Бьют — я молчу. Придумываю несуществующего приятеля,
который мог во время своих посещений, пользуясь моим беспамятством под
наркотиками, всё это украсть. Мне и верят, и не верят: лупят и ласково
уговаривают... Небольшой отдых в камере, снова в кабинеты. Крепкий здоровый
мужик представляется: зам. оперативного отдела. Всем своим видом я проникаюсь
субординацией и начинаю разговаривать подобострастно.
Снисходительно выслушивая мой лепет, он серьёзным
голосом сообщает: «Плохо дело, Алексей». По его представлению, видимо, такое
акцентированно-уважительное обращение по контрасту должно было усилить эффект
новости. «Мы обнаружили твои отпечатки пальцев на месте преступления. Полная
доказуха. Ты сядешь». Эта новость меня бодрит. Я понимаю: есть шанс.
Ситуация была вот какая: в моей коммуналке у соседей
исчезли вещи и были сданы в соседнюю скупку на мой паспорт. (Зам. оперотдела
махал мне распечаткой). По всему ясно — это украл и продал я. Но есть нюанс.
Действительно, я ограбил соседей, но каждый раз, когда вскрывал их двери,
надевал шерстяные перчатки. В скупке же работают очень ленивые люди, не
удосужившиеся проверить, как я сдаю вещи. Год назад мой паспорт куда-то делся.
И, продолжая сдавать в скупку вещи, я пользовался заграном для идентификации, а
работники в чеке указывали данные утерянного паспорта, чтобы не исправлять. А
по потере которого я дальновидно написал заявление. Поэтому, когда опер сказал
про отпечатки, я понял, что они в тупике, и радостно преподнёс историю про
потерянный документ. Меня подержали еще несколько часов и, пару раз отпиздив,
отпустили с напутствием: «Мы тебя всё равно, сука, посадим!»
— Давай на выход! — голос выдернул меня из
воспоминаний.
Направо по коридору вошли в комнату-тупик. Посередине
стол, слева какой-то темный закуток, справа окно. За столом сидит мой утренний
гость — пожеванный дяденька. Рядом с ним другой, того же возраста, но почище и
побогаче одетый. Адвокат, видимо. Поздоровались и затарахтели одновременно.
Следователь на чём-то настаивал, адвокат горячо протестовал. Как для человека,
поработавшего в театре и написавшего немало рецензий с анализом драматургии,
режиссуры и игры актёров… развод этих сраных клоунов, делающих вид честного
процесса, был смешон. Но всё же они запудрили мне голову своими диалогами, и я
немного поверил, что сейчас мы будем искать правду.
— Скажите, пожалуйста, как всё было?.. — начал следак.
— И что это у вас с лицом?..
В куске туалетного зеркала я видел: всё лицо было разбито.
— Опера веселились, — сказал я.
Следак пристально изучил мои ссадины и глубокомысленно
выдохнул.
— Ну да, перестарались, как всегда, — мягко заключил он. И было понятно — он не
против, в принципе, таких методов дознания. Слишком, по его мнению, они меня
отделали. Минус один синяк — и нормально. Словно существует таинственная
таблица, состоящая из индивидуальных характеристик задержанного, тяжести
обвинения, глубины опьянения, и она прямо пропорциональна количеству ударов,
сдавливанию, силе удушения, которые могут себе позволить при допросе.
Тогда, в отличие от адвоката, смотрящего сквозь меня,
мне показалось, что следак сочувствует. Сочувствовал он, как же?! Размышлял:
узнает меня девочка или нет. Сказали ей о разбитом лице или нет. Задав пару
незначительных вопросов, он стал записывать мои показания. Адвокат
сосредоточенно изучал стену, всем своим видом давая понять: мне не надо
задавать никаких вопросов! Я понимал — ему на хрен не интересен я. Денег у меня
нет. Личность я — никакая. В общем, со мной схема «бюджетный вариант», никаких
дополнительных заработков.
Следак закончил. И дав мне написать сакраментальную
фразу «С моих слов записано верно. Мною прочитано», отправил меня обратно в
камеру.
— А что дальше? — спросил я.
Следак проигнорировал мой вопрос, уткнувшись в бумаги. Меня увели. И ещё час я
болтался по моему временному убежищу, с которым уже свыкся. Чуть позже, услышав
высокие женские голоса, понял — пришли мои потерпевшие. Вновь вывели в то же
помещение. Куртку оставил в камере. Следак внимательно посмотрел на меня:
— Разве так были одеты?
— Нет, — зачем-то искренне ответил я, — куртка была ещё.
— Идите наденьте, — повелел мне, раздражая своим ущербным видом, следак.
Я вернулся в камеру, надел куртку, а когда вернулся в
помещение — появились еще двое молодых людей, приглашенные, видимо, в качестве
подсадных для опознания. Между собой мы были совершенно не похожи ни по облику,
ни по одежде (требование УПК — мы должны быть максимально похожи)… Тем более
что лицо красочно разбито было только у меня. Я вспомнил, как лет в
шестнадцать, проходя с другом мимо этого же отделения, оказался ровно на их
месте. Нас позвали как подсадных. В отделении сидел лысый парень, и нас
посадили с ним рядом. Через пять минут ввели какую-то молодую корову, которая
утверждала, что он её изнасиловал на Московском вокзале. Обладая нервной
фантазией, я представил: девушка сейчас возьмёт и опознает меня. Сейчас я
умолял небо: пусть опознают кого-нибудь из этих двоих! Им всё равно ничего не
будет, а мне поможет, возможно, потом.
— Сука, ублюдок! — произнёс, не глядя на меня, один из
подсадных.
Прекрасно понимая, что речь идёт обо мне, я покраснел,
но ничего не сказал. Тут сзади, из коридора, я услышал женский голос. Сейчас
начнётся!.. Через минуту я был готов провалиться сквозь землю. Перед нами
стояла женщина, с которой я ругался вчера, а к ней жалась крохотная девочка, на
вид лет восьми. Ребёнок, совершенно не смущаясь и немного кося, с любопытством
разглядывала нас. Я с подсадными стоял напротив. И тут мне стало интересно: как
она отреагирует на меня?
Девочка абсолютно равнодушно скользила взглядом по нам
троим по очереди. И на её лице ровным счётом вообще ничего не отражалось: ни
удивления, ни страха. Вспомнить нечего. Она никого из нас не знала. Если
ребёнок врёт, то врёт он по-своему, исходя из своих представлений о том, что
надо говорить в тот или иной момент. И всегда это обусловлено позицией
родителей: что прилично — что неприлично, что надо говорить — а что никто не
должен знать. У детей нет разделения на правду и ложь. Есть правила: говорить
надо так-то и так-то. Девочка не собиралась лгать. Ребёнок совершенно спокоен.
Ничего ему не угрожает. Девочка даже до смешного сосредоточена. Это игра. Она
пришла поиграть в игру, где ей рассказали правила.
Следак зачитал фабулу преступления, и я наконец узнал,
в чём конкретно меня обвиняют. На девочку напали в парадной, когда она
возвращалась домой. Мужик схватил её, стал лапать. Она закричала — так как они
живут на первом этаже. Мужик убежал. Спустя же полчаса взяли меня. Бабушка
узнала меня по куртке, в которую я был одет. То есть ни девочка, ни бабушка
этого мужика в лицо не видели.
У меня появилась надежда на счастливую развязку: меня
никто не опознает и, извинившись, отпустят. Хрен с ним, можно без извинений. Но
у ментов был свой план, не подлежащий отмене.
— Скажи, пожалуйста, — обратился следователь к
девочке. — Кто из этих трёх дядей вчера напал на тебя в подъезде?
Девочка спокойно посмотрела на нас по очереди. Потом
подняла глаза на маму, та ей кивнула. Девочка посмотрела на следователя. Тот
кивнул и сделал непонятный жест рукой. Он не показывал конкретно на меня, но я
был уверен, что это был какой-то знак. Девочка вновь посмотрела на маму, та
сжала ей руку и что-то еле слышно произнесла. Отвернувшись от мамы и почти не
глядя на меня, она сказала:
— Вот этот.
Следователь уточнил:
— Мужчина, стоящий посередине? Второй справа?
Ребенок вновь посмотрел на мать и кивнул.
— Так… Подпишите здесь, — сказал следак матери и, уже
обращаясь ко мне с адвокатом: — Думаю, мы можем отпустить девочку?
Адвокат закивал, как собачка на торпеде. Следак сделал жест.
— Проводите, — дежурным, стоящим рядом.
Как только дочь и мама ушли, оборвалась единственная
связь с надеждой на благополучный исход.
— Послушайте, — воззвал я к адвокату, — вы же видели, как они жестами
обменивались?!
Вскинув на меня удивлённые глаза, адвокат спросил:
— Кто обменивался?
— Вы что, из меня дурака делаете?! — психанул я.
— Тебя вообще убить мало, — услышал я сбоку голос одного из подсадных. — Тебя,
блять, вообще кто спрашивал?
Следак, сука, с любопытством наблюдал.
— Да таких, как ты... — продолжал подсадной.
— Так. Уведите его. А то тут смертоубийство начнётся, — брезгливо отмахнулся от
меня следак.
Я дико разозлился. Подача была такая, словно они уже
вину доказали, по приговору назначен расстрел и меня, пусть и обреченного, но
надо сохранить до казни.
— Какое на хуй смертоубийство? Я его с говном сожру! — рявкнул я.
Подсадной, видимо исчерпав запасы своей бравады, что-то пробурчал невнятное мне
в ответ.
Меня увели. Я психовал в камере, понимая, что всё это
были отдельные части спектакля. Задача в целом выполнена. Меня отвлекли.
Замечаний в протокол опознания я не внёс. А ведь на суде это могло мне очень
помочь. Всё то, что я сказал адвокату, надо было занести в протокол. И тогда на
суде можно было бы этим как-то жонглировать.
В камере стало жутко и совсем пусто. Исчезла надежда
на какие-то изменения. Впереди лишь долгая и нудная дорога в тюрьму. Заседание
об избрании меры пресечения. И… Тюрьма. Надолго. А насколько надолго?.. Вновь
стал ходить