В глубине глухого северного леса, где деревья стояли в вечной мерзлоте, находилась старая заброшенная нора. Жило там три вомбата: Гриша, его младший брат Мишка и самка по имени Марта. Жили серо и тяжело. Целыми днями молча копали мерзлую землю, добывали корни и почти не разговаривали друг с другом.

Осенью Гриша вернулся с дальнего участка раньше времени. Зашел в нору, даже куртку снять не успел — и увидел Мишку с Мартой на куче старой соломы.

Гриша кричать не стал. В этих краях вообще редко тратили слова. Он просто взял у входа тяжелый топор, подошел со спины и молча ударил брата по голове. Мишка только хрипнул, ткнулся носом в землю, да лапой пару раз дернул. Жена забилась в самый угол за печку, закрыла глаза лапами и задрожала. На Гришу она даже не взглянула (стыдно стало).

Гриша постоял, посмотрел на топор. Бросил его прямо в лужу крови.

— Ну и ладно, — сипло сказал он в темноту.

Он достал рваный мешок, кинул туда кусок старого сала, пригоршню картошки. Натянул теплую шапку и вышел в метель. За спиной осталась мертвая нора и дрожащая Марта, которую он больше никогда не вспоминал.

Много дней Гриша шел по подземным тоннелям, пока они не вывели его к Великой Городской Норе.

Здесь все было чужим. Вместо чистого лесного воздуха пахло бензином, сыростью и гнилыми отходами. Кругом высились огромные кирпичные коридоры, грязные переулки и трубы, извергающие черный дым. Тысячи серых, облезлых вомбатов в рваных куртках сновали по обледеневшим тротуарам. Они толкали друг друга, ругались, но в глаза никогда не смотрели. Город был огромным, равнодушным и очень злым.

Гриша шел, сильно хромая на левую лапу — застудил в дороге. На окраине, у ржавой железной решетки, он спустился в темный подвал под вывеску «Ночлежка».

Внутри горела одна тусклая лампа. На двухъярусных деревянных полках вповалку лежали опустившиеся, бездомные звери. Кто-то хрипел, кто-то тихо скулил от голода и холода. Гриша сел в углу, достал из кармана бутылку дешевого крепкого алкоголя. Выбил зубами пробку, выпил половину.

К нему подсела старая вомбатиха-проститутка Анька. Шерсть на щеках у нее вылезла от болезней, а ухо было порвано в драке. Она молча протянула лапу к бутылке. Гриша отдал. Анька выпила, вытерла рот.

— Сюда зачем, земляк? — тихо спросила она, глядя в серую стену.
— Надо, — ответил Гриша.
— От себя не убежишь. Тут таких пол-норы. Все бежали, теперь под полками гниют.
— Мне не надо бежать. Я приехал.
— Убьют тебя тут.
— И пускай.

Гриша забрал бутылку, допил остатки и швырнул ее в угол. Она покатилась по грязи. Он лег прямо в куртке, отвернулся к холодной стене и закрыл глаза. Вокруг него хрипела, чесалась и замерзала чужая, равнодушная ночлежка.

Утром деревянная дверь притона с треском распахнулась. На пороге встали двое крупных вомбатов-полицейских в серых форменных куртках.

— Гришка Косой здесь? — выплюнул один, держа лапу на тяжелой дубинке.

Гриша бежать не стал. Зачем бежать, если идти больше некуда? Он медленно поднялся, протянул лапы вперед. На него с лязгом натянули ржавые железные наручники и поволокли наружу, на заплеванную вокзальную площадь. Метель утихла, но небо было серым и плоским.

У забора стоял другой вомбат — странный, приезжий, в дорогой черной шляпе. Он не обращал внимания на толпу - крутил ручку тяжелого деревянного ящика на трех ножках. Этот первый, еще несовершенный аппарат мерно щелкал, ловя в стеклянный объектив тусклый дневной свет.

Полицейские толкнули Гришу в спину. Он споткнулся, цепи звякнули, и на одну секунду его тупой, пустой взгляд встретился со стеклянным глазом киноаппарата. Грише было все равно. Его увели дальше в серый туман, навстречу тюрьме и смерти.

А щелкающий ящик остался, навсегда сохранив на мертвой видеопленке морду вомбата-убийцы, чья маленькая трагедия навсегда растворилась в ледяной пустоте огромного мира.

…

Прошло больше века. Великая Городская Нора разрослась, поглотив леса и просеки, и превратилась в сверкающий мегаполис со скоростными поездами и неоновыми вывесками.

В уютной, ярко освещенной комнате за столом сидели двое молодых городских вомбатов — историки в чистых очках и мягких свитерах. На столе перед ними стоял тонкий плоский экран компьютера. Они изучали чудом уцелевшие архивы той далекой, темной эпохи.

Один из них нажал на кнопку. По экрану побежали серые полосы, затрещал старый звук, и появилось прыгающее, черно-белое изображение столетней давности. На записи была видна заплеванная вокзальная площадь, засыпанная грязным снегом. Из дверей ночлежки двое полицейских выводили закованного в цепи зверя.

— Посмотри на этот кадр, — тихо сказал первый историк, замедляя видео. — Какое удивительное качество для первых примитивных камер.

Экран приблизился. Прямо на них смотрела испуганная, грязная морда вомбата Гриши. Его взгляд — тупой, пустой, застывший от ужаса и полного безразличия к своей судьбе — на секунду замер по центру дисплея.

— Да, — кивнул второй, поправляя очки и прихлебывая сладкий сок из стакана. — Поразительно. Это же уникальные кадры. Сто лет назад наши предки только учились фиксировать реальность. Этот безымянный вомбат даже не понимал, что его снимают. Он просто случайно попал в кадр и стал частью истории нашего искусства. Посмотри, какая глубина кадра, какая фактура шерсти!

Они еще немного поспорили о технической стороне старой съемки, качестве линз и игре света на сером зимнем небе. Потом первый историк закрыл вкладку, экран погас, и Гриша снова исчез в темноте.

Историки-вомбаты выключили свет и пошли спать в свои теплые, безопасные квартиры, так никогда и не узнав, что на этой записи они смотрели в глаза убийце, который потерял всё и шел навстречу своей смерти.

P.S.: Посвящается А.О.Балабанову