Прототип Фотоснайпера ФС-3 (№1717) - ГОИ, 1943 год.
Всплыл на аукционе Лейки. Стартовую цену давали в 30 тысяч евро, оценивали до 70 тысяч, а улетел он за 144 тысячи - 12 625 560 рублей.
Государственный оптический институт создал этот прибор во время блокады. Фотоаппарат делался для Балтийского Флота как камера разведки. Возможно, был собран только один прототип, потому что до недавнего времени единственное, что свидетельствовало о существовании этих камер - это фотография моряка с подобной бандурой.
Объектив f4.5/600мм. Тушка ФЭД #181238. В комплекте кейс, кое-какие доки и ремни.
C виду обычный Nikon F, но если снять заднюю стенку, то вы увидите матерчатый затвор, перекочевавший в него от дальномерного Nikon SP. С таким затвором были выпущены только первые 100 камер. На фото - 87-й экземпляр. Все сто были произведены в 1959 году, после чего тряпичные шторы заменили на тонкие титановые пластины, причём и в дальномерном SP и в зеркальном F.
Так выглядит штора на более поздних Никонах F.
Как обычно, не могу здесь не поворчать про наши классические Зениты, ФЭДы и Зоркие: Никон начал уходить от тканевых шторок в 1959 году и с тех пор разработал множество новых конструкций, а у нас затвор Лейка 1920-х годов с некоторыми доработками ставили по 2004 год. Только у КМЗ с конца 70-х начали появляться ламельные модели зеркалок. На БелОМО их скопировать не смогли и клепали тканевые модели до конца. На дальномерных "тряпичных" фотоаппаратах, насколько мне известно, ламель ставить не пробовали вообще. Из ламельных у нас были только Киевы-Контаксы, но, блин, эти аппараты выпускались в неизменном виде с 30-х по 80-е годы.
Тряпичная классика Зенит-412 и ламельный Зенит КМ+ - последние модели зеркалок, производившиеся на КМЗ.
Кстати, о редких Зенитах: например, первая партия 1952 года, их было выпущено всего 250 штук. Ранние Зениты имеют характерный дизайн логотипа - печатный шрифт и рамка. На более поздних выпусках появляется привычный курсив.
Лейка Минилюкс Зум чёрного цвета. Встречается нечасто.
Ранний объектив Индустар 61Л/З с шестиугольным рисунком диафрагмы. Легендарная "звезда Давида" появилась на них позже.
Так выглядят диафрагмы Индустаров-61Л/3 более поздних выпусков.
Агфа Исолетта раннего выпуска, 1936-1937 год. Заглавная I в названии пишется ещё по-немецки как J. Кстати, у меня такая есть. Моя ещё и с чёрным топом (не знаю, реже они, чем белые, или нет, но в любом случае приятно осознавать, что фотографируешь на фотоаппарат переходной модели, а не на какую-то обычную Исолетту. XD)
Ещё более ранний и самый первый вариант этого фотоаппарата назывался Jsorette, 1935-1936 годы. Одна такая продавалась с рубля на аукционе в начале 2017 года и ушла за 2792 - ну, по крайней мере, дороже, чем дают за обычную.
1. В этом польском городе в XX веке немцы бывали трижды. Первый раз – как победители. Второй и третий – как захватчики. Но если во второй они вошли в него достаточно легко, то последний дался им дорогой ценой.
2. Когда этот город основывали, то назвали его «Высокочтимым городом» (так его название переводится с греческого). С географией городу повезло и не повезло одновременно – удобное его расположение заставляло объединённые армии Европы штурмовать его и в XIX веке, и в XX.
3. Этот древний греческий город всего на год младше Рима. Современное название его означает по одним источникам – «корёжить, вырывать» (со старославянского), а по другим – «узкое горлышко». А всё из-за уникального положения между двумя южными русскими морями. Советские бойцы возле этого города прикрывали отход основных сил из республики. (Керчь)
Если викторина понравилась - ставьте "палец вверх", пишите в комментариях и подписывайтесь на канал. И с друзьями постом можете поделиться.
Хочу поделиться некоторым опытом использования Смены-8М в наши дни. Камера, думаю, знакома практически каждому, ибо в своё время время было выпущено более 21 миллиона экземпляров, в связи с чем она внесена в книгу рекордов Гиннеса, как самый массовый фотоаппарат за всю историю. Предвосхищая вопрос "зачем и нахрена ей, собственно, пользоваться, когда даже среди плёночных собратьев она звёзд с неба не хватает, что уж говорить о цифре?" могу сказать, что у неё всё-таки есть пара неоспоримых достоинств — она почти ничего не стоит и почти ничего не весит. Другими словами, её не жалко разбить/потерять, у неё не сядут батарейки и она не отяготит рюкзак — звучит, как идеальный вариант для пеших походов, которые лично у меня хоть и редко, но случаются) В общем, попользовался я ей какое-то время и вот некоторые снимки:
Цветная плёнка - Fujifilm 200, ЧБ - Тасма тип 42Л
Ну и кота вам напоследок
В общем, я долгое время относился к Смене скептически, хоть у меня и имелось их несколько штук, теперь же сам не заметил, как стал регулярно брать её с собой в отпуск, как дополнительную камеру. Очевидно, что фото не могут похвастаться привычной в наше время цифровой резкостью, но тем не менее камера может больше, чем от неё ожидаешь. Такие дела)
Больше фотографий на различные плёночные камеры можно найти тут
Фото: Советские военнопленные в Польше. Может, в этой колоне и присутствуют эти два человека?
Короче если, то жил у нас в деревне дед один, дядя Саша... Мы, детишки, приезжающие на лето, знали его, как ветерана ВОВ. На лбу у него была огромная вмятина, он нам рассказывал, что попал под минометный обстрел...
Ну и как-то сидел он, в какой-то день на скамейке. Маленько подвыпил... И давай нам про войну рассказывать... Да так подробно... Историю мы эту слышали не один раз, но все равно - каждый раз всплывали все новые и новые подробности... А в переулке стоял мужик один - дядя Лёня... Был он из той-же деревни, да только проживал в райцентре. И сюда приезжал не часто.
И он тоже слушал эту историю... И как только дядя Саша дошел до минометного обстрела, дядя Леня вышел из переулка:
Да ты всю войну у полячки работал! В плену! Мы с голоду пухли, а ты там пузо набивал!
Дядя Саша вскочил... Хотел, что -то ответить, да не нашелся, поэтому просто ушел во двор... Дядя Лёня разошелся ни на шутку:
- Под миномет попал! Да это его лошадь лягнула! И лечился в госпитале немецком...
Мы стояли открыв рот... Так была развеяна легенда фронтовика - ветерана...
Чуть позже, когда подрос относительно, я узнал всю эту историю от дяди Лёни. Оказалось, их обоих, в 41 году призвали в одну часть... А там война, окружение... Оказались оба в плену...
Тяжко было, что и говорить... Вскоре, некоторых пленных стали брать местные поляки и немцы - на работы. Дядя Саша попал в эту группу. Не знаю, как уж получилось, но довольно быстро он сошелся с местной полячкой... И она его, каким-то образом выкупила...
Работать он работал конечно, на ее хуторе, но скорее уже, как управляющий... Сам уже приезжал в лагерь, набирать работников. Многие были рады отправится туда, да не всех он брал. Причем, напрочь игнорировал своего земляка... Немцам он привозил шнапс, колбасу и мясо... Была возможность подкормить наших, хоть в тихую. Некоторые продукты, в лагере менял на ценности всякие. Из под полы конечно... У дяди Лени, как и у всех советских пленных, ничего ценного не было, так он и не давал ничего...
Короче, суть да дело, дожил дядя Лёня до освобождения... Из лагеря - в часть. Вернулся в 1948 году со службы.
А дядю Сашу привезли в 50-м.
Оказалась довольно интересная история его возвращения... Он так и жил на этом хуторе, прикидываясь поляком. Наши проходили мимо, чего-то спрашивали... Но он показывал на след копыта лошади и мычал... Мол немой... Те - поляк? Он - ага! В СССР, категорически не хотел возвращаться.
Так и сидел там до 48 года... Да только бес его попутал, связаться с сестрой этой самой помещицы. Та их увидала, и по женской обиде, пошла в комендатуру и все рассказала...
Дядю Сашу - хоп, под белы рученьки и на цугундер...
Маленько помурыжили и бам! Год лагерей! И потом еще десять лет нельзя селиться в крупных городах!
Испытываю компьютерное зрение GPT-4o. Ну, и его познания в специфических темах.
На снимке четко виден объектив семейства Стереостигмат с относительным отверстием 7.7 и затвор IBSO. Поисковики не знают про существование стереостигматов, но что-то мне подсказывает, что эта оптика была частью стереофотоаппарата.
Эту эмблему я не знаю, и, как показал предшествовавший событиям этого поста диалог с GPT-4o, нейросеть тоже не может однозначно это распознать. Даже с наводкой на то, что первая буква выглядит как Е, а вторая - как g, q или y, и последняя - о. Вообще на задник ориентироваться не стоит - он взаимозаменяем с десятками, если не сотнями моделей задников от разных немецких производителей 1910-х годов. Впрочем, как и полфотоаппарата.
Видоискатель "бриллиант" спарен с жидкостным уровнем. Каково же было мое удивление, когда компьютерное зрение неосознанно подхватило этот признак. Правда, нейросеть слишком сильно ударилась в смысловое развитие, и из приведенного ниже ответа неочевидно, что она исходила именно из этого фото.
Вначале я пытался вручную прописывать в промптах то, что я вижу, но тесты показали, что нейросеть верит мне на слово, даже если названное мною наименование не существует. В конечном итоге я решил ничем ей не помогать и обратился с тем промптом, который вы видели вверху.
Результат повеселил. Тут уже не ЛСД, тут Оззи Осборн с пиалкой кокса пробегал.
Во-первых, никаких цейссовских надписей на камере нет. Логотип на заднике явно не имеет к ним отношения. Впрочем, я даже не смог установить, чей он, поэтому тут нельзя быть уверенным в собственных знаниях на 100%. Но на 99% - точно не Цейсс. Во-вторых, вместо одного неизвестного объектива она выдала несуществующий объектив. Но, по крайней мере, компьютерное зрение честно попыталось продраться сквозь шакалы. Хороший текст нейросеть читает нормально, а если не может разобрать отдельные буквы, то догадается о том, какое должно быть слово, из контекста; ее можно даже использовать как OCR для оцифровки картинок или нередактируемых pdf.
А теперь вернемся к тому, где связь между этим ответом и жидкостным уровнем. Дело в том, что легче всего в интернете ищутся фотоаппараты с уровнем именно производства Zeiss Ikon.
Первая картинка в яндексе по запросу Zeiss Ikon Tessar - камера Zeiss Ikon Ideal.
Нейросети производства OpenAI славятся своей неэтичностью и вместо того, чтобы просто написать "я узрел жидкостный уровень, как у Цейсса", сочинят туеву хучу деталей.
Касательно того, какой это фотоаппарат на самом деле - давайте очистим контекст и спросим у того же GPT-4о, но теперь я пропишу все детали вручную.
Находим в поисковике Ica Ideal и просматриваем картинки, пока не найдем такой же. Или пока не надоест.
На самом деле, найти точно такую же камеру с большей вероятностью нереально. Обратите внимание на бесполезность абзаца про объектив в ответе нейросети. Потому что, опять-таки, она повела себя неэтично и не уведомила нас, что для интернета этого объектива не существует. Не встречается никаких его упоминаний. Вероятно, и в базе GPT-4о его тоже не существует, потому что в прошлых диалогах он приводил мне абсолютно рандомные характеристики для этого объектива, несмотря на то, что указано конкретное относительное отверстие. На Ica Ideal обычно устанавливается тот же Zeiss Ikon Tessar или Dominar Anastigmat. Что касается затвора, то, по всей видимости, на этой модели они ставили свои собственные затворы Ica auto X, Ica auto XI или цейссовский Compur. И, да, у этой модели точно бывают жидкостные уровни.
Только вот корпус у неё - как у типичной камеры для фотопластин, в то время как фотоаппарат со скриншотов выглядит как промежуточное звено между фотопластинами и фотопленкой.
Я поковырялся вручную, насколько свободное время позволяет, и по совокупности всей собранной инфы могу сказать, что это, скорее всего, котлета из нескольких камер. Объективы IBSO использовались всеми основными немецкими производителями фотоаппаратов в отдельных моделях, но ни одна из них не похожа корпусом на искомый фотоаппарат. На объективы Stereoanastigmat нереально найти иноформацию. Неизвестное лого на заднике. Следующим этапом будет поднять старые связи среди коллекционеров и запостить скрины в их сообществах.
P.S. Скрины сделаны с видео ниже. Видео, скорее всего, фейковое, хотя фотограф определенно умеет работать с такими камерами, судя по содержанию канала. Чувак совершает как минимум два действия, которые говорят о том, что он не снимал на эту камеру всерьез: 1) открывает задник с матовым визором, который ему без штатива ничем не поможет; 2) снимает вертикально, затем показывая горизонтальные фотографии. Где посмотреть полноразмерные сканы - не говорит. Конечно, в обоих случаях можно сказать, что чувак просто выёбуется на камеру, а затем за кадром меняет задник на боевую кассету или рулон фотопленки и фотографирует горизонтально. Однако некрасиво так делать, знающие зрители по башке не погладят.
Двадцать шесть боеприпасов обнаружили при разборе подвала дома на улице Профсоюзов. Сапёры выяснили, что 11 мин калибра 82 мм боевые. Их взорвали за городом.
Сразу после войны, когда ФЭД-овцы только возвращались из Бердска в Харьков и постепенно восстанавливали свой завод, а на КМЗ ещё не было планов на "Зоркие типа ФЭД", киевский Арсенал предложил свою помощь в развёртывании "примитивного" производства этого фотоаппарата на остатках запчастей и оборудования довоенного выпуска, оставшихся от харьковчан. Мол, армия нуждается в камерах, скиньте-ка нам свои наработки, и мы пока что начнём рожать их из того, что есть, а потом подкинете нам 300 тыс. рубликов, и уже сами их клепать будем от начала и до сборки. Передать-то оборудование и запчасти им передали, но почему-то денюжку не подкинули. То ли потому, что переоценили недостаток фототехники в армейских частях, то ли потому, что КМЗ и ФЭД решили заняться этим делом сами, оставив конкуренту из Киева развитие производства трофейных Контаксов, которые оказались, к слову, весьма крутыми камерами. По слухам, те немногие экземпляры, что произвели арсенальцы, они потом продали населению и/или раздали своим сотрудникам на сувениры. Так что на самом деле после войны было минимум три производства фотоаппаратов ФЭД. А, даже четыре, если с ТСВВС считать, но там была лютая кракозяба из Лейки с байонетом от Контакса. Плюс ещё минимум два завода, помимо Трудкоммуны Ф.Э.Дзержинского, в довоенные годы пытались выпускать Лейки - это ранее упоминавшиеся мною ВООМП и Геодезия. Так что ФЭД-ы в СССР успели пособирать почти все ведущие оптико-механические предприятия.
Ниже два представителя выпуска арсенальских клонов ФЭД. Первый - внешне полная копия позднего довоенного харьковского аппарата, а второй имеет кое-какие признаки, которые потом перекочевали на фотоаппарат производства КМЗ "Зоркий типа ФЭД", позже просто Зоркий. Что забавно, второй имеет более ранний номер, чем первый. Можно объяснить это тем, что крышки к фотоаппарату произвели/промаркировали, как это обычно бывало, заранее, и никто их явно не раскладывал по порядку. Просто принесли на сборку в одной куче. В процессе сборки установочной партии готовых запчастей спускового механизма не хватило, и арсеналовцам пришлось колхозить свой. Так и родилась муфта спусковой кнопки для переключения в режим длительной выдержки, которая потом появилась и на харьковских ФЭД-ах и на Зорких, а также спусковая кнопка с резьбою под тросик. Впрочем, никто не исключает того, что второй фотоаппарат может быть подделкой. Или даже оба. Однако, записи в заводских документах подтверждают то, что Арсенал выпустил установочную партию и очень сильно нарывался на серийный выпуск этих камер, выпрашивая себе дотации на покупку оборудования.
Всем здравствуйте! Решила поделиться интересными находками из одного питерского антикварного магазина.
С мужем занимаемся исследованием и реконструкцией Выборгской стороны города Ленинграда на 1940 год, поэтому сейчас мы активно охотимся за чертежами, архивными документами и - особенно желанная добыча - фотографиями.
Не красивыми туристическими или открыточными, а такими, которые снимались во дворах или на обычных улицах. На них были бы видны очень нужные нам внутренние фасады, сараи, заборы, дорожки. И ищется такое обычно на Удельном рынке, перебирая выставленные альбомы или коробки с фотокарточками. Но это что касается архитектурной реконструкции.
Чуть легче идет другая часть исследования - бытовая. Точнее, во что тогда, на начало 40х годов, одевались молодые девушки лет 20 (и здесь мы не ограничиваемся Выборгской стороной).
И сегодня у нас в случайно найденном антикварном магазине был большой улов карточек с прелестными советскими женщинами разных возрастов и нарядов :3
Ради интереса рядышком со снимком воспроизвожу подписи с задней стороны (не все, но основные!) Ну, в том случае, если они были подписаны :)
Первый блок - фотографии 1930х. Их немного.
Самая ранняя из них - левая, датируемая августом 1930 года. Эта симпатичная девушка в жемчужном ожерелье прислала Люсику свою фотокарточку, попутно сообщая, что через две недели приезжает с дачи. Видимо, чтобы встречала..
Два правые снимка взяли ради интересных воротничков :)
Нижний не подписан, но, вероятно, они оба конца 30х годов.
Лагерная фотография была куплена из-за изобилия симпатичных нарядов. А вот подпись с обратной стороны такая, что в пришлось поломать голову: буквы в нескольких словах оказалось стерты. Да что там в нескольких! Кроме фразы "в лагере Ворзель" остальное у меня вызывает лишь догадки. Мне было бы интересно увидеть ваши версии, если у вас получится это расшифровать!
Забавно, что, по версии Википедии, поселок назван Ворзелем из-за созвучности с Версалем, вот так то.. :)
Второй блок - 1940е. Самый обширный и интересный.
"Соне от Нины С. Пусть эти мертвые черты, порой напомнят о живой. Сыктывкар. 1941 г - XI".
Не все фотографии, найденные и отобранные нами, мы в итоге купили. Часть интересных просто была зафотографирована и отправлена обратно в коробку. И вот, пока писала пост, муж в галерее на телефоне среди этих зафотографированных случайно нашел еще одну фотокарточку для Сони из Сыктывкара, но чуть более раннюю - 1940 года и уже от Кати.
"Соня и Катя. 20/II - 40 г. Вспомни Соня, как вместе учились, а особенно 9"В" класс. А также все наши проделки и время проведенное с тобой. 12/III - 40".
Думаем, в той коробке должна была остаться хотя бы еще парочка снимков из сониного фотоальбома. Нужно будет обязательно нагрянуть туда еще раз.
Снимок двойной и одной из этих девушек должна быть и сама хозяйка альбома - Соня. Судя по подписи, она слева.
На единственной подписанной из этой серии фотографии упоминается ЛИНС - видимо, какой-то ленинградский институт. Немного поискав в Интернете информацию, муж находит два варианта: либо это кафедра лазерных измерительных и навигационных систем ЛЭТИ, либо Ленинградский Институт народов Севера. Первый вариант отметается - такое название появилось лишь в 2001 году, да и упоминать студенту кафедру как место учебы как-то сомнительно. Остается второй вариант.
А теперь перехожу к самому интересному!
Очень интересные кадры! Во-первых, какие обаятельные девушки! Во-вторых, здесь видна обстановка комнаты и стола. Специально сделала кадр поближе, чтобы можно было рассмотреть детали. Нам они очень нужны для проекта, поэтому такие фотографии берутся безоговорочно.
Сейчас пытались с мужем найти сервиз с верхнего снимка, пока не нашелся..
Еще одна лакомая фотография с интерьерами кабинета и школьный снимок с девчачьими нарядами, правда уже более поздний - за 1947 год.
И последний блок снимков - поздние, 1950х и выше.
Просто обаятельная девушка армянских кровей (если ошибаюсь - каюсь, я не эксперт!), просто девушка с дамским велосипедом со специальной сеточкой на заднем колесе и просто Галя, которая ждет. Гляди и помни, Username
Весна... Ее приход чувствуется повсюду, ее приметы видишь во всем.
Зазеленела узкая полоска газона, протянувшаяся у колючей изгороди жилого
лагеря, с каждым днем все выше поднимается солнце, все веселее чирикают пичуги,
свившие гнезда под черепицей главных ворот...
Прибавилось бодрости и у заключенных: теперь уже ясно, что война
идет к концу, что крах гитлеровской Германии неизбежен, что не сегодня завтра в
лагерь ворвутся русские или американские танки. И даже те из нас, кто еле
волочит ноги, надеется дожить до этого дня.
<…>
Вот и сегодня, загрузив на кухне до отказа свою повозку котлами,
мы медленно катим ее на каменоломню. Дорога круто поднимается вверх, и мы что
есть силы впрягаемся в брезентовые постромки. Наш капо плечом подталкивает
повозку в задний борт и хрипло выкрикивает:
— Лос! Шнель! Нох айн маль!..
Но нас не надо подгонять. В эти дни мы работаем как черти, бодро и
весело. Каждый понимает, что от свободы его отделяют считанные дни. Многие даже
начали готовиться к этому событию заранее. Некоторые лагерные модники,
пользуясь тем, что старосты бараков теперь сквозь пальцы смотрят на мелкие
нарушения дисциплины, поспешили наголо обрить головы.
Есть такой модник и в нашей команде. Это жизнерадостный, никогда
не унывающий поляк Метек. По профессии он военный музыкант, трубач-подхорунжий
из полка вольтижеров. В нашу команду Метек попал не случайно: по воскресеньям
он играет в лагерном оркестре и поэтому его вызволили из каменоломни и нашли местечко
потеплее.
Пан подхорунжий, как и все польские кадровые военные, большой
щеголь. Даже в лагере он не перестает следить за своей внешностью. На нем —
ушитая по его стройной фигуре полосатая куртка, отутюженные брюки, начищенные
до блеска альпийские башмаки и — это в апреле! — кожаные перчатки. Можно быть
уверенным, что Метек не один вечер протолкался на лагерной толкучке, прежде чем
подобрать для себя такую обновку и обменять ее на украденный хлеб.
А вчера вечером Метек появился в бараке с наголо обритой головой.
Стефан, Адам и другие поляки из нашей команды пытались поднять его на смех, но
не удалось.
— Кретины! — сказал пан подхорунжий. —
Вы что, и домой собираетесь заявиться со «штрассой»? А я хочу выйти из лагеря с
нормальной, человеческой прической...
«Штрассой» в лагере называют полосу, пробритую ото лба до затылка.
Такие почерневшие от загара полосы украшают всех узников, кроме почетных
заключенных. Заботиться о том, чтобы эта полоса не зарастала, — первейшая обязанность
каждого лагерника. Забыл пробрить «штрассу» — значит, готовишься к побегу и
пощады не жди!
Вот почему в день бритья (обычно это пятница) к парикмахеру барака
длиннющая очередь. А парикмахер — не последняя фигура в лагере: в его инвентаре
«холодное оружие» — несколько бритв, за которые он отвечает головой. Он сдает
их дежурному по главным воротам в субботу утром и получает в следующую пятницу
— после вечерней поверки.
...Наша повозка медленно преодолевает подъем. Обливаясь потом, мы
тащим громоздкую колымагу на вершину холма, в которую упирается дорога.
— Разем! Разем! — покрикивает неунывающий Метек.
— Нох айн маль! Лoc! — вторит капо Роберт — огромный гамбургский
мясник, попавший в лагерь за чересчур усердную торговлю на черном рынке.
Наконец мы выкатываем повозку на ровную площадку, где пересекаются
две дороги.
— Хальт! — командует Роберт. Он дает эту команду не из жалости к
нам, не для того, чтобы мы отдышались. Наш путь пересекает колонна эсэсовцев,
уходящих на фронт. Впереди колонны ковыляет старая кляча, влекущая повозку с
ранцами и чемоданами. А за повозкой, не в ногу, вразнобой понуро шагают
любители парадов. Ох как они любили отбивать шаг перед Гитлером, Гиммлером и
другими вожаками третьего рейха! А сейчас для них пришло время последнего
парада, когда не столь уж важно умение маршировать и орать: «Хайль!»
Мы, воспользовавшись неожиданной передышкой, поставили повозку на
тормоз, бросили лямки и сгруппировались вокруг неунывающего Метека. А тот, как
всегда, острит:
— Берегитесь, русские! Теперь, когда в бой пошла последняя тотальная
кляча, советским танкам не устоять!
Чувствуя, что мы понимаем и оцениваем его юмор, Метек в порыве
смелости срывает с себя черную бескозырку, машет ею в сторону эсэсовцев и
кричит:
— Глюклих райзе! Счастливого пути!
Эсэсовцы делают вид, что не слышат и не понимают насмешки. Однако
один из них снимает с плеча автомат и приближается к нам. Я узнаю в нем своего
бывшего командофюрера Унтерштаба. А с этим не пошутишь!..
Так оно и есть.
Унтерштаб подходит к Метеку, упирает дуло автомата ему в грудь и
тихо спрашивает:
— Где у тебя полоса, собака?
Метек молчит. Да и что тут объяснишь...
—Приготовился к побегу! —
так же тихо резюмирует Унтерштаб. — Будь у меня время, я вытряс бы из тебя
душу... Жаль, что у меня нет времени.
И он нажимает спусковой крючок автомата. Эхо выстрелов прокатывается
и замирает в ущельях каменоломни. Прикрывая перчатками рваную рану на животе,
падает лицом вниз Метек...
— Капо. Где капо? — так же тихо и спокойно спрашивает Унтерштаб.
— Я здесь! — с необычной для него прыткостью выскакивает из-за
повозки Роберт. — Я вас слушаю...
— Заберешь эту падаль с собой, — говорит Унтерштаб. — А дежурному
по главным воротам доложишь, что этот дерьмо-поляк был убит при попытке к
бегству. Ясно?
Морозным утром 18 марта 1944 года в Лапландии 27-летний финский солдат Аймо Койвунен и его сослуживцы оказались в крайне неприятной ситуации. Они только что устроили привал после двух дней почти непрерывного пути и разбили лагерь в регионе, где им приказали проследить за необычной активностью советской армии. Пока остальные топили снег и заваривали чай, Аймо, отправился на разведку с напарником. Продвинувшись на открытую местность мужчины почти сразу заметили, как по склону к ним с двух сторон приближаются несколько десятков солдат.
Около 10 минут финны обороняли стоянку. Затем лейтенант принял решение отступать. Аймо приказали устанавливать мины, пока еще двое солдат отстреливались от советского отряда. Довольно быстро стало ясно, что лучше сосредоточиться на бегстве: враги в несколько раз превосходили финнов численностью и подготовкой, стрелявшим не хватало точности, а мины просто объезжали. Тогда Койвунена, как самого опытного бегуна, поставили во главе группы, чтобы он прокладывал лыжню в глубоких сугробах.
Аймо Койвунен
За несколько часов погони Аймо обессилел. Время перевалило за полдень, а он с ночи подкрепился только черствым бутербродом. Койвунен начал спотыкаться и серьезно замедлился — настолько, что не такие уставшие, но не менее напуганные товарищи поторопили его и попросили не засыпать. Аймо разозлился и запаниковал. Разгоряченный мозг подсказал неожиданное решение: финн вспомнил, как перед началом операции его назначили ответственным за первитин.
Первитин — другое название метамфетамина, который в нацистской Германии использовался для поддержания солдат в тонусе. Летом 1940-го во время нападения на Францию именно волшебные таблетки позволяли войскам Третьего рейха по многу часов продвигаться вглубь чужой территории, не чувствуя ни страха, ни усталости. Финны активно поддерживали нацистов, поскольку рассчитывали вернуть территории, утерянные в Зимней войне, и в целом относились к Советскому Союзу как к неадекватному и агрессивному соседу. Со стороны рейха поддержка проявилась и в поставках метамфетамина, который сделал бы союзника выносливее в затяжных противостояниях с РККА.
На раздаче первитина Койвунен возражал против использования наркотика и не собирался его принимать, но несколько недель спустя передумал, оказавшись под советским обстрелом. Дрожащими руками ничего не соображающий мужчина на ходу вытащил заветный контейнер из переднего кармана куртки и попытался достать предназначавшуюся именно для таких экстремальных обстоятельств таблетку. Из-за толстых перчаток ничего не получилось — к нему в ладонь выпали все 30 доз, предназначавшихся для целого отряда.
Даже сам Койвунен позже не мог понять, о чем подумал в тот момент. Скорее всего ни о чем, просто до смерти перепугался ситуации и не захотел, чтобы сослуживцы решили, будто у него не все в порядке с головой. Тогда он быстрым движением руки, не сбавляя ход, закинул пригоршню кругляшей себе в рот и проглотил, давясь и ничем не запивая. Буквально через пару минут он ощутил себя сверхчеловеком. Именно так — с 30 таблеток метамфетамина, проглоченных перепуганным финским солдатом, началась одна из самых безумных историй Второй мировой.
Наркотики сработали как укол адреналина, и Койвунен буквально пролетел следующие несколько километров. Он бежал настолько стремительно, что остальные едва успевали, хотя продвигались по проторенной лыжне. Спустя еще какое-то время Аймо ощутил, что пространство вокруг него трансформируется, а затем и вовсе рухнул в обморок. Через несколько минут он очнулся, но по-прежнему не пришел в норму и вел себя неадекватно. Обеспокоенные товарищи разрядили его пистолет-пулемет и продолжили бежать, однако Аймо оставался с ними недолго.
Об остальном остается догадываться. По одной версии, возбужденный после мощнейшей передозировки мужчина разогнался еще сильнее и ломанулся куда-то через лес, совсем не в том направлении, куда двигалась группа. По другой, напуганные его помешательством и преследованием врага финны решили бросить сослуживца, а тот уже сам, ничего не соображая, углубился в совсем непроходимую чащу. Как бы там ни было, в результате Койвунен отбился от отряда и остался совершенно один.
Финские лыжники-военные во Вторую мировую войну
Он пришел в себя с разряженным оружием и полным непониманием происходящего, но по-прежнему на лыжах. Довольно быстро Койвунен осознал, что за время забытья преодолел огромное расстояние и теперь находится в нескольких десятках километров от той точки, где в последний раз видел других финнов. «Я попытался осмыслить ситуацию, — вспоминал Аймо много лет спустя. — В моем лихорадочном сознании мелькали разные вопросы. Почему я один? Где остальные? Как я оказался здесь? Никаких ответов — только чувство ужаса, которое постепенно расцвело и закрепилось у меня в голове». Немного успокоившись, Койвунен решил, что важнее всего сейчас перекусить и зарядить оружие, но к ужасу обнаружил, что рюкзак пуст — ни пайка, ни патронов. При каких обстоятельствах он лишился запасов неизвестно, но теперь придумывать приходилось на ходу. Действие метамфетамина продолжалось, а Аймо испытывал настолько сверхъестественную уверенность в своих силах, что вскоре успокоился. Он примерно определил направление конечного пункта назначения отряда с помощью компаса, убедил себя, что остальные уже ждут его там, и двинулся в путь.
Не пройдя и нескольких километров, он снова отключился.
На протяжении следующих нескольких дней провалы в памяти и галлюцинации превратились для Койвунена в норму. Он подолгу беседовал со знакомыми, которые, как он точно знал, сейчас находились далеко от северной границы между Финляндией и СССР. Его рацион состоял исключительно из воды и сосновых почек, но из-за первитина Аймо почти не испытывал голода.
После хаотичных блужданий по чаще у солдата под кайфом наконец появилась надежда на спасение. Он заметил вдали горящий костер, а так как из-за наркотиков по-прежнему не рассуждал здраво, то почему-то сразу же решил, что у огня греются союзники-немцы или его соотечественники. Ему показалось, что добраться до них необходимо максимально быстро, то есть вкатиться на лыжах прямо в лагерь на полной скорости, чтобы ему поскорее дали перекусить и отдохнуть. Аймо обрадовался настолько, что пока мчался к цели, расплакался от счастья. Когда он проморгался, то осознал, что мчится прямо к советским солдатам.
Возможности притормозить или объехать лагерь уже не оставалось, и отчаянный Койвунен разогнался еще сильнее. «Для русских парней мое прибытие оказалось максимально неожиданным, и они даже не успели понять, что происходит, — вспоминал потом Аймо. — Они громко кричали, но мне показалось, что командир запретил им стрелять, потому что я услышал всего пару пуль, просвистевших у меня над головой. Они лежали в укрытиях вокруг костра без костюмов и экипировки, поэтому вместо того, чтобы сразу схватить меня, только отодвинули ботинки и позволили промчаться мимо!».
Аймо испугался, что враги снова бросятся в погоню и решил двигаться по открытой местности, чтобы снег поддерживал лыжи. Для этой цели идеально подошло обледенелое болото, которое увело его еще дальше от первоначального маршрута. Доехав до конца водоема, финн обернулся и понял, что оказался прав. Фигуры советских солдат за ним стремительно приближались.
Погоня продолжалась несколько часов. Большую часть пути преследователи оставались от Койвунена на расстоянии примерно 100 метров, но когда поля закончились и финну пришлось подниматься в гору по лесистой местности, он резко замедлился. Противники сократили отставание до 20 метров. В тот момент Аймо не сомневался: малейшего промедления хватит, чтобы его взяли в плен или просто застрелили.
«Страх — это состояние сознания, когда не чувствуешь голода или усталости, — рассуждал Койвунен. — Мне приходилось соревноваться в скорости с отдохнувшими и крепкими бойцами Красной армии. Даже в старости у меня по-прежнему бегут мурашки, когда я вспоминаю о той погоне. Не представляю, как продержался на такой скорости. Порой мне казалось, что советские парни вот-вот схватят меня за плечо».
Вдобавок ко всему началась снежная буря. Вихрь колючих ледяных кристаллов заслонял обзор, а ветер проникал даже под плотную одежду и продувал насквозь. Аймо двигался почти наугад около часа и к темноте наконец достиг склона, а на рассвете оставил гору высотой несколько сотен метров позади. Преследователи отстали — видимо, решили, что не стоит тратить время, силы и припасы на одного финна, который очевидно потерял рассудок и не представлял особой угрозы.
На протяжении всего следующего дня неутомимый Койвунен продвигался на запад. Оказавшись в хвойной рощице, он заварил последний завалявшийся в карманах чай, а из сосновых иголок приготовил нечто вроде супа. После жалкого подобия трапезы он все-таки почувствовал усталость, развел костер и приютился под упавшим деревом.
Той же ночью ему привиделась схватка с оборотнем. В галлюциногенном сне Аймо получеловек-полуволк следовал за ним какое-то время и появился из темноты, когда финн заметил его следы. Жуткое существо со светящимися глазами и зловонным дыханием уставилось прямо на безоружного Койвунена и напугало его до полусмерти. В тот самый момент, когда оно собиралось прыгнуть на него из-за дерева, мужчина выхватил нож и ударил со всей силы.
Когда Аймо очнулся, оказалось, что он стукнул не оборотня, а дерево. От сильного удара разбился компас. С того момента финну приходилось ориентироваться исключительно по небу. Во время очередного подъема он вымотался настолько, что просто упал в снег, мгновенно уснул и словил очередную галлюцинацию. Теперь ему явился старый друг по имени Матти Олли, который стоял под деревом и звал Аймо. Когда Койвунен откликнулся и поднялся, его разряженный пистолет-пулемет застрял в ветках, и Матти посоветовал бросить оружие.
После непродолжительного отдыха воображаемый товарищ предложил продолжить путь. Аймо согласился, а когда очнулся понял, что он по-прежнему один, только теперь у него при себе не осталось вообще ничего — ни пистолет-пулемета, ни рюкзака с кастрюлей, в которой он раньше варил чай и похлебку. Тогда Койвунен твердо решил, что больше останавливаться нельзя. От следующего галлюциногенного сна можно не проснуться. Еще несколько часов спустя он уже не осознавал, грезит или бодрствует и в таком полубессознательном состоянии наткнулся на покосившуюся заброшенную хижину. Впервые за несколько суток у него появилась крыша над головой.
Однако даже в хижине ему недолго удалось насладиться теплом и покоем. К тому моменту от наркотиков, истощения и усталости Аймо соображал настолько плохо, что развел костер прямо посреди комнаты на деревянном полу. На полке он нашел старую банку, растопил немного снега, выпил кипятка и впал в лихорадочную дремоту. Огонь перекинулся на пол и постепенно охватил все здание, но мужчина никак не реагировал на пожар и лишь немного отодвигался от языков пламени, когда становилось слишком жарко.
Крепко уснуть из-за сильного голода и остаточного воздействия метамфетамина тоже не получилось, и когда хижина обрушилась, Койвунен все-таки выскочил из-под обломков, прежде чем загорелся сам. Глядя на пепелище, финн пришел в себя и с ужасом осознал, что чудом остался жив посреди гигантского костра, который сам же устроил. Впрочем, на этом Аймо не остановился. Он развел печку в сауне по соседству со сгоревшим домом и отдыхал на скамейке в теплом помещении почти сутки.
К вечеру он снова собрался в путь и почти сразу заметил вдали одинокий огонек. Счастливый Аймо принял его за свет из деревенского дома и всю ночь пытался добраться до нового спасительного укрытия. Только под утро пришло печальное осознание: уже несколько часов он без малейшего смысла преследовал полярную звезду. Тогда же он понял, что обмороженные пальцы едва шевелятся, а сам он близок к тому, чтобы смириться с неизбежной гибелью и упасть в сугроб.
В тот самый момент, когда шансов на выживание практически не осталось, перед Койвуненом вдруг забрезжила новая надежда. На этот раз он заметил нечто вполне реальное: колючую проволоку, заграждения и блиндажи. Рядом почти наверняка находился немецкий аванпост. Аймо попытался докричаться до немцев, но никто не откликнулся. Окоченевшими пальцами он кое-как отстегнул крепления лыж и нетвердой походкой двинулся в сторону траншей, где надеялся встретить союзников.
Аймо успел сделать несколько шагов, когда услышал легкий щелчок и понял, что правой ногой наступил на мину. Тогда же пришло осознание: немцы оставили заставу, но перед отступлением тщательно заминировали территорию вокруг. Койвунену в очередной раз повезло: он вовремя отпрыгнул в сторону и с головой закопался в сугроб, прежде чем его разорвало бы на куски. Несмотря на выдающуюся реакцию, Аймо серьезно повредил ногу: кости торчали в разные стороны, мышцы выглядели так, будто их прокрутили через мясорубку. Дотащившись до одной из оставленных вермахтом землянок, финн толкнул дверь и случайно активировал еще одно взрывающееся устройство. На этот раз все помещение разлетелось на части, а солдат в очередной раз потерял сознание.
Он очнулся метрах в 30 от взрыва в разодранной одежде. Яркая вспышка вызвала жуткую боль в глазах. От теплых лыжных ботинок тоже ничего не осталось. Решив, что на этом его страшное приключение подошло к кону, Койвунен настроился на максимально комфортное ожидание смерти. Из остатков майки сделал повязку для ноги, поверх надел носок и приготовился умирать. Развел маленький костерок, на этот раз такой, чтобы точно не устроить пожар. Уже по привычке он набрал снега, чтобы натопить, и тут осознал, что все попытки спастись с самого начала не имели смысла. Почувствовав близость смерти, Аймо разрыдался так громко, что эхо прокатилось по горам вокруг.
Какое-то время он просто плакал, и тело сотрясало от всхлипов. Когда истерика закончилась, израненный и истощенный мужчина вдруг почувствовал себя свободнее, как будто груз упал с плеч. Он утолил жажду — вода никогда не казалась такой вкусной. Откуда-то прилетела и заверещала у него над головой маленькая кукша. Под птичьи крики Аймо подтащил оставшиеся от взорванной землянки обломки досок, использовал приземлившийся рядом с ним рваный продуктовый мешок вместо одеяла, и погрузился в долгий, приятный сон.
Теперь он грезил, как его на самолете доставили в больницу в родном городе Лоймаа. Как медсестры ухаживают за ним и кормят самыми любимыми блюдами. На протяжении ночи он часто просыпался, но каждый раз, когда засыпал, ему снился тот же самый пир. После фантазий о теплой больничной палате каждое пробуждение на морозе с тупой болью в разодранной ноге и едкой сухостью в пересохшем горле превращалось в пытку. Когда наконец наступил рассвет, Аймо уже не мог подняться. Из-за сильной рези никак не получалось разодрать глаза, дни перемешались с ночами.
Сознание пыталось избавиться от воспоминаний о кошмарных событиях нескольких последних суток и от нынешнего безнадежного положения. Раненого солдата засосало в сладкую и безмятежную пустоту — безразличную и непроницаемую толщу небытия, которая одновременно напоминала грезу и кому. В таком состоянии он, несмотря на крайнюю степень истощения и плачевное состояние ноги, чуть не подскочил на месте, когда где-то поблизости один за другим прозвучали два выстрела.
Аймо подумал, что советский отряд все-таки нашел его и подтащил одну из оказавшихся неподалеку мин, чтобы при необходимости избавить себя от мучительного плена. Внезапно он услышал родную речь. Кто-то вдали просил поскорее притащить сани. Слабым голосом Аймо позвал на помощь. Он очень боялся, что его не услышат, но на его хрипы все-таки подошли молодые солдаты, почти подростки, из патруля.
Вновь прибывшие объяснили, что их сержант сам только что подорвался на мине, поэтому придется эвакуировать его первым делом. Они пообещали послать за Аймо сразу, как только доберутся до лагеря, и ушли, хотя тот пытался объяснить, что умрет, если не получит помощь в ближайшее время. Так Койвунен снова остался наедине с безрадостными мыслями. Он уже не был уверен, видел ли кого-то на самом деле, или весь разговор — очередной метамфетаминовый мираж. Прошло еще несколько суток. Аймо не верил, что финны придут за ним, и ожидал скорее советских солдат, которые если не спасут его, то хотя бы избавят от мучений.
В состоянии почти философского умиротворения он сидел настолько неподвижно, что однажды примерно в метре от него расположилась очередная любопытная кукша. Аймо максимально незаметно потянулся за лыжной палкой. Миллиметр за миллиметром он приподнимал ее, пока не занес достаточно высоко. Тогда он собрал все оставшиеся силы и одним движением руки прибил пернатую жертву. «Вот она, священная птица Лапландии, — обрадовался финн. — Чудо совершилось!» Он поднял насаженную на лыжную палку добычу, ощипал перья и вонзил зубы в мелкую тушку. Момент выглядел сюрреалистично. Аймо не мог поверить, с одной стороны, что питается сырым мясом, а с другой — в то, каким вкусным оно ему кажется.
Он впервые за несколько дней съел что-то кроме сосновых почек. Затем снова наступило приятное и одновременно жуткое чувство невесомости, в котором сошлись невыносимая боль и возвышенное равнодушие к собственной судьбе. Аймо не знал, сколько часов или суток прошло, как вдруг услышал над головой звук пролетающего самолета.
Мужчина тут же поднял меховую шапку на лыжную палку и постарался потрясти ей, чтобы привлечь внимание пилота. Тот заметил его, сделал еще один круг над пустынным аванпостом и пошел на снижение. Позже Аймо узнал, что самолет был немецким и пролетал не в рамках поисковой операции. Наткнулись на него совершенно случайно.
Чтобы вытащить его с минного поля, потребовался отряд финских саперов, которых вызвали немцы. К моменту, когда его погрузили на борт, он ослаб настолько, что даже не радовался и вообще с трудом воспринимал происходящее. Последние силы ушли на то, чтобы поднять шапку над головой. Сердце билось с частотой 200 ударов в минуту и чуть не выпрыгивало из груди, а весил он 43 килограмма.
В полевом госпитале в общине Салла, куда его доставили, выяснилось, что наркотический трип Аймо продлился две недели. Одну из них он практически неподвижно пролежал в немецкой траншее, после того как чуть не подорвался на мине. На протяжении всего этого времени температура в регионе колебалась от 20 до 30 градусов ниже нуля по Цельсию. Общая протяженность немыслимого броска Аймо от горы Кайта, откуда он стартовал 18 марта, до брошенного аванпоста в 50 километрах от Саллы, где он оказался 1 апреля, составила почти 400 километров.
Трудно поверить, что после всех испытаний Аймо Койвунен все-таки остался жив. Можно спорить, помог ли ему метамфетамин или помешал, учитывая, что без него он вряд ли оказался бы в одиночестве посреди лесов за полярным кругом. Спасение финского лыжника, который получил сильнейшую передозировку и полмесяца бродил по лесам посреди войны, кажется сюжетом фильма, хотя все события произошли на самом деле. Набравшись сил, Аймо максимально подробно восстановил их в памяти, а в 1978 году запечатлел в рассказе «Первитинный путь», опубликованном в финском журнале Kansa taisteli.
Койвунен не стремился к славе и не делал из выживания подвиг. Он отделался ампутацией обмороженных пальцев на ноге, был признан инвалидом и демобилизован. Послевоенные годы жизни Аймо прошли мирно: он женился, воспитал сына и умер в 71 год в 1989-м. Однако для всех, кто знал его удивительную историю, он так и остался тем самым безумным метамфетаминовым финном, который продрался через лагерь красноармейцев и сожрал сырую птичью тушку, чтобы не умереть от голода.
Думал, что уже делал пост про своё новое приобретение - очередной Киев 6С. Но раз в телефоне нет его фотографий и поиск по Пикабу не выдал ничего похожего, значит, я про него успешно забыл.
Сегодня Киев уже на ремонте, единственная его фотка, которая у меня есть на данный момент - это как он валяется в кофре в дорожной сумке вместе с другими пациентами. Как раз перед тем, как я утащил их на обслуживание.
Самый здоровый кофр - естественно, его.
Ну так вот, ещё при покупке фотоаппарата я заглянул в паспорт.
Внезапно в конце оказался использованный талон на гарантийный ремонт. Впервые вижу такое. Вероятно, потому, что большая часть камер мне достаётся без паспорта, и там уже не понять, были ли они в ремонте в те годы, когда ещё официально осуществлялась их техподдержка.
Вверху написана информация о владельце, которую я не захватил - ФИО, адрес. Скажу только, что фамилия - Габдуллаев, житель нашего города. Может, прочитает и узнает свой аппарат. Судя по печати магазина, сей Киев-6С был куплен здесь же 22 июня 1984 года. Обратился в мастерскую он, как видите, уже спустя почти пять месяцев.
Случай оказался не совсем гарантийный. В поле для заметок мастер написал следующее:
И, судя по тому, что фотоаппарат достался мне с частично использованной пленкой Свема 65 советского выпуска, он вскоре снова перестал работать. По моим наблюдениям, затвор исправен, транспортировочный механизм тормозит и чрезмерно натягивает плёнку. Может, в этом дело.
Ну так вот... Оказалось, что ремонтировал его тот же самый мастер. Такому совпадению, конечно, не мудрено было случиться, ибо город у нас маленький, мастерская вроде как была одна. Тем не менее, всё равно прикольно.
В музейных запасниках и частных коллекциях военной техники порой встречаются устройства, назначение которых с первого взгляда остается загадкой. Одним из таких артефактов является массивная камера в деревянном ящике, маркированная как "A.A. Close Range Attack Camera" или "A.A. Verifying Camera". За этими техническими обозначениями скрывается увлекательная история о том, как фотография стала инструментом военной подготовки в самые драматичные моменты Второй мировой войны.
Появление авиации в Первой мировой войне поставило перед военными специалистами принципиально новую задачу. Если тренировка стрельбы по наземным целям не представляла особых сложностей — достаточно было установить мишени на полигоне, — то подготовка зенитчиков требовала кардинально иных подходов. Воздушные цели движутся с высокой скоростью, меняют направление и высоту, а использование самолетов в качестве мишеней было крайне рискованным предприятием.
Первые попытки решения этой проблемы выглядели довольно экзотично. Военные экспериментировали с воздушными змеями, оснащенными рулевым управлением и системой двухлинейного контроля. Оператор мог маневрировать таким змеем, имитируя движения вражеского самолета. При ветре силой не менее 10 узлов змей быстро поднимался на высоту около 250 ярдов, предоставляя стрелкам возможность отработать навыки наведения и определить результативность попаданий по видимым повреждениям конструкции.
Также существовало более радикальное и в то же время более опасное решение: буксировака мишени самолетом. Стрельба велась боевыми снарядами, без защиты от дурака, поэтому вся надежда была на то, что расчёт не перепутает буксир с мишенью или не даст слишком большое упреждение.
Качественный прорыв в методах подготовки произошел с появлением камеры Hythe — устройства, которое полностью имитировало пулемет Льюиса, но вместо боеприпасов использовало фотопленку. Конструкция камеры в точности повторяла габариты, вес и органы управления настоящего оружия. Когда стрелок нажимал на спуск, срабатывал фотографический затвор, фиксируя изображение цели в момент "выстрела".
Эта концепция позволила инструкторам проводить детальный анализ ошибок курсантов после завершения тренировки. Проявленные снимки наглядно демонстрировали точность прицеливания, правильность взятия упреждения и общее качество работы стрелка. Камера Hythe использовалась как в наземных установках противовоздушной обороны, так и на борту самолетов для отработки воздушных боев.
В 1934 году появилась камера Williamson G.22, предназначенная для установки на крыльях истребителей. Пилот мог дистанционно активировать устройство через кабельную систему, фотографируя цели в момент стрельбы из бортового вооружения.
С началом Второй мировой войны и угрозой германского вторжения в Великобританию потребность в эффективной подготовке зенитчиков приобрела критическое значение. Британская промышленность быстро переориентировалась на военные нужды. Компания Houghton-Butcher, известная производством фотоаппаратов серии Ensign, адаптировала конструкцию Williamson G.22 для нужд сухопутных войск.
Результатом этой работы стала учебно-контрольная зенитная камера, которая устанавливалась непосредственно рядом с орудием, а не заменяла его, как в случае с камерой Hythe. Такая компоновка открывала дополнительные возможности: устройство могло документировать не только учебные стрельбы, но и реальные боевые действия, фиксируя попадания по вражеским самолетам.
Учебно-контрольная зенитная камера представляла собой высокотехнологичное для своего времени устройство. Конструкция использовала стандартную фотопленку типа 120, на выходе получались квадратные кадры 6х6см. Объективы использовались производства фирмы Dallmeyer, в частности модель "Dallon".
Особого внимания заслуживает система спуска и продвижения пленки. Массивный металлический тросик, выполненный в форме пистолетной рукояти, соединялся с камерой через систему тросов Bowden — тот же принцип, что применяется в велосипедных тормозах.
Вращение механизмов внутри камеры при натяжении тросов обеспечивало как срабатывание затвора, так и перевод пленки на следующий кадр. Рукоять оснащалась счетчиком кадров для контроля расхода пленки.
Затвор камеры имел уникальную конструкцию, напоминающую венецианские жалюзи. Четыре отдельные лопасти одновременно поворачивались в горизонтальное положение.
Камера предлагала три режима работы затвора: выдержка 1/50 секунды для стандартной съемки, режим ручной выдержки и режим фиксации затвора в открытом положении до повторного нажатия на спуск. Автоматическая крышка объектива, связанная с механизмом затвора, защищала оптику между снимками.
В камере была встроенная система записи метаданных — функция, редко встречавшаяся в фотоаппаратуре того времени. Устройство содержало отдельный отсек с батареей, питавшей небольшую лампочку в боковом отделении камеры. При срабатывании затвора лампа на мгновение вспыхивала и подсвечивала белую табличку.
Через специальную оптическую систему изображение этой таблички проецировалось на край фотографического кадра. Операторы могли заранее написать на табличке необходимую информацию: дату съемки, имя наводчика, позицию орудия или другие служебные данные. Эта информация автоматически экспонировалась на негатив, создавая неразрывную связь между изображением и обстоятельствами его получения.
Однако при одинарном срабатывании лампочки метаданные обычно получались недоэкспонированными.
Благо, конструкция фотоаппарата допускал мультиэкспозицию метаданных: если в основной камере затвор то пропускает то преграждает световой поток, то в отсеке с лампочкой затвора нет. Просто там полная темнота, кроме тех моментов, когда лампочка мигает. Также спусковой механизм не имеет механической связи с затвором до тех, пока он не взведён; и не связан с транспортировочным механизмом. Однако связан с работой лампочки - она вспыхивает на каждое нажатие на спуск независимо от статуса затвора и плёнки. Тем самым можно сильнее и сильнее экспонирновать тот угол кадра, в котором отображается текстовая информация.
Непосредственно перед плоскостью пленки располагалась стеклянная пластина с координатной сеткой.
Центральная сетка-прицел и градусные деления по краям кадра позволяли точно определять угловое отклонение цели от оси прицеливания. Анализ таких снимков давал инструкторам объективную информацию о качестве наведения орудия и помогал выявлять систематические ошибки в работе расчета.
Камера поставлялась в прочном деревянном ящике, общий вес 11 килограммов. При этом переносная ручка ящика сделана из верёвки.
Внутренняя сторона крышки содержала металлическую табличку с выгравированными инструкциями по эксплуатации устройства.
Появление столь сложных тренировочных устройств отражало общую тенденцию к научному подходу в организации противовоздушной обороны. Битва за Британию превратила зенитную артиллерию в высокотехнологичную отрасль военного дела. Артиллерийские расчеты использовали сложные аналоговые компьютеры для определения параметров цели и расчета упреждения.
Женщины-операторы обслуживали приборы, измерявшие высоту, скорость и направление движения вражеских самолетов. На основе этих данных вычислялись углы наведения орудий и время срабатывания взрывателей снарядов. Учебно-контрольная зенитная камера дополняла эту систему, обеспечивая подготовку персонала к ближнему бою, когда расчеты орудий полагались на механические прицельные приспособления.
Британские военные разработали целую экосистему тренировочных устройств. Купольные тренажеры представляли собой передовые для того времени симуляторы: внутри больших куполообразных строений на стены проецировались кинокадры с атакующими самолетами. Курсанты размещались в центре с макетами орудий и "вели огонь" по движущимся проекциям, а специальная система оценивала точность "попаданий".
Учебно-контрольная зенитная камера стала частью комплексной многоуровневой системы подготовки, направленной на максимальное повышение квалификации зенитных расчетов. Хотя эффективность зенитной артиллерии в плане непосредственного уничтожения вражеских самолетов оставалась относительно низкой, она оказывала психологическое воздействие и принуждала бомбардировщики к выполнению противозенитных маневров, чем существенно снижала точность бомбометания.
Современные испытания сохранившихся экземпляров камеры подтверждают, что она может оставаться пригодной к использованию на протяжение десятилетий даже при отсутствии обслуживания. Несмотря на некоторое замедление работы затвора на стандартной выдержке, а в холодную погоду - застревание его "жалюзей" в открытом положении, получить нормальные фотографии с камеры возможно. Производителем заявляется, что объектив сфокусирован на бесконечность, но фактически глубина резкости находится где-то на отметке 200 метров, что, вероятно, камера унаследовала от своего авиационного предка - самолеты в среднем открывали огонь по цели как раз с такого расстояния.
Сей фотоаппарат является наглядным примером того, как гражданские технологии адаптировались для решения специфических задач военного времени. В эпоху, когда выживание нации зависело от эффективности противовоздушной обороны, даже фотокамера являлась оружием.
Комментарии