Но как найти дорогу к этой организации? Это стало главной задачей Савченко. Над этим задумался и я, когда Савченко поделился со мной своими мыслями.
Несколько дней спустя пленный красноармеец по фамилии Чабукиани, который попал в лагерь раньше меня, сообщил мне:
— Давид, мне удалось установить связь с городскими подпольщиками.
<…>
Конотопские подпольщики, с которыми нам вскоре удалось связаться через Чабукиани, прославились замечательной организацией побегов пленных. Благодаря заботам этой организации мы постоянно находились в курсе всех событий, знали детально, что происходит в городе, вплоть до того, на какой улице ходят патрули и т. д.
На мою долю выпало быть одним из руководителей и организаторов очередного побега.
<…>
Наиболее безопасным пунктом для подготовки побега был лазарет. С помощью знакомых пленных врачей мне удалось устроиться в лазарете санитаром. Самое главное теперь заключалось в том, чтобы под разными предлогами перевести в лазарет организаторов побега. Эту задачу мог разрешить только один человек, а именно — Миша Тартаковский. Он отлично владел немецким языком, и гитлеровцы использовали его а качестве переводчика. Будучи евреем, Тартаковский выдавал себя за крымского татарина-националиста, и фашисты считали его своим человеком. Всякий, не знавший Тартаковского близко, относился к нему с недоверием, настолько он был вхож к немцам. Вот этого человека я и решил использовать. Честно говоря, я боялся сразу откровенно заговорить с Тартаковским, но Тартаковский неожиданно сам пошел мне навстречу.
— Вот что, дружище, — сказал он, глядя мне прямо в глаза,— незачем нам играть в прятки. Я вижу, что вы затеяли. И я хочу...
— Бежать задумал? — спросил я прямо.
— Да. бежать. Во что бы то ни стало бежать.
— А как?
Тартаковский раскрыл все свои карты. Он уже давно думал над организацией побега, сумел установить связь с конотопскими подпольщиками, да и тут, в лагере, кое-что подготовил.
— Ну, а как ты себе представляешь организацию этого дела? — спросил он меня.
— В первую очередь мы должны перевести в лазарет товарищей, которые будут руководить побегом, — сказал я.
— Кто они? Назови их мне.
— Сергей Анисимов, Вася Минко, врач Ульяновский…
— Это я устрою, — решительно сказал Тартаковский. — Но когда именно надо перевести товарищей в лазарет?
— Чем раньше мы переведем туда товарищей, тем будет лучше для дела.
Тартаковскому быстро удалось организовать перевод в лазарет Анисимова, врача Ульяновского, словом, всех, кого мы наметили. Начались горячие дни подготовки. Однажды вечером в лазарет пришел Тартаковский и сообщил мне и Анисимову о полной готовности к побегу.
— Маршрут для нас наметили конотопские подпольщики,— сказал Тартаковский. — Они выделили нам двух проводников-комсомольцев, которые знают местность, как свои пять пальцев... Надо только назначить время побега. Это должны определить вы.
Мы с Анисимовым тотчас же приступили к обсуждению вопроса о наиболее подходящем моменте. Соблюдая конспирацию, мы разбили всех подготовленных к побегу людей на группы. В каждой было пять человек. В группе только одному человеку было известно о дне, часе и способе побега. Мы выбрали воскресный день, так как по воскресеньям фашисты обычно пьянствовали и охрана в эти дни была сравнительно слабее.
Для побега из лагеря мы отобрали тридцать два человека, среди них были две женщины. Конотопские подпольщики снабдили нас оружием, продуктами и взялись в назначенный час вывести за город.
Желавших бежать из лагеря было очень много, однако было невозможно одновременно вывести столько народу.
По тому Чабукиани было поручено организовать следующий побег.
В намеченное нами воскресенье, 29 августа 1942 года, гитлеровцы пьянствовали как обычно. Они поручили охрану предателям-полицейским, оставив старшим лишь одного немца, который, злясь на то, что ему в воскресенье приходится дежурить, вымещал свою досаду на полицейских и не слишком строго смотрел за караулом.
Наступил вечер. Готовые к побегу товарищи нервничают. Весь этот день мне почему-то казалось, что каждый пленный в лагере знает о том, что мы затеяли. В действительности же даже из тридцати двух человек, которые должны были бежать, в курсе дела были лишь шесть человек — руководители групп. Приближалась решающая минута.
— Предупредить товарищей без всякой суматохи и шушуканья. Не привлекать ничьего внимания, — отдали мы с Анисимовым приказ.
Меня и Анисимова Тартаковский вывел через ворота как «могильщиков» для закапывания умерших пленных. Охрана все еще доверяла Тартаковскому. Остальные группы вышли из лагеря через заранее подготовленные проходы.
На окраине Конотопа, у болота, был наш сборный пункт, куда благополучно и почти одновременно пришли все группы.
Когда мы вышли за город и стали приближаться к роще, то заметили, что за нами кто-то крадется. Мы переполошились: кто знает, что это за человек. А мы-то думали, что незамеченными выбрались из лагеря. Стоило нам остановиться, как этот человек тоже останавливался; двинемся мы, и он движется за нами. Нашим «преследователем» оказался один из пленных - Ясон Жоржолиани. Оказывается, он напряженно следил за нашими приготовлениями к побегу, но не решался обратиться к нам. Как только мы выбрались из лагеря, Ясон последовал за нами. Когда он, наконец, подошел к нам, то в первую очередь обратился ко мне с упреком: «Почему скрыли от меня побег? Я бы не хуже других сохранил тайну!».
Всю ночь мы шли без отдыха. Наступил рассвет, мы посмотрели друг на друга и впервые увидели на лицах улыбки. Как хороша свобода! Это я особенно оценил и почувствовал в то утро.
Среди бела дня тридцать три человека бывших пленных устроили в небольшой роще первое собрание.
На этом собрании каждый сообщил необходимые сведения о себе.
Среди нас оказалось десять членов партии, двенадцать комсомольцев и одиннадцать беспартийных.
Нам надо было побыстрее добраться до леса. Ближайшим большим лесным массивом был Спадщанский лес. Конотопские комсомольцы отлично знали Сумскую область. Им здесь была известна каждая тропинка, каждый проход. Остальные же товарищи не имели никакого представления об этих местах. Незнакома была нам и река Сейм, отделявшая Спадщанский лес от нашей главной цели — Брянских лесов».
— Наш полк выходил из окружения. Впрочем, какой, к черту, это был полк! Нас оставалось всего двадцать три человека: командир полка майор Терещенко, два молоденьких лейтенанта, пожилой старшина, женщина-санинструктор. Остальные - сержанты и рядовые. На всех приходилось семнадцать единиц оружия: четыре нагана, два автомата ППШ и одиннадцать винтовок. Да и патронов негусто...
Борис говорит тихо, почти шепотом. Сегодня воскресенье, и мы не работаем. Можно было бы поболтаться по лагерю, навестить земляков в других бараках, потолкаться на рынке. Но с утра зарядил дождь. Он дробно барабанил по крыше барака. Штубовой распорядился открыть настежь окна, и теперь отчетливо слышно, как что-то лопочет бегущая по лагерным улочкам вода. Эти звуки расслабляют и усыпляют. Почти все население барака спит. А мы с Борисом забрались на свое ложе, под самую крышу барака, и мой друг рассказывает мне историю своего пленения:
— Шли мы по лесостепи. Двигались по ночам, а днем скрывались в небольших лесах и рощах. Иначе было нельзя: колонны немцев, двигавшихся на восток, встречались буквально на каждом шагу. Обычно вечером командир полка находил на карте какой-нибудь лес, расположенный на десять-пятнадцать километров восточнее нашей дневки, и мы отправлялись в путь. Вперед уходили лейтенанты, вооруженные автоматами, за ними двигались остальные.
Так было и на этот раз. Майор расстелил на коленях карту, сверил ее с компасом и сказал:
«Сегодня ночью мы должны пройти тринадцать километров. Придется пересечь две проселочные дороги и овраг, по дну которого протекает ручей. На рассвете мы выйдем к небольшому лесу. Судя по карте, лес небольшой, но все же это укрытие. Да и другого выхода у нас нет...»
Трудным был этот последний переход. Особенно для майора, раненного в бедро. Иногда он со стоном садился на землю, и тогда к нему подбегала санинструктор, доставала из сумки обезболивающие таблетки. Да и погода была не лучше, чем сейчас. Всю ночь шпарил дождь. Через овраг мы переправлялись почти по горло в воде...
А перед рассветом нас остановил один из лейтенантов, высланных в головной дозор.
«Товарищ майор! — задыхаясь, доложил он. — Леса впереди нет...»
«Как нет? Должен быть! Вперед!»
Мы пошли вперед и вскоре убедились, что лейтенант был прав. Леса не было. Там, где когда-то росли деревья, теперь торчали гнилые пни. Майор устало сел на пень, вытянул простреленную ногу. Потом окинул взглядом наши недоумевающие лица и со злостью выдохнул:
«Нас подвела карта. Она датирована 1934 годом...»
От этого нам было не легче. Тем более что с каждой минутой становилось все светлее и светлее. И где-то совсем рядом натужно ревели моторами не то танки, не то мощные грузовики...
«Остановимся здесь, — ровным голосом сказал майор. — Заляжем среди пней, а ночью пойдем дальше. Другого выхода нет. Вокруг нас голая степь. Старшина! Раздайте завтрак!»
Старшина выдал по одной пачке концентрата горохового супа на двоих, и мы разместились кто как мог. Каждый старался найти место посуше, но так, чтобы не возвышаться над вырубкой. А дождь все лил и лил...
Борис замолкает. Внизу, под нами, на втором ярусе нар, в мучительном кашле бьется умирающий от чахотки испанец. Кто-то по-немецки спросонья бормочет: «Хоть бы сдох скорее!» Потом наступает тишина. Борис продолжает:
— Когда окончательно рассвело, мы убедились, что положение у нас — хуже некуда. Буквально в тридцати метрах от места нашей дневки немцы проложили по опушке вырубки полевую дорогу. Ночью по ней шли лишь одиночные машины, а с наступлением дня движение заметно оживилось...
А тут еще, как назло, прямо против нас забуксовал огромный, крытый брезентом грузовик. Остановилась ехавшая следом такая же машина, потом еще одна. Офицер, сидевший в кабине второго грузовика, что-то крикнул, и через задний борт первой машины посыпались солдаты в плащ-палатках. Они, подбадривая друг друга, начали подталкивать застрявший грузовик.
Я так увлекся наблюдением за событиями на полевой дороге, что до меня не сразу дошел окрик майора Терещенко:
«Стой! Ложись!»
«Что он, спятил? Чего он так орет?» — подумал я. Глянул направо, налево — и обомлел. По направлению к немцам, виляя между пнями, бежал кто-то из наших. Нелепо дергалась между высоко поднятыми руками взлохмаченная голова, горбом коробилась на спине перепачканная грязью шинель...
Бой, как говорят военные, был скоротечным. Немцы — а их было около шестидесяти — обрушили на нас огонь всех своих автоматов, забросали гранатами. Из наших уцелели только трое раненых. В том числе и я...
Борис ложится на спину и замолкает. Молчу и я: каждому нелегко вспоминать такое. Потом спрашиваю:
— А тот подонок?
— Тогда он остался жив, — говорит Борис. — Я встретил его летом 1942 года в шталаге IV- «A», в Баварии, куда меня перевели из Польши. Он явно процветал: ходил в офицерской шинели, рожа у него лоснилась. Я не успел выяснить, какой пост он занимает в лагере, как к нам пожаловал пропагандист из РОА. Нас построили перед типом в форме фельдфебеля вермахта. Этот штатный говорун из власовской армии начал уговаривать нас последовать его примеру. Особенно он нажимал на легкую жизнь: на шнапс, шоколад, сигареты и публичные дома. Кое-кто из доходяг не выдержал, вышел из строя. Однако первым шагнул этот, с лоснящейся мордой...
Снова наступает пауза. В бараке тихо, только под нами тяжело, с посвистом дышит испанец: у него уже нет сил на кашель.
— А может быть, ты ошибся? Может быть, это был не он? — спрашиваю я.
— Нет уж, извини, — говорит Борис. — Этого типа я знаю почти так же, как самого себя. Я прожил с ним бок о бок около двадцати лет.
— Разогни, Боря! Так уж и двадцать...
— Если не больше! Мне было три года, когда в нашу коммунальную квартиру на Якиманке въехали новые жильцы — семья Кисловых. Их было трое: муж, жена и прелестный кудрявый мальчик по имени Славик. Этот Славик был великий пакостник.
Впрочем, мальчишки-сорванцы, видимо, были у всех народов и во все времена. Но этот был особый. Он умел ловко маскироваться: перед взрослыми изображал воспитанного пай-мальчика, а пакостил, когда его никто не видел...
До сих пор помню, какой скандал поднял бывший буденовец пенсионер Кузьмич на нашей коммунальной кухне! Старик среди ночи схватил Славика за шиворот в тот момент, когда пай-мальчик руками вытаскивал мясо из его кастрюли со щами и жадно запихивал в рот...
Но за Славика горой стали его родители.
«Плевать мне на ваше мясо!» — орала мадам Кислова...
«Ребенок просто перепутал кастрюли. Ведь в кухне темно», — авторитетно пояснял папа Кислов. Он был важной шишкой в горторготделе, жил на широкую ногу и всех, кто не достиг его жизненного уровня, считал дураками.
Помню еще такой эпизод. Мы играли в футбол во дворе, и Славик угодил мячом в окно подвала, где жила дворничиха. Старуха ухватила Славика за рукав и привела к родителям. Надо, мол, заплатить за разбитое стекло.
Но где там! Славик сердито топал ножкой, размазывал по щекам крупные слезы и вопил:
«Неправда! Это не я! Это не я!»
«Мой мальчик никогда не врет. Ищите виновных в другом месте», — сухо отрезала мадам Кислова и вытолкала дворничиху из передней.
А Славик тут же вытер слезы и хитро подмигнул мне:
«Бабка сама ищет неприятностей... Жаль, что дома не было отца...»
Учился он, надо признать, хорошо, ходил в активистах, часто выступал на собраниях и клеймил позором лодырей и прогульщиков. Учителя были от него в восторге.
Нас вместе призвали в армию, и мы попали в один взвод. И здесь Славик ходил в любимчиках у командиров...
— Все это хорошо! — говорю я.— А как же он попал в наш лагерь? Может быть, бежал от Власова, пытался перебраться к своим?
— Не болтай ерунду! — сердится Борис, — Вместе с Кисловым в Гузен привезли еще одного гуся из власовцев. Этот гусь рассказывает, что они со Славиком изнасиловали одну девицу на пляже. И ошиблись: думали, что перед ними француженка, а девица оказалась немкой...
Борис приподнимается на локте, прислушивается к шорохам за окном и говорит:
— Кажется, дождь прошел...
И в самом деле за окном тихо.
— Прошел, — соглашаюсь я.
— Тогда пойдем! — говорит Борис. — Я тебе что-то покажу.
Мы выходим из барака и идем к зданию умывальника. Этим умывальником пользуются заключенные нашего и соседнего — семнадцатого — бараков. На бетонированном полу лежат несколько трупов. Борис подводит меня к крайнему. У этого мертвеца в испуге выкатились наружу глаза, в зверином оскале обнажились крупные зубы. Судя по всему, смерть застала его не врасплох. А на впалой груди кто-то наспех вывел химическим карандашом одно слово — «Бротдиб» (хлебный вор).
— Это он! — брезгливо касаясь трупа носком ботинка, говорит Борис. — Это Славик Кислов...
А я вспоминаю, как несколько дней назад поляк из соседнего барака жаловался на то, что у них начали пропадать пайки хлеба. И вор очень ловкий: никак не поймаешь...
Фото: Советские военнопленные в Польше. Может, в этой колоне и присутствуют эти два человека?
Короче если, то жил у нас в деревне дед один, дядя Саша... Мы, детишки, приезжающие на лето, знали его, как ветерана ВОВ. На лбу у него была огромная вмятина, он нам рассказывал, что попал под минометный обстрел...
Ну и как-то сидел он, в какой-то день на скамейке. Маленько подвыпил... И давай нам про войну рассказывать... Да так подробно... Историю мы эту слышали не один раз, но все равно - каждый раз всплывали все новые и новые подробности... А в переулке стоял мужик один - дядя Лёня... Был он из той-же деревни, да только проживал в райцентре. И сюда приезжал не часто.
И он тоже слушал эту историю... И как только дядя Саша дошел до минометного обстрела, дядя Леня вышел из переулка:
Да ты всю войну у полячки работал! В плену! Мы с голоду пухли, а ты там пузо набивал!
Дядя Саша вскочил... Хотел, что -то ответить, да не нашелся, поэтому просто ушел во двор... Дядя Лёня разошелся ни на шутку:
- Под миномет попал! Да это его лошадь лягнула! И лечился в госпитале немецком...
Мы стояли открыв рот... Так была развеяна легенда фронтовика - ветерана...
Чуть позже, когда подрос относительно, я узнал всю эту историю от дяди Лёни. Оказалось, их обоих, в 41 году призвали в одну часть... А там война, окружение... Оказались оба в плену...
Тяжко было, что и говорить... Вскоре, некоторых пленных стали брать местные поляки и немцы - на работы. Дядя Саша попал в эту группу. Не знаю, как уж получилось, но довольно быстро он сошелся с местной полячкой... И она его, каким-то образом выкупила...
Работать он работал конечно, на ее хуторе, но скорее уже, как управляющий... Сам уже приезжал в лагерь, набирать работников. Многие были рады отправится туда, да не всех он брал. Причем, напрочь игнорировал своего земляка... Немцам он привозил шнапс, колбасу и мясо... Была возможность подкормить наших, хоть в тихую. Некоторые продукты, в лагере менял на ценности всякие. Из под полы конечно... У дяди Лени, как и у всех советских пленных, ничего ценного не было, так он и не давал ничего...
Короче, суть да дело, дожил дядя Лёня до освобождения... Из лагеря - в часть. Вернулся в 1948 году со службы.
А дядю Сашу привезли в 50-м.
Оказалась довольно интересная история его возвращения... Он так и жил на этом хуторе, прикидываясь поляком. Наши проходили мимо, чего-то спрашивали... Но он показывал на след копыта лошади и мычал... Мол немой... Те - поляк? Он - ага! В СССР, категорически не хотел возвращаться.
Так и сидел там до 48 года... Да только бес его попутал, связаться с сестрой этой самой помещицы. Та их увидала, и по женской обиде, пошла в комендатуру и все рассказала...
Дядю Сашу - хоп, под белы рученьки и на цугундер...
Маленько помурыжили и бам! Год лагерей! И потом еще десять лет нельзя селиться в крупных городах!
Нацисты, конечно, те ещё гады, но в мастерстве давать грозные прозвища врагам, которые их бьют, и от этого бояться их ещё сильнее им не откажешь. Вы только вслушайтесь!
В этот ряд можно поставить и Евдокию Завалий – единственную в мире женщину-командира взвода морской пехоты. Она начинала свою военную карьеру санинструктором. Ей было 17 лет. Но в 1943 году она стала бойцом взвода морской пехоты, а после смерти командира сама повела моряков в бой. Сразу после ее назначения многие офицеры и солдаты в части относились к ней с иронией, называя ее подразделение «Дуськин взвод». Однако очень быстро отношение к ней изменилось и взвод получил другое прозвище «Дуськины гвардейцы».
Немцы узнали о Евдокии в боях за Будапешт. Её подразделение служило тараном для выбивания немцев из всех укрепрайонов. Её посылали на все места, где было сложнее всего.
Особо отличиться взводу под командованием Завалий удалось во время проведения Будапештской наступательной операции. Ее взводу было поручено захватить штаб немецкого командования. Подобраться к нему по улицам было просто нереально. Но морские пехотинцы нашли выход. Они решили воспользоваться канализационным каналом, который частично был заполнен нечистотами. Так как дышать в коллекторе было очень сложно, штурмовой группе выдали 18 захваченных кислородных подушек, которыми бойцам приходилось пользоваться по очереди. При этом двое морских пехотинцев задохнулись и навсегда остались в будапештских подземельях.
Однако основная их часть смогла проникнуть по коллектору в немецкий тыл. Выбравшись из люка, бойцы ликвидировали один немецкий пулеметный расчет и ворвались в укрепленный бункер. Не ожидавшие нападения немцы не оказывали сопротивления. Самым ценным захваченным трофеем стали вражеские оперативные карты. «Освоив» бункер, морские пехотинцы начали с тыла обстреливать гитлеровцев, которые были дезорганизованы этой стрельбой, в их рядах началась паника. Вскоре на помощь группе Евдокии пришла рота морских пехотинцев и другие подразделения советских войск. Вместе они захватили замок, в котором находился немецкий штаб, и освободили близлежащие городские кварталы.
Также им удалось взять в плен немецкого генерала, который отказывался верить, что разведчики проникли в расположение немцев под землей. Он не верил, пока сам не увидел бойцов, которые еще не успели отмыться от грязи и нечистот канализации. Во второй раз он не поверил, когда узнал, что командовала группой девушка. Генерал даже оскорбился, подумав, что над ним просто издеваются. Тогда в штаб вызвали лейтенанта Евдокию Завалий, увидев которую, генерал произнес: «Фрау русиш черный комиссар! Гут! Гут!» и передал ей свой «Вальтер»
Так она получила своё «немецкое» прозвище «фрау Чёрная смерть».
Самых различных людей можно было
встретить среди партизан нашего соединения. Здесь были рабочие, колхозники,
инженеры, учителя, врачи, поэты, художники, плотники, каменщики, и,
представьте, — даже цирковой артист.
К сожалению, я не
запомнил фамилии этого циркового артиста, ничего не обнаружил я о нем и в своем
дневнике. Помню лишь, что он был из города Омска, и партизаны дали ему прозвище
«Клоун».
Прежде чем стать
партизаном, он находился в действующей армии и в одном из боев получил
контузию. С тех пор бедняга стал заикаться, и, когда волновался или торопился,
то у него в горле словно застревал какой-то ком, он как будто клещами тащил из
горла слова, затем вдруг произносил «а», «да», и речь начинала свободно литься.
Так что это «ада» было как бы ключом к его речи. Стоило ему произнести «ада», и
после этого он мог прочитать целый доклад. «Клоун» был веселым, озорным,
остроумным парнем, и стоило ему произнести несколько слов, сейчас же поднимался
дружный хохот.
Сколько раз обессиленный
смехом Ковпак восклицал:
— Уберите с моих
глаз этого черта, не могу больше, бока ломит от смеха...
Однажды «Клоун»
сильно пострадал из-за одной своей очередной затеи. Вот как произошло это.
Вершигора приказал
Кульбаке выслать по всем направлениям разведку, подытожить и уточнить донесения
и доложить ему. Кульбака выделил несколько групп разведчиков и направил их в
разные стороны. С одной из этих групп пошел в разведку «Клоун». Выйдя на шоссе,
разведчики заметили несущуюся навстречу легковую машину. Сейчас же была
устроена засада, и как только машина поравнялась с укрытием, партизаны открыли
по ней огонь. Шофер и находившийся в машине немецкий полковник были убиты
наповал. Когда из карманов убитого полковника доставали документы, у «Клоуна»
мелькнула в голове озорная мысль. Он нарядился в костюм полковника, нацепил его
ордена и стал упрашивать товарищей:
— Ребята, дорогие,
давайте свяжите меня, отведите в таком виде к Кульбаке и скажите ему, что
захватили в плен полковника...
Партизаны взглянули
на «Клоуна» и покатились со смеху. Он напыжился, словно индюк, выкрикивая, как
очумелый, немецкие слова, и хлопал стеком по голенищам лаковых сапог.
И вот партизаны повели
в лагерь «немецкого полковника».
Пришли они в
лагерь, когда уже стемнело. Кульбака о чем-то оживленно беседовал с партизанами.
Вокруг него находилось около тридцати человек. Несмотря на сумерки, они
разглядели, что разведчики ведут пленного немецкого офицера. «Полковник» гордо
выступал, окруженный бойцами. Приблизившись к группе партизан, «полковник»
бросился вперед, разорвал кольцо своей стражи, одного сбил с ног, другому даже
дал тумака, третьего лягнул ногой, затем поднял высоко два пальца и выкрикнул
три раза истерическим голосом: «Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! Хайль!»
Партизаны
рассвирепели. Как было не обозлиться: наглец попал в плен и тут продолжает
безобразничать! Один из партизан залепил «полковнику» такую оплеуху, что тот
растянулся на земле, другой огрел его плеткой. Все это произошло так
молниеносно, что сопровождавшие «Клоуна» разведчики не успели произнести ни
слова. А сам «Клоун», как это с ним случалось всегда во время волнения, потерял
дар речи, и только после того, как его как следует угостили, он с трудом выдавил
«ада»...
Сразу все стало
ясно.
«Клоун» и после
этого не оставил своих затей, однако стал осторожнее.
***
В честь отъезжавших
прославленных партизанских руководителей был дан концерт силами нашей
художественной самодеятельности, которой руководил Гриша Дорофеев, ленинградский
циркач. Наиболее активными участниками самодеятельности являлись разведчики и
партизаны третьей роты Журов Алексей (партизанский Паторжинский), Миша Демин
(партизанский Лемешев), Демин Вася и Никаноров («Черный глаз»)— сатирики.
Дорофеев выступал во всех жанрах, но лучше всего удавались ему цирковые номера.
Надо сказать, что программа была составлена продуманно. Особое место занимала
сатира. Наиболее удачными номерами были сцены, изображавшие Ковпака и
Павловского. Все со смеху за животы хватались, а Павловский восклицал: «Вот
скопировали, точка в точку. Ох, чертовы дети, уморили!»
Весна... Ее приход чувствуется повсюду, ее приметы видишь во всем.
Зазеленела узкая полоска газона, протянувшаяся у колючей изгороди жилого
лагеря, с каждым днем все выше поднимается солнце, все веселее чирикают пичуги,
свившие гнезда под черепицей главных ворот...
Прибавилось бодрости и у заключенных: теперь уже ясно, что война
идет к концу, что крах гитлеровской Германии неизбежен, что не сегодня завтра в
лагерь ворвутся русские или американские танки. И даже те из нас, кто еле
волочит ноги, надеется дожить до этого дня.
<…>
Вот и сегодня, загрузив на кухне до отказа свою повозку котлами,
мы медленно катим ее на каменоломню. Дорога круто поднимается вверх, и мы что
есть силы впрягаемся в брезентовые постромки. Наш капо плечом подталкивает
повозку в задний борт и хрипло выкрикивает:
— Лос! Шнель! Нох айн маль!..
Но нас не надо подгонять. В эти дни мы работаем как черти, бодро и
весело. Каждый понимает, что от свободы его отделяют считанные дни. Многие даже
начали готовиться к этому событию заранее. Некоторые лагерные модники,
пользуясь тем, что старосты бараков теперь сквозь пальцы смотрят на мелкие
нарушения дисциплины, поспешили наголо обрить головы.
Есть такой модник и в нашей команде. Это жизнерадостный, никогда
не унывающий поляк Метек. По профессии он военный музыкант, трубач-подхорунжий
из полка вольтижеров. В нашу команду Метек попал не случайно: по воскресеньям
он играет в лагерном оркестре и поэтому его вызволили из каменоломни и нашли местечко
потеплее.
Пан подхорунжий, как и все польские кадровые военные, большой
щеголь. Даже в лагере он не перестает следить за своей внешностью. На нем —
ушитая по его стройной фигуре полосатая куртка, отутюженные брюки, начищенные
до блеска альпийские башмаки и — это в апреле! — кожаные перчатки. Можно быть
уверенным, что Метек не один вечер протолкался на лагерной толкучке, прежде чем
подобрать для себя такую обновку и обменять ее на украденный хлеб.
А вчера вечером Метек появился в бараке с наголо обритой головой.
Стефан, Адам и другие поляки из нашей команды пытались поднять его на смех, но
не удалось.
— Кретины! — сказал пан подхорунжий. —
Вы что, и домой собираетесь заявиться со «штрассой»? А я хочу выйти из лагеря с
нормальной, человеческой прической...
«Штрассой» в лагере называют полосу, пробритую ото лба до затылка.
Такие почерневшие от загара полосы украшают всех узников, кроме почетных
заключенных. Заботиться о том, чтобы эта полоса не зарастала, — первейшая обязанность
каждого лагерника. Забыл пробрить «штрассу» — значит, готовишься к побегу и
пощады не жди!
Вот почему в день бритья (обычно это пятница) к парикмахеру барака
длиннющая очередь. А парикмахер — не последняя фигура в лагере: в его инвентаре
«холодное оружие» — несколько бритв, за которые он отвечает головой. Он сдает
их дежурному по главным воротам в субботу утром и получает в следующую пятницу
— после вечерней поверки.
...Наша повозка медленно преодолевает подъем. Обливаясь потом, мы
тащим громоздкую колымагу на вершину холма, в которую упирается дорога.
— Разем! Разем! — покрикивает неунывающий Метек.
— Нох айн маль! Лoc! — вторит капо Роберт — огромный гамбургский
мясник, попавший в лагерь за чересчур усердную торговлю на черном рынке.
Наконец мы выкатываем повозку на ровную площадку, где пересекаются
две дороги.
— Хальт! — командует Роберт. Он дает эту команду не из жалости к
нам, не для того, чтобы мы отдышались. Наш путь пересекает колонна эсэсовцев,
уходящих на фронт. Впереди колонны ковыляет старая кляча, влекущая повозку с
ранцами и чемоданами. А за повозкой, не в ногу, вразнобой понуро шагают
любители парадов. Ох как они любили отбивать шаг перед Гитлером, Гиммлером и
другими вожаками третьего рейха! А сейчас для них пришло время последнего
парада, когда не столь уж важно умение маршировать и орать: «Хайль!»
Мы, воспользовавшись неожиданной передышкой, поставили повозку на
тормоз, бросили лямки и сгруппировались вокруг неунывающего Метека. А тот, как
всегда, острит:
— Берегитесь, русские! Теперь, когда в бой пошла последняя тотальная
кляча, советским танкам не устоять!
Чувствуя, что мы понимаем и оцениваем его юмор, Метек в порыве
смелости срывает с себя черную бескозырку, машет ею в сторону эсэсовцев и
кричит:
— Глюклих райзе! Счастливого пути!
Эсэсовцы делают вид, что не слышат и не понимают насмешки. Однако
один из них снимает с плеча автомат и приближается к нам. Я узнаю в нем своего
бывшего командофюрера Унтерштаба. А с этим не пошутишь!..
Так оно и есть.
Унтерштаб подходит к Метеку, упирает дуло автомата ему в грудь и
тихо спрашивает:
— Где у тебя полоса, собака?
Метек молчит. Да и что тут объяснишь...
—Приготовился к побегу! —
так же тихо резюмирует Унтерштаб. — Будь у меня время, я вытряс бы из тебя
душу... Жаль, что у меня нет времени.
И он нажимает спусковой крючок автомата. Эхо выстрелов прокатывается
и замирает в ущельях каменоломни. Прикрывая перчатками рваную рану на животе,
падает лицом вниз Метек...
— Капо. Где капо? — так же тихо и спокойно спрашивает Унтерштаб.
— Я здесь! — с необычной для него прыткостью выскакивает из-за
повозки Роберт. — Я вас слушаю...
— Заберешь эту падаль с собой, — говорит Унтерштаб. — А дежурному
по главным воротам доложишь, что этот дерьмо-поляк был убит при попытке к
бегству. Ясно?
Тема недели: "инженер", и так случилось, что в моей семье все инженеры- нефтяники. А дед был военным инженером в службе снабжения горючим фронта (с Великой Отечественной он вернулся с медалями "За отвагу" и "За боевые заслуги"). И вот рассказывал он такую историю.
В 42-м году в армии стали ходить слухи, что немцы научились делать бензин из воды. И в какой-то момент вызывает ГСМщиков командование и говорит: поступила информация, что немцы изобрели специальные бензиновые таблетки, которые при растворении в воде преобразуют её в горючее. Нужно организовать вылазку к подбитой вражеской технике, взять пробы топлива и найти те уникальные таблетки. Нефтяники попытались возразить, что такие таблетки невозможны, но слушать их особо никто не стал: приказ дали - идите выполняйте.
Ну что ж, собрали группу, которая рискуя жизнью, пробралась на поле боя к свежеподбитому танку. Отобрали пробы топлива, масла и других жидкостей ... и действительно нашли таблетки.
А дальше при проверке оказалось, что эти таблетки рядовая присадка для антифриза, толи антивспениватель, толи ещё что.
Участников вылазки наградили, слухи о чудесном немецком ноу-хау опровергли, ну и, как говорится, хорошо.
А вот история с "бензиновыми таблетками" стабильно продолжает путешествовать по миру. За последнее столетие, вплоть до недавних годов, известны с десяток крупных аферистов, которые разоблачали "заговор" нефтяных магнатов и обещали обществу формулу дешёвого топлива, а попутно собирали деньги с инвесторов на производство топлива из воды. Однако каждая такая кампания заканчивались судебными сроками за мошенничество.
А разгадка аферы в том, что даже химически такая таблетка невозможна, так как бензин - это углеводород, содержащий углерод и водород, а вода - это кислород и водород. Тоесть для получения бензина из воды, по закону сохранения масс воде не хватает основного - углерода, на каждый литр порядка 600 грамм, что уже никак не похоже на таблетку. Не говоря о том, что данное вещество в наиболее простом варианте само должно быть углеводородом, тоесть топливом...
1. В этом польском городе в XX веке немцы бывали трижды. Первый раз – как победители. Второй и третий – как захватчики. Но если во второй они вошли в него достаточно легко, то последний дался им дорогой ценой.
2. Когда этот город основывали, то назвали его «Высокочтимым городом» (так его название переводится с греческого). С географией городу повезло и не повезло одновременно – удобное его расположение заставляло объединённые армии Европы штурмовать его и в XIX веке, и в XX.
3. Этот древний греческий город всего на год младше Рима. Современное название его означает по одним источникам – «корёжить, вырывать» (со старославянского), а по другим – «узкое горлышко». А всё из-за уникального положения между двумя южными русскими морями. Советские бойцы возле этого города прикрывали отход основных сил из республики. (Керчь)
Если викторина понравилась - ставьте "палец вверх", пишите в комментариях и подписывайтесь на канал. И с друзьями постом можете поделиться.
Что-то сильно ударило Олега в плечо и сразу же дважды в живот. Он остановился. Мимо пробегали наши бойцы кричавшие:"ура!"
«Вон Степка Беспалов, бежит, смотрит на меня. Куда бежим Степан, за наркомовскими что-ли? И почему так тихо? Только писк в ушах какой-то. Необычно всё это, неестественно. Степка, орет мне "Олег, Олег!", вижу по губам. Чего орет глупый, будто не виделись сто лет или случилось чего и не увидимся. Час назад же анеадот рассказывал. Посмеялись давеча знатно. Смешной. Что-то ног не чувствую, странно всё, не по настоящему как-то.
А что это, я вроде падаю, ну точно падаю и руки не выставляю. Так ведь можно и голову расшибить невзначай. Видать землица там мягкая как перина пуховая. Небо голубое какое…»
***
Грудь загорелась огненной болью после взрыва рядом. Командира второй роты капитана Романа Корягина отбросило назад.
«Это осколком меня. Точно в грудь. Больно-то как. Нестерпимо больно. Очень долго я падаю, словно всё вокруг замедлили. Вон, вдалеке слева, еще двоих убили суки. Осколочно-фугасными бьют.
В груди будто в печи Мартеновской, спасу никакого нет, больно хоть кричи. Интересно, ноги целы или оторвало? Да нет не должно вроде. Сейчас упаду узнаю, что к чему. Завыл бы, да немогу… как же больно…небо то какое голубое…»
***
«Почему так пищит в ушах, словно контузия какая? Смешно право слово, как в том анекдоте Стёпкином. Да-а, небо такое ярко-синее, а облока глянь какие причудливые. Вон то, как комполка в фуражке, орёт будто чего-то. Ну точно он. Смотри, смотри. Вот он в профиль видишь? Нос горбатый его, а это козырек фуражки… А то вон глянь, коровы нашей морда. Февралька, она самая и пятно на глазу, рог обломанный. Ну дела, бывает же такое.
А что это? Вроде как стреляют вдали? Точно вон бабахнуло где-то. Неужто фрицы нападают. А как же они могут нападать, коли мы в атаку пошли? Не понятно. Надо бы встать глянуть, что там бабахает. А вон, слышу. Ура кричат. Наши значит атакуют. По нашим значит бабахают… Дак ведь я то тоже ура кричал. Странно как-то. А чего ж я лежу тогда? А ну, давай вставай…»
***
Капитан Корягин упал на спину и на минуту потерял сознание. Старшина с другой роты, пригнувшись бросился к раненому.
- Рома ты как?
- Плохо…
- Ты, всегда был фартовый прорвёшся и тут. - сказал старшина, сняв с плеча скатку и подкладывая под голову капитана.
Невдалеке, разорвался снаряд.
- Ты смотри Ромка. Я бежал думал сейчас перед бугорком встану осмотрюсь кто отстает, ровно на том месте снаряд рванул. Говорю фартовый ты.
Бабахнуло совсем рядом.
В-жть. Под сердцем на гимностереке старшины расплывалось красное пятно. Он с секунду постоял на коленях, а потом упал и скатился в небольшую воронку от снаряда, оставшуюся с прошлых еще боёв.
«Эх, Серёга. Дурья твоя голова, зачем же подбежал…хотя и там тоже… видно судьба.Больно-то как. Что там с ногами? Ноги целые, даже пошевелить могу. Впрочем какая разница. Интересно, а вот священники и остальные верующие, как думают, если без ног человек, он в раю тоже без ног? Или в аду, в котле варится, тоже без ног? Знаю, что ответят... А если он родился без ног, как тогда будет?
Как же жгет внутри, сил моих нет. Пистолет то не выронил, на животе вон лежит и палец на курке.. Может застрелиться попробовать…все равно легкие пробиты, во рту словно железо всю жизнь лизал…это кровь, кровь изнутри льёт. Тут хоть фартовый хот нет, один конец. Отжил своё…что тут поделаешь».
«Нет. Не поднять к виску пистолет, сил нет. Да и ни к чему, грешно это…Хм грешно. Ты же не веруешь, что страшно стало перед смертью? Да нет, не то что бы сильно страшно, но вдруг я ошибался…тогда вроде не удобно как-то получится перед Господом.
Что же это земля все сильнее и сильнее дрожит, неужто землятресение? Да нет бред како-то, у нас не бывает здесь… Танки! Это же танки! Назад! Все назад! Отступаем! Черт я уже в полубреду что ли? Надо крикнуть, а я только подумал. Кто же мысли то мои услышит?»
- Наз...ад…на…отсту…- еле слышно прохрипел капитан Корягин и изо рта по его щеке побежал тоненький ярко красный ручеёк.
***
«…встаю, встаю…а что это? Не поднятся мне…Плечо что то заболело…и живот теперь. Ой больно. Черт, меня же ранили…или убили? Да нет живой...гимнастерка вся в крови. В плечо и в живот, значит кишки пробило внутри. В живот верная смерть…истеку тут кровью, но я хочу жить, не хочу умирать, мне же еще только 33 года, как Иисусу.
Господи, боже мой смилуйся, дай пожить еще, я же не грешник Господи. То что смеялся над верой, так это сейчас так принято, куда ж я супротив полезу. Я всегда веровал Господи, помоги же мне, ничего не просил у тебя, сейчас вот молю дай с семьей повидаться еще разок Господи…
Земля то как дрожит, Степка вон назад пробежал, один-одинёшенек…отступаем чтоль?»
- Степан -прошептал Олег.
«Нет, не слышит и мне не закричать, сил нету руку поднять. Это конец, смерть верная. Не хочу. Больно, сильно больно внутри. Но я бы потерпел, коли надо Господи».
Олег медленно повернул голову набок.«Ой ты божешь мой, капитана второй роты убило. Хороший он у них был сказывали, солдата уважал. Жалко его конечно, добрый человек.
А тебя кто пожалеет? Ты себя жалей сперва, он то уже помер, а тебе еще предстоит. Он то вжик и готовый, а ты лежи тут мучайся, пока кровью не истечёшь. Наших то похоже танками всех перебили, откуда они появились, не было же. Видать разведка плохо сработала… всех перебили почти, некому меня до госпиталя дотащить, пропал я. Вон и танки уже недалече. Пропал Олег Кузнецов, отжил свое, всего 33 годка. Больно внутри…а капитан то лежит, ему и тридцати нет, еще меньше пожил… ан нет, живой. Гляди ж ты, глаза открыл, на меня смотрит, видать тоже смертельный, раз не двигается…только смотрит. Тоже наверно умирать не хочет. Конечно не хочет, кто ж захочет.
Мдаа, дома бычка пора наверно резать…кто будет, дед Захар что ли? Больше некому, коли не умер. Да разве ж он умрет, он тогда мне сказал, я говорит Олежка, тебя еще переживу. И вот те раз, точно переживет.
Мда, дела. Небо то какое красивое, жить-то как охота, кто бы знал…прямо синее, синее небо».
***
«Разведка опростоволосилась что ли? Столько людей загубили, считай две роты полегло. Боль вроде меньше стала, видать скоро отмучаюсь. Жаль конечно, не увижу своих девчат больше, очень бы хотелось глянуть на них сейчас, хоть одним глазком, хоть на секундочку. А то лучше бы и обнять их, красавиц моих. Дочка поди выросла, в школу пора… А жене бы кто письмо передал. Там стихи для нее и признания, да дочке наставления. Написал на всякий случай и вот на тебе. А если б не написал, может и обошлось бы? Да нет, письмо тут не причём.
Прощайте девочки мои, вы поплачте немного, погорюйте, да и хватит, убиваться то не стоит, не надобно, мне это не понравится. Ты не изводись любимая, отца дочке со временем найди и живи счастливо, я так хочу и требую. Танки то совсем близко, давить будут или с пехотой идут? Кровью захлебываюсь, надо голову повернуть, а то еще не хватало...
Вон раненый в двадцати метрах лежит, помирать видать собрался в небо смотрит, да шепчет чего то. Знаю его, хоть и не с моей роты, забыл как звать. Они со Степаном все шутки прибаутки травят солдатам. Что ж дело не плохое.
Олег, Олег его зовут, вспомнил.
Голову повернул, смотрит в глаза мне. Прощай солдат, не долго нам осталось. Что ты смотришь? Больно мне сильно, но было болнее до этого. А ты как? Тоже боль нестерпимая? Да нет вроде терпит, это хорошо, значит не как я мучается. Танк то прямо на меня что ли едет, давил бы только сразу что бы, раз и нету Ромки Корягина. А за танками то немчура идет, вон раненых добивают. Меня будут в плен брать, как офицера. Да только вот двинь меня и помру сразу.
Что ты смотришь Олег? Понял что через минуту до тебя дойдут? Ну ладно ладно, что ты парень, ничего тут уж не поделаешь. Я б помог тебе, да никак. Плачешь? Ну давай вместе поплачем, что их жалеть слёзы то, оно со слезами то легче пойдет. Плачь Олег, плачь, вот и я к тебе присоединился. Мне брат тоже не очень охото помирать то…совсем не хочется если по правде».
***
«Танк то прямо на капитана едет. Раздавит сейчас. И ведь ногами к ним лежим, с ног начнет, по живому поедет. Господи да зачем же так то? Не мучай ты его, он и до Христова то возраста не дожил, не надо молю тебя, не мучь его…
А то слышишь выстрелы? Раненых кончают. Сейчас и до меня дойдут. Как же не хочется помирать. Аж до слез не хочется… других жалко, а себя то еще жальче. Слезы так и текут у меня капитан… не помню я как звать тебя, капитан и всё тут.
Ты поплач со мной капитан, оно легче будет, про семью то повспоминал уж наверно, ну и давай, не смотри ты на танк, на меня смотри парень, я б помог тебе да никак… меня то бах и нету, а тебе потерпеть придется парень. Мучеником умрешь…Господь терпел и нам велел.
Прощай капитан, дай Бог на небе свидимся, прощай родной.
Небо то какое синее и до горизонту синь одна, проплыли облака. И ком полка проплыл и коровенка моя, жалко семью не разглядел там, вот бы мне перед смертью награда…»
***
«Ну вот Олег и поплакали, ты не горюй тебя не больно…тебя бах и всё. Ну и ладно, по мне вон видишь танк сейчас разомнется. Да с ног начнет. Ну и ничего страшного Олега, я то с болью адской знаком уже, встречусь и еще раз, не много там терпеть то. Может еще адреналинчика осталось мало-мальски, дак сработает. Ой бы выдержать как»
***
«Не могу смотреть, не буду…»
«Ты глянь, не раздавил, над ним проехал, видать увидел, что живой офицер. Вон немец в фуражке к капитану вышагивает с двумя автоматчиками. Сейчас в плен капитана возьмут, а там глядишь и выходят. Один ко мне направился, сейчас добьет халера.
Страшно-то как, мамочки родные. Сташно и поди ж ты, спасу нет как страшно. Господи избавь ты меня от страха этого. Всё. Конец. Что ты смотришь капитан? Что смотришь? Я то вот глаза закрыл и тебя не переехали…а ты смотришь. Жить бы мне да жить еще…прощай капитан».
***
«Да что же вы суки делаете? Я ж подумал, что в аду уже, а это танк надо мной проехал. Не верующий же я, а вы так издеваетесь, что уж и показалось…боль опять адская, когда ж все это кончится?
И поговорить не с кем. Одному то помирать страшно как. Давай хоть с Господом поговорю что ли… но знай я не верую в тебя, а ты надо мной так за это издеваешься? Не честно это Господи, ой не честно. Я ж лежа тут уже так намучался, другой за всю жизнь и половины не мучается. Что ж ты делаешь то гад? Ой не могу я больше терпеть. Вон подошел фашист стоит смотрит. Что смотришь сука?
Автоматчик к Олегу пошел, держись старина. Я что-то и забыл про тебя. В бреду видать с Господом начал говорить, а ведь мы с тобой разговаривали Олег...
Сейчас добьет тебя, автомат нацелил…ну уж нет».
Капитан нажал на курок и немецкий офицер упал назад. Автоматчик не успев добить Олега метнулся к капитану.
«Ты смотри, не целясь ровнеханько в сердце попал. Сейчас они меня…
Ты поживи Олег еще немного, коли не так больно тебе, подумай там о чем-нибудь, перед смертью-то каждая секунда дорога…
Вот уж чувствую очередь прошивает меня…ерунда, нашли чем испугать, очередью. Прощай моя любовь, прощайте милые мои девочки, не свезло в этот раз, простите вы меня… небо то какое синее…»
Старые фотографии военных корреспондентов Эммануила Евзерихина, Георгия Зельмы, Наталии Боде, Сергея Струнникова, Анатолия Егорова, Степана Курунина, Георгия Липскерова, Алексея Красавина а так же корреспондента LIFE Томаса Макавоя.
Нашёл свой старый рассказ, написанный в далёком 2017 году. Основан на реальных событиях.
Июльское солнце заходило в зенит, припекая головы отступавших бойцов. Кто мог идти – тот шел. Кто не мог – того везли в кузове машины. И тянулась колонна, отступая под немецким натиском. Люди, пушки, машины, лошади.
Николай шел вместе со всеми. Он был ранен, но рана не мешала ему идти. Больно было, но он умел терпеть боль. Не высокий, всего 162 сантиметра, худой, он уже успел стать командиром артиллерийского расчета. Говорить он не любил. Больше слушал. Ему это казалось мудрее, чем болтать попусту. Вот и сейчас он ритмично переставлял ноги и слушал наставления замполита Васильчука.
- Что такое Родина, бойцы? Родина это земля. Она кормит нас, поит. Родина – от слова «родить». Для всего, что на земле произрастает и живет, земля – родина. И для нас с вами. Так что мы, бойцы, защищаем?
- Родину, товарищ замполит! – ответил кто-то из толпы.
-Нет! Земля везде есть. Она нам везде родиной будет. Кроме родины, есть еще Отечество. Отечество – от слова «отец»! Это то место, которое нам отцы наши передали. Они обживали землю, возделывали её, обустраивали, порядки свои навели. И нам наказали то же самое для своих детей делать! И мы это делать обязаны! А как же это нам делать, когда к нам чужаки пришли. Мы их не звали! Вот и приходится брать в руки оружие. И наша с вами, бойцы, священная обязанность землю нашу вернуть, хранить и обустраивать дальше.
- Так чем же родина от отечества отличаются, я не понял? – спросил все тот же голос.
- Родина – это то место, где ты живешь. А Отечество – это Право там жить, ибо тебе предок твой землю передал, и обязанность работать во благо её, потому что твои предки так делали. Мы пользуемся дарами отечества и отдаем свой труд и талант взамен. И тем страна крепнет.
- Так почему же мы отступаем? Почему не погоним немца? – спросил другой голос.
- А ты под Брестом против немца стоял? А, умник! – сказал третий.
Коля под Брестом стоял. И тот день он запомнил, как сплошную мешанину из взрывов, пулеметных очередей, гула самолетов и льющейся крови. Их крови.
От их полка мало что осталось. Те, кто двигался по дороге, были из остатков разных полков и дивизий.
- И как ты его гнать собрался? – спросил замполит
- Встать насмерть! Окопаться и стоять!
- А у тебя время есть? Или резервы? Или ты стратег великий и знаешь, что и как? О том, что делать, пусть у командира голова болит. Твоя задача – выполнить приказ, и подумать еще, как его лучше выполнить.
Слушая замполита и думая о своем, Коля, вместе со всеми перешёл через мост.
- Сиротинин! – окликнул его комбат.
- Старший…
- Отставить! Вольно! Коля, для нас с тобой важное задание будет.
- Какое?
- Немец нам в затылок дышит. А нам до Кричева дойти нужно. Дойти и укрепиться. Немца задержать нужно.
- Задержим, товарищ комбат! А как? Тут встанем?
- Не совсем. Видишь поле ржаное? Нам с него дорога и мост видны будут. Сейчас оттащим туда твою пушку и снаряды. Твоя задача – создать затор на мосту. Пока его немцы разбирать будут, мы успеем отойти и окопаться. Задача ясна?
- Так точно!
- Выполняй!
Через полчаса в поле дулом к мосту стояла пушка и несколько десятков снарядов к ней.
- Слушай меня, Коля! Когда танки въедут на мост, подбей первую машину и последнюю. Как сделаешь это – уходи. Ты мне тут нужен. Возьмешь в деревне лошадь – и уходи. Понял меня?
- Так точно!
-Ну, береги себя!
И Коля остался один!
Он навел орудие на мост, загнал снаряд и стал смотреть в бинокль. Не прошло и получаса, как впереди показались танки. Это были Panzer I. Когда первый танк подъехал к концу моста, Коля сделал выстрел прямой наводкой. Снаряд угодил первому танку под башню. От страшного удара сдетонировал боезапас танка и в небо взметнулся столб огня и дыма. Не медля не секунды он перевел прицел на последний танк, перезарядил орудие и выстрелил. Этот танк разделил судьбу своего собрата.
***
Барон Вилибальд фон Лангерман с самого утра был в хорошем распоряжении духа. И было с чего. Пока его менее удачливые сослуживцы осаждали Брестскую крепость, его танки гнали русских всё дальше и дальше в глубь страны. И пока еще ни разу он не встречал достойного сопротивления. Всю свою жизнь барон посвятил службе в армии. Первая мировая война сделала его из простого адъютанта капитана! Очень хорошо он показал себя и между войнами. Но самый быстрый карьерный рост пошел после 1933 года, когда к власти пришел Адольф Гитлер. Фюрер, как его называли и как он сам себя называл. Именно при нем началась новая серия войн, которые меняли погоны на мундире барона с ошеломляющей быстротой. И эта война, война на востоке, против страны советов, обещала Вилибальду новых повышений. А как может быть иначе, если сопротивления нет. Он сам полагал только немецких офицеров самыми достойными полководцами, а немецких солдат – воинами, покорителями народов.
***
Между тем немецкие солдаты рассыпались во все стороны, пытаясь определить местоположение русских. И несколько солдат подбежали ко второму подбитому танку.
Разглядывая подбитые машины, Коля думал про себя «Вот и выполнен приказ. Затор на мосту создан». Но тут же увидел, как солдаты тянут от других танков тросы к горящей машине. «Будут оттаскивать!» - подумал он. Прикинув, он посчитал, что задержка во времени будет слишком маленькой, и товарищам не хватит времени чтобы укрепиться на новой позиции. Перезарядив орудие, он поочередно вывел из строя ещё два танка, которые хотели использовать вместо буксира. Осмотрев берег через бинокль, Коля убедился, что тут его обойти не смогут, потому что берег был болотистым, и принялся перезаряжать оружие. Потом осмотрел берег еще раз и увидел, что одна из бронемашин повернула в сторону реки и начала форсировать реку. Коля подбил и её. Солдаты же представляли собой реальную угрозу, и потому своими следующими целями после оставшихся танков на мосту Коля выбрал грузовики, за которыми пряталась вражеская пехота. Машины взрывались одна за другой. Расстрелял он и солдат, которые попытались нахрапом преодолеть мост и зачистить деревню, полагая, видимо, что стреляют оттуда.
Коля не знал, да и не мог знать, что вражеские разведчики нашли брод через реку и на его поиски направлен ещё один отряд солдат. Ему было некогда думать об этом. Он мстил. Мстил за убитых однополчан. Мстил за разрушенный город Брест, за убитых женщин и маленьких детей, за позор отступления. Он вел свой бой, зная, что уже никогда не увидит мать, отца, сестру. Не обнимет их и не скажет, что скучал по ним. Не увидит он и свою невесту. Но он сделает все, от него зависящее, чтобы они жили.
Холодная сосредоточенность боем прошла, когда Коля увидел, что у него не осталось снарядов. А потом он услышал приближение солдат. Вначале он обрадовался, думал, что подкрепление пришло, но потом услышал обращенную к нему фразу с жутким акцентом:
- Солдат, сдавайся! Ты окружен!
Вместо ответа Николай ответил стрельбой из винтовки.
***
Обер-лейтенант Фридрих Хёнфельд. Цитата из дневника: "Вечером хоронили неизвестного русского солдата. Он вёл бой в одиночку. Бил из пушки по нашим танкам и пехоте. Казалось, бою не будет конца. Храбрость его была поразительна. Это был настоящий ад. Танки загорались один за другим. Пехота, прятавшаяся за бронёй, залегла. Командиры в растерянности. Не могут понять источник шквального огня. Кажется, бьёт целая батарея. Огонь прицельный. Откуда взялась эта батарея? В колонне 59 танков, рота пехоты, бронемашины. И вся наша мощь бессильна перед огнём русских. Разведка докладывала, что путь свободен. Больше всего нас изумило то, что против нас бился один единственный боец. А Мы думали, что в нас стреляет целая артиллерийская батарея. Всех поразило, что герой был юнцом, почти мальчишкой. В строю немецких солдат, он стоял бы последним на правом фланге. Он произвёл по нам пятьдесят семь выстрелов из орудия и потом, ещё бил и бил по нам из карабина. Рассеял лобовую атаку пехоты. Уничтожил десять танков и бронемашин. Рядом с его могилой осталось целое кладбище наших солдат. Все удивлялись его храбрости. Полковник перед могилой говорил: "Если бы такими как он были бы все солдаты фюрера, то завоевали бы весь мир. Три раза стреляли залпами из винтовок. Всё-таки он русский. Надо ли такое преклонение?"
Обер-лейтенант так и не понял, за что его командир отдал такие почести простому солдату. Фридрих Хёнфельд погиб под Тулой летом 1942 года. Дневник обер-лейтенанта после его смерти попал в руки советских солдат. Барон Вилибальд фон Лангерман был убит 3 октября 1942 года в Сталинградской битве прямым попаданием 120-мм мины.
В городи Кичневе есть улица Сиротинина. Она носит имя героя. Дорогой читатель! Если дорога заведёт тебя в этот город, найди братскую могилу советских воинов на этой улице. Возложи цветы к мемориалу и помяни добрым словом тех, кто сражался во имя того, чтобы ты появился на свет!
Морозным утром 18 марта 1944 года в Лапландии 27-летний финский солдат Аймо Койвунен и его сослуживцы оказались в крайне неприятной ситуации. Они только что устроили привал после двух дней почти непрерывного пути и разбили лагерь в регионе, где им приказали проследить за необычной активностью советской армии. Пока остальные топили снег и заваривали чай, Аймо, отправился на разведку с напарником. Продвинувшись на открытую местность мужчины почти сразу заметили, как по склону к ним с двух сторон приближаются несколько десятков солдат.
Около 10 минут финны обороняли стоянку. Затем лейтенант принял решение отступать. Аймо приказали устанавливать мины, пока еще двое солдат отстреливались от советского отряда. Довольно быстро стало ясно, что лучше сосредоточиться на бегстве: враги в несколько раз превосходили финнов численностью и подготовкой, стрелявшим не хватало точности, а мины просто объезжали. Тогда Койвунена, как самого опытного бегуна, поставили во главе группы, чтобы он прокладывал лыжню в глубоких сугробах.
Аймо Койвунен
За несколько часов погони Аймо обессилел. Время перевалило за полдень, а он с ночи подкрепился только черствым бутербродом. Койвунен начал спотыкаться и серьезно замедлился — настолько, что не такие уставшие, но не менее напуганные товарищи поторопили его и попросили не засыпать. Аймо разозлился и запаниковал. Разгоряченный мозг подсказал неожиданное решение: финн вспомнил, как перед началом операции его назначили ответственным за первитин.
Первитин — другое название метамфетамина, который в нацистской Германии использовался для поддержания солдат в тонусе. Летом 1940-го во время нападения на Францию именно волшебные таблетки позволяли войскам Третьего рейха по многу часов продвигаться вглубь чужой территории, не чувствуя ни страха, ни усталости. Финны активно поддерживали нацистов, поскольку рассчитывали вернуть территории, утерянные в Зимней войне, и в целом относились к Советскому Союзу как к неадекватному и агрессивному соседу. Со стороны рейха поддержка проявилась и в поставках метамфетамина, который сделал бы союзника выносливее в затяжных противостояниях с РККА.
На раздаче первитина Койвунен возражал против использования наркотика и не собирался его принимать, но несколько недель спустя передумал, оказавшись под советским обстрелом. Дрожащими руками ничего не соображающий мужчина на ходу вытащил заветный контейнер из переднего кармана куртки и попытался достать предназначавшуюся именно для таких экстремальных обстоятельств таблетку. Из-за толстых перчаток ничего не получилось — к нему в ладонь выпали все 30 доз, предназначавшихся для целого отряда.
Даже сам Койвунен позже не мог понять, о чем подумал в тот момент. Скорее всего ни о чем, просто до смерти перепугался ситуации и не захотел, чтобы сослуживцы решили, будто у него не все в порядке с головой. Тогда он быстрым движением руки, не сбавляя ход, закинул пригоршню кругляшей себе в рот и проглотил, давясь и ничем не запивая. Буквально через пару минут он ощутил себя сверхчеловеком. Именно так — с 30 таблеток метамфетамина, проглоченных перепуганным финским солдатом, началась одна из самых безумных историй Второй мировой.
Наркотики сработали как укол адреналина, и Койвунен буквально пролетел следующие несколько километров. Он бежал настолько стремительно, что остальные едва успевали, хотя продвигались по проторенной лыжне. Спустя еще какое-то время Аймо ощутил, что пространство вокруг него трансформируется, а затем и вовсе рухнул в обморок. Через несколько минут он очнулся, но по-прежнему не пришел в норму и вел себя неадекватно. Обеспокоенные товарищи разрядили его пистолет-пулемет и продолжили бежать, однако Аймо оставался с ними недолго.
Об остальном остается догадываться. По одной версии, возбужденный после мощнейшей передозировки мужчина разогнался еще сильнее и ломанулся куда-то через лес, совсем не в том направлении, куда двигалась группа. По другой, напуганные его помешательством и преследованием врага финны решили бросить сослуживца, а тот уже сам, ничего не соображая, углубился в совсем непроходимую чащу. Как бы там ни было, в результате Койвунен отбился от отряда и остался совершенно один.
Финские лыжники-военные во Вторую мировую войну
Он пришел в себя с разряженным оружием и полным непониманием происходящего, но по-прежнему на лыжах. Довольно быстро Койвунен осознал, что за время забытья преодолел огромное расстояние и теперь находится в нескольких десятках километров от той точки, где в последний раз видел других финнов. «Я попытался осмыслить ситуацию, — вспоминал Аймо много лет спустя. — В моем лихорадочном сознании мелькали разные вопросы. Почему я один? Где остальные? Как я оказался здесь? Никаких ответов — только чувство ужаса, которое постепенно расцвело и закрепилось у меня в голове». Немного успокоившись, Койвунен решил, что важнее всего сейчас перекусить и зарядить оружие, но к ужасу обнаружил, что рюкзак пуст — ни пайка, ни патронов. При каких обстоятельствах он лишился запасов неизвестно, но теперь придумывать приходилось на ходу. Действие метамфетамина продолжалось, а Аймо испытывал настолько сверхъестественную уверенность в своих силах, что вскоре успокоился. Он примерно определил направление конечного пункта назначения отряда с помощью компаса, убедил себя, что остальные уже ждут его там, и двинулся в путь.
Не пройдя и нескольких километров, он снова отключился.
На протяжении следующих нескольких дней провалы в памяти и галлюцинации превратились для Койвунена в норму. Он подолгу беседовал со знакомыми, которые, как он точно знал, сейчас находились далеко от северной границы между Финляндией и СССР. Его рацион состоял исключительно из воды и сосновых почек, но из-за первитина Аймо почти не испытывал голода.
После хаотичных блужданий по чаще у солдата под кайфом наконец появилась надежда на спасение. Он заметил вдали горящий костер, а так как из-за наркотиков по-прежнему не рассуждал здраво, то почему-то сразу же решил, что у огня греются союзники-немцы или его соотечественники. Ему показалось, что добраться до них необходимо максимально быстро, то есть вкатиться на лыжах прямо в лагерь на полной скорости, чтобы ему поскорее дали перекусить и отдохнуть. Аймо обрадовался настолько, что пока мчался к цели, расплакался от счастья. Когда он проморгался, то осознал, что мчится прямо к советским солдатам.
Возможности притормозить или объехать лагерь уже не оставалось, и отчаянный Койвунен разогнался еще сильнее. «Для русских парней мое прибытие оказалось максимально неожиданным, и они даже не успели понять, что происходит, — вспоминал потом Аймо. — Они громко кричали, но мне показалось, что командир запретил им стрелять, потому что я услышал всего пару пуль, просвистевших у меня над головой. Они лежали в укрытиях вокруг костра без костюмов и экипировки, поэтому вместо того, чтобы сразу схватить меня, только отодвинули ботинки и позволили промчаться мимо!».
Аймо испугался, что враги снова бросятся в погоню и решил двигаться по открытой местности, чтобы снег поддерживал лыжи. Для этой цели идеально подошло обледенелое болото, которое увело его еще дальше от первоначального маршрута. Доехав до конца водоема, финн обернулся и понял, что оказался прав. Фигуры советских солдат за ним стремительно приближались.
Погоня продолжалась несколько часов. Большую часть пути преследователи оставались от Койвунена на расстоянии примерно 100 метров, но когда поля закончились и финну пришлось подниматься в гору по лесистой местности, он резко замедлился. Противники сократили отставание до 20 метров. В тот момент Аймо не сомневался: малейшего промедления хватит, чтобы его взяли в плен или просто застрелили.
«Страх — это состояние сознания, когда не чувствуешь голода или усталости, — рассуждал Койвунен. — Мне приходилось соревноваться в скорости с отдохнувшими и крепкими бойцами Красной армии. Даже в старости у меня по-прежнему бегут мурашки, когда я вспоминаю о той погоне. Не представляю, как продержался на такой скорости. Порой мне казалось, что советские парни вот-вот схватят меня за плечо».
Вдобавок ко всему началась снежная буря. Вихрь колючих ледяных кристаллов заслонял обзор, а ветер проникал даже под плотную одежду и продувал насквозь. Аймо двигался почти наугад около часа и к темноте наконец достиг склона, а на рассвете оставил гору высотой несколько сотен метров позади. Преследователи отстали — видимо, решили, что не стоит тратить время, силы и припасы на одного финна, который очевидно потерял рассудок и не представлял особой угрозы.
На протяжении всего следующего дня неутомимый Койвунен продвигался на запад. Оказавшись в хвойной рощице, он заварил последний завалявшийся в карманах чай, а из сосновых иголок приготовил нечто вроде супа. После жалкого подобия трапезы он все-таки почувствовал усталость, развел костер и приютился под упавшим деревом.
Той же ночью ему привиделась схватка с оборотнем. В галлюциногенном сне Аймо получеловек-полуволк следовал за ним какое-то время и появился из темноты, когда финн заметил его следы. Жуткое существо со светящимися глазами и зловонным дыханием уставилось прямо на безоружного Койвунена и напугало его до полусмерти. В тот самый момент, когда оно собиралось прыгнуть на него из-за дерева, мужчина выхватил нож и ударил со всей силы.
Когда Аймо очнулся, оказалось, что он стукнул не оборотня, а дерево. От сильного удара разбился компас. С того момента финну приходилось ориентироваться исключительно по небу. Во время очередного подъема он вымотался настолько, что просто упал в снег, мгновенно уснул и словил очередную галлюцинацию. Теперь ему явился старый друг по имени Матти Олли, который стоял под деревом и звал Аймо. Когда Койвунен откликнулся и поднялся, его разряженный пистолет-пулемет застрял в ветках, и Матти посоветовал бросить оружие.
После непродолжительного отдыха воображаемый товарищ предложил продолжить путь. Аймо согласился, а когда очнулся понял, что он по-прежнему один, только теперь у него при себе не осталось вообще ничего — ни пистолет-пулемета, ни рюкзака с кастрюлей, в которой он раньше варил чай и похлебку. Тогда Койвунен твердо решил, что больше останавливаться нельзя. От следующего галлюциногенного сна можно не проснуться. Еще несколько часов спустя он уже не осознавал, грезит или бодрствует и в таком полубессознательном состоянии наткнулся на покосившуюся заброшенную хижину. Впервые за несколько суток у него появилась крыша над головой.
Однако даже в хижине ему недолго удалось насладиться теплом и покоем. К тому моменту от наркотиков, истощения и усталости Аймо соображал настолько плохо, что развел костер прямо посреди комнаты на деревянном полу. На полке он нашел старую банку, растопил немного снега, выпил кипятка и впал в лихорадочную дремоту. Огонь перекинулся на пол и постепенно охватил все здание, но мужчина никак не реагировал на пожар и лишь немного отодвигался от языков пламени, когда становилось слишком жарко.
Крепко уснуть из-за сильного голода и остаточного воздействия метамфетамина тоже не получилось, и когда хижина обрушилась, Койвунен все-таки выскочил из-под обломков, прежде чем загорелся сам. Глядя на пепелище, финн пришел в себя и с ужасом осознал, что чудом остался жив посреди гигантского костра, который сам же устроил. Впрочем, на этом Аймо не остановился. Он развел печку в сауне по соседству со сгоревшим домом и отдыхал на скамейке в теплом помещении почти сутки.
К вечеру он снова собрался в путь и почти сразу заметил вдали одинокий огонек. Счастливый Аймо принял его за свет из деревенского дома и всю ночь пытался добраться до нового спасительного укрытия. Только под утро пришло печальное осознание: уже несколько часов он без малейшего смысла преследовал полярную звезду. Тогда же он понял, что обмороженные пальцы едва шевелятся, а сам он близок к тому, чтобы смириться с неизбежной гибелью и упасть в сугроб.
В тот самый момент, когда шансов на выживание практически не осталось, перед Койвуненом вдруг забрезжила новая надежда. На этот раз он заметил нечто вполне реальное: колючую проволоку, заграждения и блиндажи. Рядом почти наверняка находился немецкий аванпост. Аймо попытался докричаться до немцев, но никто не откликнулся. Окоченевшими пальцами он кое-как отстегнул крепления лыж и нетвердой походкой двинулся в сторону траншей, где надеялся встретить союзников.
Аймо успел сделать несколько шагов, когда услышал легкий щелчок и понял, что правой ногой наступил на мину. Тогда же пришло осознание: немцы оставили заставу, но перед отступлением тщательно заминировали территорию вокруг. Койвунену в очередной раз повезло: он вовремя отпрыгнул в сторону и с головой закопался в сугроб, прежде чем его разорвало бы на куски. Несмотря на выдающуюся реакцию, Аймо серьезно повредил ногу: кости торчали в разные стороны, мышцы выглядели так, будто их прокрутили через мясорубку. Дотащившись до одной из оставленных вермахтом землянок, финн толкнул дверь и случайно активировал еще одно взрывающееся устройство. На этот раз все помещение разлетелось на части, а солдат в очередной раз потерял сознание.
Он очнулся метрах в 30 от взрыва в разодранной одежде. Яркая вспышка вызвала жуткую боль в глазах. От теплых лыжных ботинок тоже ничего не осталось. Решив, что на этом его страшное приключение подошло к кону, Койвунен настроился на максимально комфортное ожидание смерти. Из остатков майки сделал повязку для ноги, поверх надел носок и приготовился умирать. Развел маленький костерок, на этот раз такой, чтобы точно не устроить пожар. Уже по привычке он набрал снега, чтобы натопить, и тут осознал, что все попытки спастись с самого начала не имели смысла. Почувствовав близость смерти, Аймо разрыдался так громко, что эхо прокатилось по горам вокруг.
Какое-то время он просто плакал, и тело сотрясало от всхлипов. Когда истерика закончилась, израненный и истощенный мужчина вдруг почувствовал себя свободнее, как будто груз упал с плеч. Он утолил жажду — вода никогда не казалась такой вкусной. Откуда-то прилетела и заверещала у него над головой маленькая кукша. Под птичьи крики Аймо подтащил оставшиеся от взорванной землянки обломки досок, использовал приземлившийся рядом с ним рваный продуктовый мешок вместо одеяла, и погрузился в долгий, приятный сон.
Теперь он грезил, как его на самолете доставили в больницу в родном городе Лоймаа. Как медсестры ухаживают за ним и кормят самыми любимыми блюдами. На протяжении ночи он часто просыпался, но каждый раз, когда засыпал, ему снился тот же самый пир. После фантазий о теплой больничной палате каждое пробуждение на морозе с тупой болью в разодранной ноге и едкой сухостью в пересохшем горле превращалось в пытку. Когда наконец наступил рассвет, Аймо уже не мог подняться. Из-за сильной рези никак не получалось разодрать глаза, дни перемешались с ночами.
Сознание пыталось избавиться от воспоминаний о кошмарных событиях нескольких последних суток и от нынешнего безнадежного положения. Раненого солдата засосало в сладкую и безмятежную пустоту — безразличную и непроницаемую толщу небытия, которая одновременно напоминала грезу и кому. В таком состоянии он, несмотря на крайнюю степень истощения и плачевное состояние ноги, чуть не подскочил на месте, когда где-то поблизости один за другим прозвучали два выстрела.
Аймо подумал, что советский отряд все-таки нашел его и подтащил одну из оказавшихся неподалеку мин, чтобы при необходимости избавить себя от мучительного плена. Внезапно он услышал родную речь. Кто-то вдали просил поскорее притащить сани. Слабым голосом Аймо позвал на помощь. Он очень боялся, что его не услышат, но на его хрипы все-таки подошли молодые солдаты, почти подростки, из патруля.
Вновь прибывшие объяснили, что их сержант сам только что подорвался на мине, поэтому придется эвакуировать его первым делом. Они пообещали послать за Аймо сразу, как только доберутся до лагеря, и ушли, хотя тот пытался объяснить, что умрет, если не получит помощь в ближайшее время. Так Койвунен снова остался наедине с безрадостными мыслями. Он уже не был уверен, видел ли кого-то на самом деле, или весь разговор — очередной метамфетаминовый мираж. Прошло еще несколько суток. Аймо не верил, что финны придут за ним, и ожидал скорее советских солдат, которые если не спасут его, то хотя бы избавят от мучений.
В состоянии почти философского умиротворения он сидел настолько неподвижно, что однажды примерно в метре от него расположилась очередная любопытная кукша. Аймо максимально незаметно потянулся за лыжной палкой. Миллиметр за миллиметром он приподнимал ее, пока не занес достаточно высоко. Тогда он собрал все оставшиеся силы и одним движением руки прибил пернатую жертву. «Вот она, священная птица Лапландии, — обрадовался финн. — Чудо совершилось!» Он поднял насаженную на лыжную палку добычу, ощипал перья и вонзил зубы в мелкую тушку. Момент выглядел сюрреалистично. Аймо не мог поверить, с одной стороны, что питается сырым мясом, а с другой — в то, каким вкусным оно ему кажется.
Он впервые за несколько дней съел что-то кроме сосновых почек. Затем снова наступило приятное и одновременно жуткое чувство невесомости, в котором сошлись невыносимая боль и возвышенное равнодушие к собственной судьбе. Аймо не знал, сколько часов или суток прошло, как вдруг услышал над головой звук пролетающего самолета.
Мужчина тут же поднял меховую шапку на лыжную палку и постарался потрясти ей, чтобы привлечь внимание пилота. Тот заметил его, сделал еще один круг над пустынным аванпостом и пошел на снижение. Позже Аймо узнал, что самолет был немецким и пролетал не в рамках поисковой операции. Наткнулись на него совершенно случайно.
Чтобы вытащить его с минного поля, потребовался отряд финских саперов, которых вызвали немцы. К моменту, когда его погрузили на борт, он ослаб настолько, что даже не радовался и вообще с трудом воспринимал происходящее. Последние силы ушли на то, чтобы поднять шапку над головой. Сердце билось с частотой 200 ударов в минуту и чуть не выпрыгивало из груди, а весил он 43 килограмма.
В полевом госпитале в общине Салла, куда его доставили, выяснилось, что наркотический трип Аймо продлился две недели. Одну из них он практически неподвижно пролежал в немецкой траншее, после того как чуть не подорвался на мине. На протяжении всего этого времени температура в регионе колебалась от 20 до 30 градусов ниже нуля по Цельсию. Общая протяженность немыслимого броска Аймо от горы Кайта, откуда он стартовал 18 марта, до брошенного аванпоста в 50 километрах от Саллы, где он оказался 1 апреля, составила почти 400 километров.
Трудно поверить, что после всех испытаний Аймо Койвунен все-таки остался жив. Можно спорить, помог ли ему метамфетамин или помешал, учитывая, что без него он вряд ли оказался бы в одиночестве посреди лесов за полярным кругом. Спасение финского лыжника, который получил сильнейшую передозировку и полмесяца бродил по лесам посреди войны, кажется сюжетом фильма, хотя все события произошли на самом деле. Набравшись сил, Аймо максимально подробно восстановил их в памяти, а в 1978 году запечатлел в рассказе «Первитинный путь», опубликованном в финском журнале Kansa taisteli.
Койвунен не стремился к славе и не делал из выживания подвиг. Он отделался ампутацией обмороженных пальцев на ноге, был признан инвалидом и демобилизован. Послевоенные годы жизни Аймо прошли мирно: он женился, воспитал сына и умер в 71 год в 1989-м. Однако для всех, кто знал его удивительную историю, он так и остался тем самым безумным метамфетаминовым финном, который продрался через лагерь красноармейцев и сожрал сырую птичью тушку, чтобы не умереть от голода.
Комментарии