Дорога
Семнадцатый век. На Руси смутно, холодно и грязно. По разбитому лесному тракту, утопая по колено в раскисшей глине, тащится тяжелая деревянная телега. В нее вместо лошади впрягся огромный, матерый вомбат. Звать его Твердислав. Шерсть у него свалялась, уши порваны в драках, на высохших, обтянутых грязной шкурой ребрах — рваный дешевый кафтан. Взгляд у Твердислава тяжелый, пьяный и пустой..
В телеге сидит Молчана — маленькая, худая вомбатиха с удивленными круглыми глазами. Твердислав купил ее в голодающей деревне под Костромой у матери-вдовы за три мешка мерзлой брюквы и медный алтын. Дома ее кормить было нечем, все равно бы к зиме подохла. Молчана глуповатая, тихая, постоянно роет лапами солому и смотрит на серые тучи.
Твердислав остановил телегу у старого колодца, сплюнул под лапы грязную слюну и обернулся:
— Слезь.
Молчана не шелохнулась, только прижала уши.
— Слышишь? Слезь, говорю. Работать будем. Роем не крути. Сказано — делай. Тут кормиться надо. Кто не работает, тот не ест. Поняла?
Твердислав возит ее по ярмаркам, острогам и монастырским подворьям. На заставе у Серпухова их тормозит воеводский стражник — одноухий вомбат с бердышом.
— Куда прешь, рванина? — цедит стражник, оглядывая телегу. — Чё везешь? Пошлину плати.
Твердислав молча лезет за пазуху, достает засаленный грош, кладет на топорище бердыша.
— Мало, — хмурится стражник.
— Больше нет, — отрезает Твердислав, глядя прямо в глаза стражнику. — Голодные мы. В город пусти. Там заработаю — отдам. А будешь лапу тянуть — в лесу сгниешь. Время сейчас такое. Всяк сам за себя.
Стражник смотрит на его тяжелые когтистые лапы, сплевывает и отходит:
— Проваливай.
Его коронный номер груб и прост: он обматывает свою широкую грудь ржавой железной цепью, тужится, хрипит, брызжет слюной, пока звенья не лопаются.
— Ну! Гляди сюда! — хрипел Твердислав перед толпой пьяных вомбатов. — Цепь кованая, железо немецкое. Сильный я. Сила — она вас держит. Молчана, бей!
Молчана била в треснувший бубен и дула в берестяной рожок. Мелодия у нее выходила унылая, бесконечная, под стать русскому ноябрю.
Как-то вечером у костра Твердислав точил нож о брусок. Молчана тихонько заскулила, потирая отбитый бок.
— Чё скулишь? — не поднимая глаз, спросил Твердислав.
— Больно, — тихо ответила она.
— Больно — дома сиди. Тракт слабых не любит. Сдохнешь — закопаю. Твоя доля такая. Терпи.
Там же они встретили бродячий балаган. Выступал вомбат по имени Ратибор — скоморох и дурак. Он носил колпак с бубенцами, умел ходить по канату и постоянно надо всеми потешался. Ратибор сразу невзлюбил свирепого Твердислава.
Однажды ночью у костра, пока Твердислав спал, Ратибор сел рядом с притихшей Молчаной. Он взял ком мерзлой глины.
— Видишь ком? — спросил Ратибор. — Грязь под лапами. А Бог её зачем-то сотворил. Зачем-то она тут лежит. И ты нужна. Для чего-то тебя Бог на этот тракт пустил. И Твердислав твой... он ведь без тебя пропадет. Сгинет. Ты его держишь, дураха.
Молчана прижала холодный комок грязи к шерсти и впервые улыбнулась.
Зима навалилась внезапно. Пошел густой снег. На безлюдном участке тракта они наткнулись на сломавшуюся телегу Ратибора. Скоморох сидел на обочине, пытался приладить обледеневшее колесо.
— О, какие вомбаты! — ухмыльнулся Ратибор. — Помог бы, Твердислав. А то сам едва ноги волочишь, а ума-то Бог не дал. Ты зачем девку тиранишь? Сила есть — ума не надо?
Твердислав подошел медленно, тяжело. Остановился над ним.
— Ты чё? — Ратибор перестал улыбаться, приподнялся. — Ты чё, дядя?
— Смешной ты, — тихо сказал Твердислав. — Говоришь много. Думаешь, умный? Думаешь, бубенцы твои тебя спасут? Нет тут правды в твоих словах. Правда — она в земле. А ты в ней сейчас лежать будешь.
— Да ладно тебе, пошутил я... — забормотал скоморох, пятясь.
— А я не шучу, — коротко бросил Твердислав.
И наотмашь ударил Ратибора тяжелой когтистой лапой по затылку. Хрустнуло. Ратибор упал мордой в сугроб. Лапы его несколько раз дернулись, хвост прижался, и он затих. Молчана закричала — тонко, по-звериному.
Твердислав пошарил по карманам скомороха, достал серебряные копейки.
— Чё орешь? — прикрикнул он на нее. — Чё орешь, дура? Сам упал. Скользко тут. Меньше ртом щелкать будет. Помоги в овраг спихнуть.
Молчана не двинулась с места. Внутри нее что-то сломалось. Она перестала есть, не брала в лапы рожок. Целыми днями она сидела на краю телеги и тихо, монотонно выла.
— Ешь, говорю, — Твердислав сунул ей в морду черствую корку. — Нам завтра в Переславль. Орать там будешь. Не будь дурой. Ешь.
Молчана смотрела на него мертвыми круглыми глазами. Твердислав замахнулся плетью, но лапа застыла. Он сплюнул и отошел.
Через неделю Твердислав дождался, пока Молчана уснет в заброшенной церквушке у дороги. Кладет рядом с ней рожок, краюху хлеба, тихо выходит, впрягается в телегу и уходит в метель.
Прошло пять лет. Твердислав совсем облез, постарел. Он сидел в темном, прокуренном кабаке на окраине Архангельска. За стойкой стоял вомбат-целовальник — жирный, хитрый, с сальными усами. Он наливал сивуху в деревянные ковши.
— Слышь, старик, — ухмыльнулся наливающий, вытирая стол грязной тряпкой. — Пьешь много, а платить чем будешь? Кафтан твой вон совсем прохудился, воняет от тебя падалью. Скоро сдохнешь под забором, как собака. Время сейчас лютое, никто тебе за так не нальет. Нам тут нищие не нужны.
Твердислав даже не поднял головы, только крепче сжал ковш:
— Налей еще. Серебро есть. Налей и помалкивай, пока лапы целы.
Вдруг сквозь шум вьюги он услышал унылый, знакомый до боли мотив берестяного рожка. Твердислав выронил ковш. Вино разлилось темной лужей. Он вывалился на крыльцо. На завалинке сидел молодой вомбат-попрошайка и дул в рожок. Твердислав налетел, схватил его лапой за шиворот, прижал к бревенчатой стене:
— Где взял? Песню где взял? Говори.
— Пусти, дядька! — закричал молодой. — Чё ты? Очумел?
— Где песню взял, спрашиваю?! — Твердислав тряхнул его так, что зубы застучали.
— Да тут, в полях... Три года назад жила одна. Блаженная. Молчаной звали. Пришла откуда-то, лапы отморожены, еле ходила. Всё Ратибора какого-то звала, плакала. Сидела у церкви, в этот рожок дула. По весне нашли ее мертвой за поленницей. Замерзла, видать. Пусти!
Твердислав медленно разжал когти. Опустил лапы. Повернулся и побрел к морю.
Черная вода, ледяные обломки, темнота. Огромный, грязный, никому не нужный зверь упал на колени у самой кромки серого прибоя. Он зарывался носом в холодный, мокрый песок, перемешанный со снегом, и начал тяжело, страшно выть в пустоту. Вокруг на сотни верст — только тайга, лед и тишина
Снег идет, вроде бы белый, но грязный…
P.S.: Посвящается А.О.Балабанову и Ф.Феллини
Комментарии