Это приквел к Дети в большом городе

Зима. Глухая, занесённая снегом земля у берегов дикой Невы и Ладоги. Посреди обледенелых брёвен стоит покосившаяся, закопчённая землянка. Внутри на грязной соломе умирает вомбатиха Надежда. Лапы у неё синие от холода, дышит с хрипом — чахотка. В углу, прижавшись друг к другу, тихо дрожат двое её маленьких детей: дочка Люба и совсем крохотный сынишка Ждан. Они ещё ничего не понимают. Вокруг пахнет сыростью, перегаром и прелыми листьями. Сурово, безжалостно, без лишних слёз.

Рядом на сломанном табурете сидит знахарка Ольга, лицо серое, глаза пустые - понимает, что подруге осталось всего ничего. Чтобы не сойти с ума от этой безнадёги, она молча глушит из глиняного кувшина мутный, горький алкоголь. Становится только хуже, но по-другому она не может - слишком невыносимо...

Вдруг дверь скрипит, в избу заходит вомбатиха Марфа. Одета в странный, белый до пят плащ, не по погоде. Лицо спокойное, взгляд стеклянный. Это сама Смерть пришла в зверином обличье. Ольга медленно поворачивает к ней тяжёлую голову.

— Чего надо? — хмуро говорит Ольга, прижимая кувшин к груди. — Нет тут для тебя ничего. Уходи.
— За ней я, — Марфа кивает на солому, где хрипит Надя. Голос у неё тихий, ровный, без капли злобы или жалости. Просто факт. — Время пришло. Вещи её собери.
— Погоди ты, — Ольга тяжело поднимается, покачиваясь. — Рано ещё. У неё же вон... малые по углам прячутся. Куда их теперь? Микула за ягодами целебными в метель ушёл, третьи сутки нет. Неужели сердца у тебя нет, Марфа?
— Сердца у живых бывают. А у меня — дело, — Марфа садится на край соломы и достаёт пучок сухой, мёртвой травы. Поджигает. Землянка наполняется горьким, удушливым дымом. — Микула ваш не придёт. Замёрз он у поваленной ели. Я его лапу трогала — как камень. Так что не жди.

Ольга застывает, медленно опускается обратно на табурет и делает долгий, тяжёлый глоток. По щеке ползёт одинокая слеза, оставляя грязный след на серой коже.

— Жестокая ты, Марфа. Зима лютая, все как волки стали. Пропадут ведь дети. Город близко, а он большой... он маленьких существ жрёт и не давится. Чиновники приедут, растащат сирот по разным приютам.
— То не моя забота, — Марфа бережно моет ледяной водой лоб умирающей Нади. — Моя забота — душу её чистую забрать. Она одна во всей округе любить умела, а не просто выживать. Ради такой души и в метель прийти не грех. Пора ей. Там хотя бы холода этого вечного нет.

Марфа начинает тихо, монотонно напевать заунывный мотив. Под давящий свист зимнего ветра за окном Надя делает последний, глубокий вздох и затихает. Марфа берет её душу — маленькую, светящуюся искру — прячет под плащ и направляется к выходу. Но перед тем как навсегда переступить порог избы и раствориться в ледяной метели, Смерть на секунду задерживается. Она медленно поворачивает голову к углу, где в темноте сжались в комок испуганные дети. Ее стеклянный, немигающий взгляд останавливается на девятилетней Любе. Марфа подходит ближе — бесшумно, едва касаясь лапами обледенелого пола. Она наклоняется к самой мордочке маленькой вомбатихи и шепчет ей прямо на ухо:

— Уходи отсюда, малая. Скоро придут люди в казённых тулупах, лапы вам свяжут и по разным углам растащат. Брата у тебя отнимут. Беги в большой город на реке, укрывай брата своим мехом, до последнего вздоха укрывай. Город этот злой, каменный, он вас не заметит и будет жрать живьём. Но ты держись за брата. Люди думают, что они сильные, потому что у них сапоги тяжёлые и печи жаркие. Но они любить не умеют, только выживают. А ты люби его, как мать вас любила. Если замёрзнете вместе — я сама за вами приду, не обижу. Одеяло из самого чистого снега постелю, и холодно вам больше никогда не будет.

Марфа выпрямляется, в последний раз смотрит на застывшую от страха девочку и выходит в метель, даже не заперев за собой дверь. В проём сразу начинает набиваться колючий зимний снег.

В избе остаётся пьяная Ольга, которая тупо смотрит в пустой угол, а рядом с ней четыре чёрные пуговки детских глаз всматриваются в темноту. В ушах маленькой Любы слова Смерти останутся навсегда. Пройдёт всего два дня, и чиновники действительно явятся, чтобы разделить семью. Накануне, вечером Люба крепко схватит маленького Ждана за лапку, и они сделают свой первый, отчаянный шаг в сторону большого, равнодушного портового города, навстречу своей собственной зимней сказке.

Земля здесь тяжёлая, тёмная. Век за веком метель её утюжит, топит в серых болотах, снегом засыпает, а толку? Люди строят свои каменные города, ставят тёплые печи, но теплее от этого внутри не становится. Город — он ведь не из камня сделан, он из равнодушия сделан. Пройдут века, на этих самых приладожских болотах вырастет огромный, гранитный Питер, а по сути ничего не изменится. Всё так же будут идти куда-то люди в тяжёлых куртках, хмуро смотреть под ноги и давить сапогами чужие надежды, не замечая маленьких, дрожащих на льду существ. И точно так же по заснеженным пустырям будет бродить молчаливая Марфа в своём неизменном белом плаще. Ей без разницы, какой век на дворе, она просто приходит и забирает тех, кто честно отмучился и выполнил главный закон этой холодной земли: укрывал ближнего своим мехом до самого последнего вздоха…

P.S.: Посвящается А.О.Балабанову