Сохраняй посты, комментируй и ставь оценки
Знакомьтесь) это гром) он змея) но ручная и почти безобидная если не голодная)) многие его боятся называя черной мамбой - одной из самых ядовитых змей в мире. Но разве яды не достойны любви? Спойлер: он- не она, а Селька кипер, а не псих)) но это не точно 😂
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или авторизуйтесь для просмотра содержимого данного поста.
Я просыпаюсь от холода. Лёд скребет по внутренностям моего скафандра, будто тысячи крошечных насекомых пытаются проникнуть внутрь. Система жизнеобеспечения еле работает — мигает красным и шепчет что-то. Открываю глаза и вижу только темноту. Абсолютную и всепоглощающую.
Память возвращается фрагментами. Станция "Гермес-19". Орбита Титана. Исследовательская миссия. Что-то случилось с основным энергоблоком. А потом... что было потом?
— Диагностика, — хриплю я в микрофон шлема.
"Система жизнеобеспечения — 18%. Кислород — 24%. Температура — минус 42 градуса по Цельсию. Повреждения скафандра — 37%," — сообщает бесстрастный женский голос.
Активирую аварийное освещение на шлеме. Луч вырывает из темноты куски металла, обломки приборов и... кровь. Засохшие бурые пятна покрывают стены коридора, в котором я оказался. Станция мертва. Как и все, кто был на ней.
Я медленно поднимаюсь. Невесомость исчезла — гравитационные генераторы каким-то образом еще работают. Делаю шаг вперед, и лед хрустит под моими ботинками. Лед? Откуда здесь лед?
Иду по коридору, стараясь не смотреть на стены, но не могу оторвать взгляд от темных разводов. Это не просто кровь. В этих пятнах есть... Система. Знаки. Символы.
Руны.
Древние и неизвестные символы, которые не могли появиться здесь. Станция находится в миллиардах километров от Земли. Экипаж — двенадцать ученых и инженеров. Никто из них не интересовался древними языками. Никто не мог нарисовать эти знаки на стенах.
Тем более кровью.
— Центр, это Соколов, инженер "Гермес-19". Прием.
Тишина. Только потрескивание статики в наушниках.
— Повторяю, Центр, это Соколов. На станции чрезвычайная ситуация. Экипаж, предположительно… Уничтожен. Прием.
Ничего. Связь мертва, как и все вокруг.
Когда я добираюсь до центральной лаборатории, мой фонарь выхватывает из темноты нечто, от чего желудок сжимается в узел. Капитан Вершинин подвешен к потолку. Его тело вывернуто под невозможными углами, кожа стянута с конечностей, обнажая плоть. Но самое жуткое — его грудная клетка раскрыта, как цветок, ребра разведены в стороны, будто кто-то хотел рассмотреть, что внутри.
Стены лаборатории изрисованы руническими символами… изрисованы кровью.
Я сдерживая рвотный позыв отворачиваюсь. Остальные члены экипажа лежат в разных частях лаборатории. Все в аналогичном состоянии. Все как элементы одного гигантского рунического узора. Их раскрытые грудные клетки напоминают букет флориста-извращенца.
— Что здесь произошло? — шепчу, не ожидая ответа.
Но ответ приходит. Шорох. Движение за спиной. Я молниеносно разворачиваюсь, направляя луч фонаря в дальний угол помещения.
Пусто. Или мне так кажется первые три секунды, пока я не замечаю слабое движение теней на стене. Тени, которые двигаются неправильно. Против законов физики, против здравого смысла.
Луч скользит по стене и останавливается на крупной руне, нарисованной чем-то черным и вязким, словно лакрица. Руна... Меняется. Линии извиваются, как живые, словно пытаются сформировать новый символ.
"Предупреждение. Обнаружены неизвестные биологические формы," — внезапно сообщает система скафандра.
— Где? — спрашиваю я, лихорадочно осматривая помещение.
"Повсюду," — отвечает система.
И тогда я понимаю. То, что я принял за засохшую кровь, за странные узоры... это не просто символы. Это живые организмы. Микроскопические существа, которые каким-то образом могут организовываться в сложные паттерны. Паттерны, которые выглядят как древние руны. Я бросаюсь к научной консоли, чудом еще работающей на аварийном питании. Дрожащими пальцами вызываю последние записи. Голос доктора Леонидовой, нашего ксенобиолога, заполняет мертвую тишину лаборатории:
"День 47. Мы обнаружили нечто невероятное в образцах льда, собранных с поверхности Титана. Микроорганизмы, способные к коллективному поведению. Они реагируют на электромагнитные импульсы, на наши мысли... иногда мне кажется, что они уже знают о нас все. Вершинин считает, что мы должны немедленно отправить образцы на Землю. Но я против. Нужно продолжить изучение здесь, в контролируемых условиях..."
Запись обрывается статикой. Я просматриваю следующую.
"День 51. Они вырвались из контейнера. Не знаю как. Весь медотсек заражен. Карантин не помогает — они словно проходят сквозь стены. Константин попытался сжечь их плазменной горелкой... они... они проникли в его скафандр. Я видела, как они заполнили его изнутри, как он кричал, когда они выедали его внутренности..."
Рвотные позывы снова подступают к горлу. Озираюсь на мертвых коллег и пытаюсь осознать, что произошло. Эти микроорганизмы... они не просто убивали. Они изучали. Исследовали. Возможно, даже... общались? Руны — это их способ коммуникации?
Внезапно замечаю странное движение на другом конце лаборатории. Тело Вершинина начинает дрожать. Медленно, почти незаметно. Потом сильнее. Его разорванная грудная клетка подергивается, будто что-то пытается выбраться наружу.
Я делаю шаг назад, но поздно. Из тела капитана вырывается фонтан черной жидкости. Она поднимается в воздух, нарушая законы гравитации, и зависает облаком переплетающихся линий. Руны. Живые руны, которые меняются, пульсируют и... двигаются в мою сторону.
"Предупреждение. Целостность скафандра нарушена," — сообщает система.
Я смотрю на свои перчатки и вижу, как тонкие черные линии ползут по поверхности, ища малейшую трещину, любой вход внутрь. Они хотят меня. Хотят изучить. Разобрать на атомы.
Бегу. Коридоры сливаются в один бесконечный тоннель, освещенный лишь моим фонарем и аварийными огнями. Черная субстанция ползет по стенам. Следует за мной. Формируя руны. Они словно указывают друг другу направление погони.
Добегаю до шлюзовой камеры. Спасательная капсула — единственный шанс. Я запираюсь внутри и запускаю аварийный протокол отстыковки.
"Отстыковка через
10...
9..."
Черная жидкость просачивается сквозь щели в двери шлюза. Формирует огромный символ, похожий на глаз.
"3…
2…
1…"
Толчок — и я в открытом космосе. Капсула отдаляется от мертвой станции "Гермес-19". Титан виден внизу — огромный оранжевый шар с ледяной поверхностью. С поверхностью, где спали эти существа. Спали миллиарды лет, пока мы не разбудили их.
Только сейчас я замечаю, что черное пятно на моей перчатке никуда не исчезло. Оно расползается, формируя маленькую руну. Такую же, как на стенах станции.
Я не один в этой капсуле.
"Система жизнеобеспечения — 12%. Кислород — 18%."
Скоро я стану таким же, как мои коллеги. Еще одним знаком в великой книге рун, которую пишут эти существа. И возможно, капсула достигнет Земли. Возможно, руны расползутся по моей планете, как расползлись по станции и уничтожат все живое.
Возможно, вся Земля станет одной гигантской руной в космическом послании, значения которого мы никогда не поймем.
Я смотрю, как черные линии ползут по руке, формируя символ за символом. Они рассказывают мне свою историю. Историю существ, которые путешествовали между звезд миллиарды лет, прежде чем уснуть на холодной луне Сатурна.
Существ, которые проснулись очень голодными.
Я закрываю глаза и жду.
Жду когда руны заполнят меня изнутри.
Будет кринжово))
Кто хочет присоединиться и послушать рассказы, а может и гитарку Админа присоединяетесь) сегодня у нас квартирник и чтение авторских рассказов) Вы можете предложить свой рассказ для чтений )
Самая скандальная моя победа в баттле…
Я не могу вспомнить точный момент, когда тишина в моей квартире стала живой. Когда пустота начала дышать вместе со мной. Возможно, это случилось в ту ночь, когда я впервые не смог заснуть без таблеток, растворенных в виски. Или раньше — когда она ушла, оставив после себя лишь призрачный запах дешёвых духов на подушке.
Бог боится меня. Я знаю – потому что вижу Его дрожь в каждом закате, в каждом звоне бутылки, разбивающейся о стену. Он создал мир за шесть дней, но не предусмотрел, что однажды я проснусь с мыслью: "А что, если не вставать?" И теперь Он наблюдает. Ждёт. Молится, чтобы я не сделал шаг... Шаг который Ему нельзя будет отменить. и я знаю, что Ему очень страшно…Ведь Он сам даровал мне этот выбор… И что с того?...
***
Утро приходит болезненно, как избитый пес, и ложится у кровати. Свет просачивается сквозь шторы — бледный, истощенный, будто и ему не хватило сил пробиться сквозь мою тьму. В углу комнаты что-то шевелится. Там всегда что-то шевелится, когда я открываю глаза. Как же хочется иногда перегрызть шею самому себе…
— Тебе нужно встать, — говорит голос. Тихий, почти неразличимый, как будто говорящий боится потревожить даже воздух.
Я узнаю этот голос. Он принадлежит тому, кого я никогда не видел, но всегда чувствовал. Моему ангелу (или демону?). Уставшему, отчаявшемуся, с голосом, пропитанным неизбывной печалью.
— Зачем? — спрашиваю я, проводя языком по пересохшим губам. Они трескаются, как земля в засуху.
— Потому что сегодня может быть иначе, — шепчет он, и я слышу, как его крылья трепещут, словно пойманные в клетке птицы.
Я смеюсь, и смех выходит сухим, как старая бумага. Трескается … Ломается…
— Ты говоришь это каждый день — парирую.
— Потому что каждый день может быть иначе, — в его голосе дрожит что-то дикое, отчаянное, как капля воды на раскаленном металле.
Я поднимаюсь с постели. Ноги предательски дрожат. Тело не мое — чужое, одолженное, забывшее, как функционировать без химической поддержки. На столе — початая бутылка. Лекарство, опора, враг. Все вместе.
***
Улицы заполнены людьми, но я не вижу их лиц. Они проходят мимо, словно тени, отраженные в мутном стекле. Мои шаги эхом отдаются в пустоте, которая живет во мне. Я иду туда, где всегда нахожу временное забвение — в бар на углу, где меня знают, но не помнят.
Ангел идет за мной. Я не вижу его, но чувствую его присутствие — холодное дыхание на затылке, легкое прикосновение к плечу, когда подношу стакан к губам.
— Не сегодня, — умоляет он, и его голос звучит так, будто он тонет. — Пожалуйста, не сегодня.
Но виски уже обжигает горло, и реальность слегка смягчается по краям. Становится легче дышать. Легче существовать.
— Он плачет из-за тебя, — говорит ангел, и в его голосе столько боли, что на секунду я чувствую укол вины.
— Кто?
— Бог. Он плачет, когда смотрит на тебя.
Я горько усмехаюсь.
— Почему бы Ему просто не исправить меня? Если Он так всемогущ.
Ангел молчит, и в его молчании — тяжесть всех невыплаканных слез мира.
— Он не может, — наконец произносит он. — Ты должен сам выбрать жизнь.
— А если я выберу иначе?
Мой вопрос повисает в воздухе, тяжелый, как предгрозовые тучи. Ангел не отвечает, но я чувствую, как его крылья дрожат от страха.
***
Ночь накрывает город, как саван. Я возвращаюсь домой, путаясь в собственных шагах. Квартира встречает меня знакомой тьмой — живой, дышащей, ждущей.
В углу комнаты снова что-то шевелится. Но это не ангел. Это Она. Бездна. Я никогда не вижу ее полностью — только тени, только очертания, только ощущение холода, который пробирает до костей.
— Я скучала, — говорит Она голосом, который звучит как шелест опавших листьев. — Ты снова пил.
Это не вопрос, а утверждение. Она знает. Она всегда знает.
— Мне было больно, — отвечаю я, и голос звучит как у маленького ребенка.
— Знаю, — шепчет Она и приближается. Я чувствую ее дыхание — холодное, влажное. — Я могу забрать твою боль. Навсегда.
Бездна протягивает ко мне руки — длинные, бесплотные, способные обхватить весь мир.
— Не слушай, — голос ангела звучит приглушенно, словно сквозь стекло. — Она лжет.
Но Бездна уже окутывает меня своим присутствием, своей пустотой, своим обещанием забвения.
— Ты устал, — шепчет Она. — Я могу дать тебе покой.
И я устал. Боже, как же я устал. От этой жизни, от этой боли, от этой постоянной борьбы с собой. Каждый день — как восхождение на Голгофу с крестом, который становится только тяжелее.
***
В эту ночь я вижу сон. В нем Бог сидит на краю моей постели и плачет. Его слезы падают на пол и превращаются в звезды — маленькие, дрожащие огоньки в темноте.
— Почему Ты плачешь? — спрашиваю я.
— Потому что не могу помочь тебе, — отвечает Он голосом, полным боли. — Я дал тебе свободу, и теперь смотрю, как ты используешь ее, чтобы уничтожить себя.
— Тогда зачем было давать такую свободу?
Бог поднимает на меня глаза — бесконечно старые, бесконечно мудрые.
— Без свободы нет любви. А я создал тебя для любви.
Я смеюсь, и смех похож на рыдание.
— Но я не чувствую любви. Я чувствую только пустоту.
— Это потому, что ты отпустил мою руку, — говорит Он. — Но я никогда не отпускал твою.
Я просыпаюсь с мокрыми от слез щеками. За окном — предрассветная серость. Время, когда ночь уже ушла, а день еще не наступил. Время между мирами.
В комнате тихо. Ангел молчит. Бездна притаилась в углах, наблюдает.
Я встаю и иду на кухню. Руки дрожат так сильно, что я не могу удержать стакан. Он падает и разбивается о пол. Осколки разлетаются, как брызги замерзшей воды. Что-то ломается внутри меня. Что-то окончательное, бесповоротное.
На столе — оставшиеся таблетки. Целая горсть. Билет в один конец.
***
— Не надо, — голос ангела звучит как молитва. — Пожалуйста, не надо.
Я смотрю на таблетки. Белые, невинные, обещающие покой.
— Если ты это сделаешь, Он никогда не простит Себя, — говорит ангел, и его голос дрожит. — Он будет винить Себя вечность.
— Почему? — спрашиваю я. — Это же мой выбор.
— Потому что Он любит тебя. Даже когда ты не можешь любить себя.
Бездна подползает ближе. Её присутствие холодит кожу, сковывает дыхание.
— Не слушай его, — шепчет Она. — Он лжет. Никто не любит тебя. Никто не будет плакать, когда ты уйдешь.
Я зажимаю уши руками, но голоса проникают сквозь плоть, сквозь кость, прямо в мозг.
— Я больше не могу, — говорю я, — я так устал.
— Знаю, — шепчет ангел, и его голос полон сострадания. — Но пожалуйста, еще один день. Только один.
— Зачем? Завтра будет то же самое. Та же боль, та же пустота, та же борьба.
— Нет, — говорит ангел. — Завтра может быть иначе. Каждый день — новая возможность.
Я смеюсь, но смех звучит как рыдание.
— Ты говоришь как дешевый мотивационный постер.
— Я говорю как тот, кто видел миллионы рассветов и знает, что каждый из них уникален. Таблетки лежат на столе. Моя рука тянется к ним, но останавливается на полпути.
***
Выхожу из квартиры, и свежий воздух ударяет в лицо, как пощечина. Улица пуста — слишком рано даже для первых прохожих. Иду, не разбирая дороги, и ноги сами несут меня вверх по лестнице заброшенного дома.
Крыша. Серое небо. Город, расстилающийся внизу — сонный, безразличный, слишком яркий, чтобы быть реальным.
Один шаг. Всего один шаг, и все закончится. Боль, одиночество, отчаяние. Всё.
Я делаю шаг вперед. Еще один. Стою на самом краю.
— Не надо, — голос ангела звучит так близко, словно он говорит прямо в моё сердце. — пожалуйста.
Я чувствую его присутствие за плечом — теплое, светящееся даже сквозь закрытые веки.
— Почему Он не может просто забрать эту боль? — спрашиваю я, и голос срывается.
— Потому что тогда он заберет и твою свободу, — отвечает ангел. — А без свободы ты перестанешь быть человеком.
— Может, я и не хочу быть человеком, — говорю я. — Может, я хочу просто не быть.
Ветер усиливается. Он подталкивает меня к краю, шепчет в уши обещания покоя.
— А я не хочу, чтобы ты не был, — голос ангела дрожит. — И Он не хочет.
— Почему? — спрашиваю я, и это вопрос, который я задавал тысячу раз. — Почему я?
— Потому что мир без тебя будет неполным, — говорит ангел, и в его голосе такая искренность, что что-то внутри меня дрожит и ломается.
Я поворачиваюсь, чтобы впервые увидеть его лицо, и встречаюсь взглядом с существом, состоящим из света. Его крылья обнимают меня, как мать обнимает потерявшегося ребенка.
— Один шаг, — шепчет он. — Только один шаг назад.
И я делаю шаг. Не вперед, в пустоту. А назад, в его объятия.
***
Я просыпаюсь в больничной палате. Белые стены, запах антисептика, капельница в руке. Рядом сидит женщина в белом халате и что-то пишет.
— Где я? — спрашиваю, и голос звучит хрипло, как будто не использовал его сто лет.
Женщина поднимает глаза — усталые, но добрые.
— В больнице. тебя нашли на крыше и привезли сюда. ты был в тяжелом состоянии.
— Я... я не прыгнул?
Она улыбается, и в её улыбке что-то странно знакомое ...
— Нет. Ты выбрал жизнь…
Меня зовут Алексей, и я — младший научный сотрудник Института Аномальных Явлений. Если вы думаете, что это звучит как начало крутой карьеры, то вы, мать вашу, глубоко ошибаетесь! Моя работа — это изучение всякой херни, которую находят в самых всратых местах. Например, деревянная пиала, которую мне любезно передали на изучение, коллеги. Судя по всему, эта вещица имеет тесные связи с древними китайскими божествами и, возможно, лично с великим вождем Мао Цзэдуном (да, сцук, именно с ним!). Короче, моя жизнь — это худший ситком в истории, где главный герой — я, а сценаристы — это злой рок и Вселенная, которая, видимо, занюхивает не только запрещённые вещества, но и целые мешки говна. Зарплата, кстати, соответствует уровню моего бесконечного стресса. Минималка.
Пиала выглядит так, словно её выкопали из-под развалин какого-то древнего сортира, а потом ещё и протащили по асфальту, чтобы придать ей "аутентичный" вид древней реликвии. Деревянная, вся в сколах и царапинах, а в центре — два иероглифа. Google Translate сказал, что это "любовь" и "партия". Ну, знаете, как в тех самых китайских фильмах: "Любовь к партии — это сила!" Только блин, я больше склоняюсь к версии, что это просто чья-то тупая шутка.
Шутки утками-дудками, а пиала — это реально аномалия. Насыплешь в неё рис — и она становится бездонной, как чёртова яма. Черпаешь, черпаешь, а она не пустеет! На дне, как гласит легенда, появляется улыбающийся лик товарища Мао (хотя его никто не видел, потому что рис постоянно размножался, как кролики-мутанты). Но рис, говорят вкусный. Я даже начал подозревать, что это какой-то элитный сорт, выращенный на экскрементах драконов. Или, может, это рис, освящённый самим Буддой. Кто его знает! Мне к сожалению не довелось его испробовать.
Вся эта история была бы смешной, если бы не одно "но". Доктор Гарри Эддисон, прибывший к нам по обмену опытом, первооткрыватель этого чуда, через два месяца после исследования пропал. Его нашел директор по безопасности и розыску института. В стенах Альма Матер его прозвали Моляр, а все, потому что в свободное от основной деятельности время он постоянно рисует какие-то символы. Так вот, нашёл он бедолагу на дереве в Подмосковье, где Гарри сидел и шипел как обиженный кот, которому не дали по весне, повторяя одно слово: "Ния". Что это значит — хрен знает! Может, это китайское проклятие, а может, он просто съехал с катушек от бесконечного риса или любви к ректору нашего института. В общем, Эддисона закрыли в дурке, а пиалу запретили использовать. И мне, несчастному дураку, поручили изучить сей артефакт.
И вот сижу, смотрю на эту проклятую посудину и думаю: "А что, если я попробую насыпать туда не рис, а что-нибудь повкуснее? Например, лапшу? Биглион! Точно! Почти как рис, только лучше, куриный”. И, если пиала делает рис бесконечным, может, и с лапшой тоже сработает? Решил проверить. Сбегал до “девяточки” купил пачку дошика и пару пивчанского, ну знаете, чтобы работалось веселее. Закинул в пиалу, залил кипятком.
Тут началось самое интересное. Лапша... Сука, она не заканчивалась! Я ел, ел, а её становилось только больше! Она буквально вылезала из пиалы - лапшичное чудовище! Я начал паниковать. Серьёзно! По ощущениям я уже съел пачки три, а пиала всё полна! Чувствую себя персонажем из какой-нибудь бесконечной игры, только вместо уровней — порции лапши. И, чёрт побери, я начинаю подозревать, что пройти этот квест будет сложнее, чем понять логику гейм мастера, что придумал "Секретную комнату". Знаете, эту загадку, где нужно собрать семь звёзд, чтобы открыть секретную комнату, а там сука сново-здорово - новые секретные комнаты? Матрёшечник, итиху мать. Так вот эта пиала — тот же уровень сложности, только вместо звёзд — надо избавиться от бесконечной лапши.
В какой-то момент я начал подозревать, что пиала — это портал. Один из тех, изучением которого занимается профессор моей кафедры по кличке “Разоритель Миров”. Проект имеет высшую степень секретности под кодом GU-M84.
Так вот эта посудина словно портал в измерение, где производят бесконечную лапшу (лучше бы я закинул в эту ублюдскую миску стейк или гамбургер, идиот). Или, что ещё страшнее, в измерение, где живут китайские боги и превращают всех в лапшичных рабов. Я представил себя вечно жрущим лапшу в каком-нибудь засраном китайском ресторане, где хозяином является узкоглазый сатана. Неожиданно от этих мыслей меня отвлек яркий свет.
Пиала засветилась…
— Что за хуйня?! — заорал я.
Свет был таким ярким, что я чуть не ослеп и не обосрался от страха одновременно. А потом услышал голос. Низкий, спокойный, как у самого дьявола.
— Алексей, — сказал голос. — Ты доказал, что готов жрать бесконечно ради науки. Но, может, хватит уже? Иди поработай!
Я посмотрел на пиалу. Этот кусок дерьма говорит со мной. Похоже я как Гарри начинаю сходить с ума. Внезапно лапша исчезла и на дне прямо в центре лба Мао появилось число девятнадцать. Что это значит — я, естественно, хрен знает. Может, это код доступа к секретному рецепту бесконечной лапши, а может, просто случайность. Но решил, что с меня хватит. Выбросил пиалу в мусорку написал заявление в отделе кадров и пошёл домой. Нахуй эту науку! Лучше я буду есть обычные макарошки с котлетками. Без бесконечности, древних богов, странных загадок и прочей хрени.
Но теперь я знаю одно, пиала — это не просто аномалия. Это самое настоящее проклятие! И если вы вдруг найдёте что-то похожее, не подбирайте. Иначе вы рискуете стать рабом риса, лапши или, не дай бог, товарища Мао Цзэдуна. А это, поверьте, совсем не весело. Это очень всрато и крипово.
И да, с тех пор число девятнадцать стало моим проклятием. Оно преследует меня повсюду, это блядское око Саурона.
Я держала в руках жизнь, с которой не успела попрощаться. Рыжее окоченевшее тельце напоминало мне мой дом — такой же пустой и безжизненный. Мой кот. Мой друг, брат и ребёнок.
— Дарсик… — позвала я сквозь слёзы, но в нём нечему было отзываться. — Сладкий мой…
Паскудное чувство кислотой разъедало мне грудь, горло болело от спазма, который пытался выплюнуть горечь утраты. Опоздала. Меня не было три дня, а он умер в одиночестве. Всего три дня, Боже!
Теперь я точно одна.
Мой кот. Моя душа и жизнь. Пасмурными вечерами он грел мне ноги в ледяном доме, пока я ждала мужа, проводившего время с очередной подружкой. Он даже не скрывался, не пытался придумать причину своего отсутствия. Просто был занят.
Я надеялась. Взывала к его благоразумию, просила остановиться. Но он сказал мне, что я скучная. Что я добрая. Что я пустая.
Я-пус-та-я. Как же мерзко жуётся эта фраза…
Я прощала предательство не единожды. Даже после ухода. Даже после свадьбы с другой. Я надеялась и верила, что муж вернётся ко мне.
Но года шли, а мы сидели с котом вдвоём в доме, в степи на окраине города. Я смотрела из окна на лес на горизонте, и мне хотелось пропасть там навеки. Но мысль, что мой кот и мой дом останутся без меня, быстро отрезвляла.
Это всё, что осталось.
А потом случился рак.
Рак. Бесчувственное слово, будто гнилой обезнервенный зуб во рту.
Боли в боку давно беспокоили, но они стали нарастать. Иногда было так больно, что я начинала выть, и тогда Дарсик приходил в кровать, ложился на ноги и мурчал.
Бывало, что меня били конвульсии, температура поднималась почти до сорока градусов.
Но лица на улице я стала видеть задолго до того, как узнала о своей болезни. Они были в высокой траве, на деревьях в лесу, в горячем полуденном воздухе. Сначала лица казались неподвижными, словно гипсовые маски, и едва размытыми. Я замечала их периферийным зрением, когда мыла полы, видела, как они то появляются, то растворяются. Но лиц становилось больше, словно на меня собиралась поглядеть толпа зевак, и с каждым днём к ним присоединялись другие.
А ещё они со временем становились злыми. Лица пучили глаза, щерили рты, вываливали языки, подмигивали. Позже они стали постоянными наблюдателями, осуждающе смотрели на меня, посмеивались. Но больше пугало то, что они звали к себе.
Было страшно. Не давала покоя мысль, что смерть близко. Что меня изнутри что-то жрёт. Что я так и умру доброй и преданной.
А мой дом и мой кот – останутся без меня.
Я не могла уснуть. Всю ночь гладила Дарсика, то чувствуя лица, которые заглядывают в окно, то плача от безысходности и несправедливости.
Если бы любимый муж был рядом, то он бы меня пожалел. Погладил, как я кота.
В первый раз Дарсик остался один, когда меня забрали на лечение. Химиотерапия, говорили, поможет. И я продержалась пять дней, думая о том, как там мой котик, не съел ли он весь корм из трёх мисок, что я оставила перед уездом. Как там мой дом, где я в спешке забыла выключить электричество…
На пятый день я написала расписку об отказе от лечения. Когда зашла в дом – увидела Дарсика и разревелась. Он был в порядке. Кричал осуждающе, терся о ноги, а миски его были пусты. Мне даже показалось, что он похудел.
Мы снова зажили втроём:
И я понимала: они и есть то, что наполняет меня. Мой смысл жить, сгораемой от уже извечной температуры и съедаемой раком.
Через месяц меня увезли умирать. К тому времени мой кот похудел, почти перестал есть, его глаза потускнели. Но он был жив, как и я. И заболел, как и я.
Я три дня сгорала в больнице. Меня лихорадило, и лица стали появляться на потолке, полу, стенах, людях. Они звали, кричали, корчили рожи.
Я понимала, что умираю. Но потом стало чуть легче, и я снова сбежала.
Всего три дня.
Я держала в руках жизнь, с которой не успела попрощаться. Единственный, кто не предал меня.
Потеряв смысл, я потеряла страх. Я прошла, расталкивая лица. Два часа пути по траве показались вечностью.
Я похоронила его на полянке на окраине леса. Руками выкопала ямку, положила тельце, закрыла глаза и закопала. А потом долго ревела, поняв, что больше не увижу его.
Страха нет. Кота нет. Но смысл жить остался: дом, которому я посвятила половину жизни. Пустые стены, пыльный пол, капающий кран.
Я сгорала заживо, и мой дом тоже. Стоило только поджечь тюль. Стоя босыми ногами на сухой траве, я смотрела, как он горит, и пыталась не упасть от бессилия. Упаду - не встану.
Прощай, мой дом. Прощай, мой смысл.
Сил дойти до полянки не хватило, поэтому последние несколько метров ползла на четвереньках. Позади горел дом, внутри меня горела я.
Лица молчали. Они почтительно смотрели, провожали взглядом, мычали какую-то мелодию. Я ползла из последних сил.
Мне казалось, что стоит только закрыть глаза, и всё закончится. Но, обнимая небольшой холмик, в котором был Дарсик, лёжа в ночнушке на стылой земле, я вспоминала лишь три вещи.
А вот теперь,
пусть всё горит.
(Как и обещал, опубликую немясистое 😁)
Хомяк.
Хомяк, который ночью лезет тебе в ухо своими крохотными лапками.
Стёпка от неожиданности подпрыгнул в кровати, не понимая, что происходит. Хомяк упал на пол и издал короткое «ять!».
— Дарсик? — в недоумении уставился на него парень. — Ну етижи-пассатижи!
Он встал с кровати и подобрал с пола крохотного хомяка. Затем поднёс его близко к лицу и стал ощупывать лапки на предмет переломов. Неугомонный хомяк крутился и извивался, пытаясь освободиться из плена мальчика. На первый взгляд, обошлось без травм.
— Дарсик! — уже с укором сказал мальчик, а затем зевнул. — Я ж тебя мог зашибить, швырнув на пол. Ты как вообще выбрался?
Маленький хомяк смотрел на него бусинками, замерев на месте.
— Едрид-мадрид, — досадно выдохнул Стёпка. — Давай спать.
Он снова зевнул, а затем положил своего любимца в клетку и запер дверцу на крючок. Затем, немного потупив, постоял столбом, но всё же решился. Стёпка протянул руку и стал шарить на висящей полке, ощупывая ладонью хлам, ручки, пластилиновых человечков, с которыми он часто играл, представляя их в роли супергероев, и кучу валяющихся мятых тетрадок. Нашёл! В пальцах оказался небольшой карабин, который он оторвал, скатившись зимой на рюкзаке с горки. Карабин отлично подошёл к большим петлям рядом с крючком.
Теперь точно не выберется.
Стёпка завалился в кровать и сразу же уснул. Ему снилось что-то яркое, приятное, а затем нос защекотало, закололо, и он открыл глаза, увидев перед собой чёрные бусинки. Они смотрели на Стёпку с удивлением.
— Дарсик? — третий раз за ночь произнёс парень. — Ты чего делаешь?
Хомяк развернулся и дал деру по кровати, но парень оказался проворнее. Он поднял зверька за заднюю лапку и стал всматриваться в него. Хомяк запищал, а затем его голос из тонкого ультратенора трансформировался в пищащий баритон и хомяк издал из себя:
— Отпусти, изверг, больно!
Стёпка от неожиданности выронил питомца, и он, упав на одеяло, снова заголосил:
— Задери тебя комбат, ты чего делаешь? — хомяк уставил на парня и в ярости выпалил. — Я лапу из-за тебя подвернул, когда упал на пол, а теперь ты мне её вывихнул! А-а-а, как же больно!
Степка смотрел на зверька, никак не понимая, сон это или нет.
— Ты же хомяк! Как ты можешь говорить? — прошептал парень.
— «Ка́кой» к верху, олух! — проголосило животное, потирая веточку-лапку. — И надо же было мне – дураку – тебе в нюхалку лезть, а? Лучше бы в едальнике поискал, — хомяк осёкся, сболтнув лишнего.
— Поискал? Чего? — парень включил ночник, чтобы лучше видеть Дарсика – хомяк, как хомяк, только говорящий странным человеческим голосом. — Что ты у меня ищешь? И кто ты такой? Ты Дарсик?
— Фигарсик! — снова огрызнулся хомяк. — Что за имя такое, Дарсик? Звучит, как помесь чего-то неприятного и жалкого!
— Нормальное имя, — задумчиво произнес парень. — Кота моего так звали раньше, пока он не сдох.
— Вы посмотрите на него! Кота так звали! — обалдело выпалил хомяк.
— А его я назвал в честь подружки одной, — продолжил Стёпка, оправдываясь.
— Ты назвал лейтенанта боевого отделения в честь девки? Ты с ума спятил?! — он пропищал, и подался вперёд, показывая свой воинственный нрав.
— Лейте-кого? Ты что, пришелец? Инопланетянин? — Стёпка тоже подался вперед, опустив голову на одеяло, чтобы лучше разглядеть мохнатую диковину.
— Кто? — обиделся Дарсик. — Ты решил сегодня на меня весь свой запас обзывательств вывалить?
— Да не! — улыбнулся парень. — Так называют того, кто прилетел к нам с другой планеты.
— Да? — внезапно успокоился хомяк, почесав за ухом. — Ну, получается, что да! — он встал в гордую позу. — Тогда я – Инопрешленец!
Стёпка залился смехом, а затем закрыл рот рукой, чтобы не разбудить маму.
— Чего ты радостно булькаешь? — не понял зверёк.
— Да не, ты просто неправильно назвался. Пришелец! Или инопланетянин!
Хомяк недовольно поморщился, снова потерев лапу.
— Больно? — обеспокоенно спросил Стёпка.
— Ага, — горько процедил лейтенант. — Теперь в колесе бегать не смогу. Стоп! — он вдруг вспомнил. — Мне же теперь не надо бегать в колесе. Я же всё вспомнил! Мне нужно захватить тебя и искоренить наших врагов – хомякулусов!
— А это кто?
— Хомякулусы? Ну, они похожи на меня. — хомяк перевёл тон на командирский. — Это ваши хозяева. Мы обнаружили, что они давно поработили вас, и теперь вы им служите, добывая для них корм, меняя подстилку и развлекая их в клетке. В общем, служите им и создаёте условия для комфортного правления этой жалкой планетой.
— Ты про обычных хомяков, что ли?
— Нет, я про хомякулусов! — снова обозлился Дарсик. — Ты совсем дурак? Вы служите им, думая, что они ваши питомцы. Мы предполагаем, что именно они создали вас, либо просто поработили.
— А что ты делал у меня в носу?
— В нюхалке? То же, что и в слухалке — искал программатор или кнопку выключения. Но эти хитрожоп… эм… — он стукнул себя по мохнатому лбу. — Эти хитромудрые(!) хомякулусы запрятали блок управления мастерски, чтобы никто не смог перехватить управление. Уважаю! Они достойные воины, победа над которыми принесёт мне славу!
Хомяк стукнул кулаком по лапе.
— Слушай, я ничего не понимаю… — произнес Стёпка. — Мы и есть раса, возглавляющая эту планету. А хомяки, как и коты, собаки и другие животные – просто наши домашние питомцы.
— Это ты так думаешь! Но, на самом деле, они вас так настроили, чтобы вы им подчинялись, — с презрением в голосе сказал хомяк. — Я должен захватить тебя и отправиться на родную планету, чтобы на твоей основе сделать таких же воинов и поработить наших врагов.
— Ты что — прилетел сюда на космическом корабле? — с искренним удивлением предположил парень, но снова закрыл рот руками, вспомнив о маме.
Хомяк тоже опасливо прислушался, и, удостоверившись, что все спят, продолжил шепотом:
— Я потерпел катастрофу. Немного неподрассчитал, и разбил своё устройство пространственного маневрирования. Вот же морока! Теперь предстоит решить задачу с отлётом, — раздосадовался питомец. — От удара я потерял память, и долгое время не мог вспомнить о своей миссии. Но вчера я всё вспомнил! Между прочим, благодаря тебе! Теперь ты знаешь, кого винить в захвате вашего вида, поэтому – без обид!
— Наша игра в эйр-страйк! — догадался парень.
Хомяк не сразу понял, о чём он.
— Игра в капитана летающего фрагмента синтетического полимера? Да! Именно в тот момент в меня стало просачиваться воспоминание, что я уже летал на подобной штуке, только моё устройство пространственного маневрирования, — он гордо вздёрнул нос, — более технологичное! Там даже есть оружие ядерного расщепления!
— Кру-у-уто! Покажешь? — воодушевился мальчик.
— Нет, идиот! Я его разбил! Я даже не знаю, в какой части этой отсталой планеты находятся его останки.
— Ётишкин-кочерышкин, — досадно выдохнул парень. — Но ты всё равно придумаешь способ, как улететь, да?
— Клянусь всеми хвостами верховного главнокомандующего! — гордо сказал Дарсик, приложив кулак к груди.
— И мы больше не сможем с тобой играть? — ещё более грустно произнёс мальчик.
— Я же сказа… — хомяк осёкся, увидев слёзы в глазах Стёпки.
Он опустил нос, придумывая, что сказать. И зачем он вообще что-то придумывает? Этот человеческий детёныш чуть не сорвал ему миссию, и в конце концов он всё же доставит его на родную планету, где его разберут по частям и изучат. Ну и что, что ему нравилось бегать в колесе? Ну и что, что он может управлять этим человеком? А ведь ещё нужно как-то найти, на чём убраться с этой планеты. Вот же морока!
— Знаешь что, парень? — выдохнул хомяк. — Пойдём спать. У меня от тебя и лапа, и голова болит.
— Ага, — мальчик печально кивнул, протянул ладонь к питомцу, дождался, пока тот, прихрамывая, залезет на неё, а затем отнёс в клетку. Он отстегнул висящий на одной петле карабин и по привычке стал застёгивать дверцу на крючок, но потом решил всё же оставить её открытой. Хомяк иронично посмотрел на него, отметив что-то про себя. Парень присел на корточки, сложив руки на стол и положив на них голову. В его взгляде читалась печаль.
— Я не хочу, чтобы ты улетел, даже если со мной. Мне нравится играть с тобой, кормить тебя. Мама была против, говорила, что ты какой-то ненормальный, но ты мне всё равно понравился. Ты играешь со мной.
— Но для тебя, жалкого человека, я инопрешленец! — съёрничал хомяк.
— Ну это же круто! — улыбнулся парень. — А кроме этого ты Дарсик.
Парень встал и плюхнулся на кровать.
Хомяк недолго раздумывал, а потом спросил:
— Ты сегодня сказал, что завтра мы будем играть в «Халка» и «Растамаху». Это интересная игра?
— Росомаху, — поправил его Стёпка. — Да, они сражаются друг с другом, один из них супер-сильный…
— О, это я! — вставил хомяк.
— А другой – с длинными острыми когтищами.
— Так это тоже я! — хомяк поцарапал воздух крохотными коготками.
Мальчик улыбнулся, а затем зарылся носом в подушку.
— Спокойной ночи, Дарс, — произнёс он в подушку.
Хомяк со странным ощущением смотрел на мальчика, вспоминая все игры, в которые они играли – особенно бои с пластилиновыми монстрами, которые он мог дербанить своими коготками, представляя себя то ли «Халкой», то ли «Растамахой». Классный, наверное, воин – Растамаха! Уж посолиднее какой-то там Халки. Надо будет взять себе такое прозвище, когда он прилетит домой, где он всегда был обычным воякой, исполняющим приказы и командируя небольшим отрядом ленивых воинов. Ну хоть на этой планете он отдохнул, как следует, валяясь в опилках, бегая в своём любимом чудо-колесе и распоряжаясь человеческим детёнышем, который кормил и убирал за ним. Это там он – всего лишь лейтенант, а здесь – самый настоящий Растамаха!
Хомяк зарылся в опилки, тихонько выдохнул и ответил этому чудному человеку.
— Спокойного спания, Стёп.
Мальчик удивленно поднял голову, а потом улыбнулся и сказал:
— Если бы взял ящерицу – был бы рептилоид. А ты кто?
— Хомякоид! — огрызнулся Дарсик. — Спи уже, идиот!
Через несколько минут Стёпка уснул, и сквозь сон не обратил внимание, как по столу что-то прошуршало, а затем на полу раздался тихий пластиковый стук.
***
На утро мальчик не сразу вспомнил про свои ночные открытия, а когда осознание произошедшего до него дошло, он соскочил с кровати, подошёл к клетке и увидел хомяка, который кушал зёрнышко и не обращал на парня никакого внимания. Клетка была закрыта, отстёгнутого вчера карабина нигде не было. Парень открыл дверцу, достал животное, положил на ладонь и поднес его близко к носу.
— Ну здравствуй, пришелец! — улыбнулся он, но хомяк никак не прореагировал, смотря на него неразумным взглядом. — Ёшки-пашки, неужели приснилось? — задал он себе вопрос, надеясь, что хомяк как-то огрызнётся, но животное, не реагируя, умывалось двумя лапками.
Стёпка облегчённо, но всё же печально вздохнул, положил его в клетку, решив всё же не закрывать маленький крючок. Хомяк залез в колесо и побежал свой очередной марафон, а мальчик пошёл умываться и чистить зубы.
Приснится же такое?
Он не обратил внимание, что Дарсик бежит в колесе, чуть прихрамывая, как и не увидел одиноко лежащий под столом пластиковый карабин.
Инопрешленец спрыгнул с колеса, лёг на опилки, запрокинув лапки за голову, и стал дожидаться игру, в которой он будет непобедимой Растамахой.
От автора: этот рассказ писался на баттл в ЕЯБП на тему "жаль, что ты мой брат" я бы не сказала что это 18+ но если я ошибаюсь напишите пожалуйста в комментах я поставлю соответствующий тег.
***
Комната пахла сыростью, сигаретным дымом и чем-то ещё — резким, химическим, будто кто-то недавно пытался замыть кровь.
Она сидела за столом и растирала маслом детали пистолета, пока они не заблестели под тусклым светом настольной лампы. Её пальцы, тонкие и ловкие, двигались с механической точностью, собирая оружие обратно — щелчок за щелчком, деталь за деталью. Ногти, покрытые чёрным лаком, контрастировали с блеском стали.
Номер в мотеле «Придорожный» был именно таким, какой она обычно выбирала: анонимный, с оплатой наличными, без вопросов. Обои в желтоватых разводах, потёртый ковёр, на котором поколения постояльцев оставили свои следы. Воздух пах дешёвым средством для чистки и перегаром.
Старый телевизор работал с приглушённым звуком. Джиллиан подняла взгляд. На экране крупным планом показывали женские руки, скользящие по мужской груди. Камера медленно поднималась вверх, фокусируясь на лицах любовников. Женщина запрокинула голову, приоткрыв губы. Мужчина целовал шею, пока его руки блуждали по её телу.
«Как банально», — подумала она, но не переключила канал. Что-то в этой сцене заставляло её смотреть. Может быть, та бесконечная дистанция, которая отделяла собственную жизнь от экранной. Когда женщина на экране закрыла глаза и выгнулась в объятиях, Джиллиан поймала себя на том, что невольно задержала дыхание.
Джилл ощутила укол в груди — не возбуждение, а что-то похожее на зависть. Зависть к той нормальности, которой у неё никогда не было. К способности снять с себя броню и раствориться в другом человеке.
Она резко защёлкнула последнюю деталь пистолета.
Телевизор захрипел, изображение пропало, оставив синий экран. На мгновение в комнате стало тихо. Потом — треск, и снова та же сцена: теперь мужчина развернул женщину лицом к стене. Медленно вошел сжимая грудь, целовал спину. Поцелуй за поцелуем. От его ритмичных движений женщина застонала. Стон и мужское учащённое дыхание заставили Джиллиан сжать бёдра и стиснуть ноги. Она вцепилась руками в стул. Ей хватило минуты. Тепло и дрожь волнами накрыли тело. В соседнем номере раздался шум, звук разрушил наваждение. Джиллиан автоматически потянулась за оружием.
Взгляд снова стал цепким и холодным.
Она нажала кнопку на пульте, и экран погас.
В полной тишине встала и подошла к кровати, где лежал запечатанный коричневый конверт. Заказ пришёл, как обычно, через посредника. Кодовое слово, указанное место встречи, половина оплаты вперёд. Вторая — после выполнения. Она работала чисто, без лишних вопросов и без эмоциональной вовлечённости.
Но в этот раз почему-то тревожил её. Слишком личный канал связи, слишком настойчивая спешка. «Открой детали только перед встречей», — было написано на конверте красным маркером.
Часы на тумбочке показывали 21:45. Точка встречи с целью — в 23:30, на заброшенной фабрике в промзоне. Джиллиан не любила работать в закрытых помещениях, предпочитая дистанцию. Но заказчик настоял, и гонорар был слишком хорош, чтобы отказываться. Она разорвала конверт и вытряхнула содержимое на постель. Фотографии, распечатки из социальных сетей, схема передвижений, точные координаты. И имя: Алекс Гейц. Что-то щёлкнуло в её сознании. Она дрогнувшей рукой взяла фотографию и поднесла ближе к свету. Высокий мужчина в сером костюме выходил из бизнес-центра. Несмотря на очки и бороду, которых не было раньше, она узнала его.
Алекс.
Её брат.
Двадцать лет они не виделись. После смерти родителей их забрали разные родственники. Он — к тёте в Гамбург, она — к дяде в Неваду Первые годы они переписывались, созванивались, обещали навещать друг друга. Потом связь истончилась. Жизнь развела их по разным траекториям. Дарья зажмурилась. Вдохнула. Выдохнула. Открыла глаза и начала методично изучать информацию. Алекс Гейц, 35 лет. Финансовый директор инвестиционной компании «***». Женат, детей нет.
Она прочитала это трижды, пытаясь увидеть между строк правду. Кто заказал его? Конкуренты? Партнёры? Или это ловушка для неё самой?
Время шло. 22:00. Нужно было принимать решение.
Отказаться от заказа сейчас означало навлечь на себя гнев посредника и самого заказчика. В их мире это было равносильно подписанию собственного смертного приговора.
Выполнить заказ? Убить собственного брата? Последнюю кровную связь с прошлым, которое она так старательно стирала из памяти?
Джиллиан медленно собрала все бумаги обратно в конверт, все кроме фото. Проверила пистолет, удостоверилась, что глушитель надёжно закреплён. Упаковала запасную обойму в наплечную кобуру. Натянула чёрную кожаную куртку, которая скрывала оружие. Перед уходом ещё раз осмотрела номер. Взгляд упал на погасший телевизор. В тёмном экране отразилось её лицо — бледное, с впалыми глазами. Она не была похожа на женщину из эротической сцены — живую, страстную, настоящую. Джиллиан выглядела как призрак, как тень человека.
***
22:40.
Припарковав арендованную машину в двух кварталах от места встречи, она пошла пешком, двигаясь бесшумно, как хищник. На ней были лёгкие кроссовки с мягкой подошвой и тёмная одежда, которая делала её практически невидимой в ночи.
Джилл знала, что должна проверить территорию перед тем, как занять позицию. Убедиться, что нет засады, неучтённых свидетелей или наружки. Работа киллера — это 80% подготовки и 20% исполнения.
Заброшенная фабрика возвышалась на окраине города уродливым памятником ушедшей индустриальной эпохе. Битые стёкла, граффити на стенах, проржавевшие металлические конструкции. Она обошла периметр фабрики, отмечая все входы и выходы. Основное здание было трёхэтажным, с обвалившейся крышей и многочисленными окнами. Внутри угадывались остатки оборудования и мусор.
Когда часы показали 23:20, выбрала позицию на втором этаже, откуда открывался хороший обзор на главный вход. Здесь она могла наблюдать, оставаясь невидимой, и при необходимости быстро отступить через запасной выход.
23:29.
У ворот фабрики остановился чёрный внедорожник. Из него вышел мужчина — один, без охраны. Даже издалека Джиллиан узнала походку брата, чуть скованную, с лёгким наклоном вперёд. В детстве он так же ходил, когда нёс слишком тяжёлый рюкзак с учебниками.
Алекс вошёл в здание фабрики, осматриваясь по сторонам. Он был напряжён, но не выглядел напуганным. Скорее, решительным.
Она бесшумно спустилась на первый этаж, держа пистолет наготове. Пыль скрипела под подошвами, но Алекс не замечал её присутствия, глядя на наручные часы.
— Ты опаздываешь, — сказал он в пустоту.
Джиллиан замерла. Он ждал кого-то?
Заказчика?
Или... её?
Она вышла из тени, направив пистолет на брата.
Просто работа.
Подняла пистолет. Указательный палец плавно надавил на спусковой курок.
Глухой хлопок.
Алекс дёрнулся, затем обмяк и упал. Пуля вошла точно в затылок.
Джиллиан подошла ближе, контрольный в голову. Стандартный протокол.
Ещё один приглушённый хлопок.
Она не стала обыскивать цель. Не в этот раз. Заказчику был нужен только труп.
Чистая работа.
***
Бар назывался "*Уй". Его вывеска еле светилась в сумерках спального района. Внутри пахло прокисшим пивом и дешёвым табаком. Несколько посетителей сгорбились за дальними столиками. Никто не поднял головы, когда звякнул дверной колокольчик.
Джиллиан опустилась на шаткий барный стул. Перед ней почти сразу появился стакан с двойным виски. Бармен её знал — она приходила после каждого заказа.
— Тяжёлый день? — спросил он без особого интереса, протирая стойку.
Она не ответила, сделала глоток. Алкоголь обжёг горло. Рука нырнула в карман куртки, извлекла мятую фотографию.
Джиллиан положила фото рядом со стаканом, разгладила пальцами. Виски согревал, но холод не уходил.
Заказчик заплатил вдвое больше обычного. "Личные связи с целью" — так было указано в бумагах. Надбавка за моральный ущерб.
Она опрокинула стакан и жестом попросила ещё. В мутном зеркале за барной стойкой отражалось её лицо — совершенно пустое. Джиллиан смотрела на фото брата, затем резким движением перевернула снимок.
...Жаль, что ты мой брат.
Если есть желающие присоединится к стриму по хоррорчику я буду вас ждать в условленном месте с копытами и вискарем) в 18:00 по МСК )
@Kukabara Если ты придешь)) я таки дотронусь до твоего ….))) вдруг и у меня начнет рости 🤣 но захвати резинки ))
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или авторизуйтесь для просмотра содержимого данного поста.
Как хорошо, что ты читаешь это.
Я не знаю, какой у тебя за мир, не знаю, как это письмо оказалось в твоих руках. Но если ты читаешь это, значит семя надежды всё-таки выжило и проросло на пепелище.
Наша история закончилась на самой беспощадной, кровавой и кошмарной войне. Я даже не думал, что что-то может быть кошмарнее наших привычных войн. Мелких войн.
Конец пришёл с вторжения. Мы всегда надеялись, что есть Бог, и он спасёт нас, заберёт в лучший мир, уничтожит зло. Но мы ошибались. В мгновение по всей планете открылись врата ада, и миллиарды демонов стали пожинать нас. Одновременно с ними с небес пришли ангелы. Нет, не красивые парни с крыльями и мечами, а титанические шары с чем-то, лишь отдалённо напоминающем изломанные крылья, и миллиардами глаз, даже не смотрящих на нас. Они падали на наш мир, взрывая землю под собой.
Ад – это наковальня. Небеса – молот. А мы оказались между.
Тысячи, а может и миллионы людей погибли в первые часы вторжения. Мы даже не пытались бежать или сражаться. Просто наблюдали за апокалиптичным побоищем, где мелкие демоны пожирали нас, а гигантские бились с ангелами, разрушая города. Никаких ядерных ракет, никаких танков, никаких пистолетов, мечей, палок и камней.
Мы просто не успели.
И когда люди, забитые под полы, куски бетона и искорёженного металла, тряслись и молились первому, но последнему источнику надежды, пришло понимание. Оно скользнуло по красному небу, раскалённой лаве, огню, пеплу и кускам окровавленной плоти только двумя словами, сорвавшимися с губ одного, но ударившего всех: библия лгала.
Добро проигрывало. Демоны разрывали гигантские шары, напитывались святой плотью, испивали их свет, наполняясь ещё большей силой и злобой.
А потом пришёл он. Последний Спаситель. Он упал с небес, размозжив нас. Огромный. Искорёженный. Гнилой в своей прекрасной святости.
Его глаза излучали праведный гнев, и демоны испытали трепет пред ним. Вся орда преисподней ринулась к нему, и он стал разрубать их огромным металлическим мечом. Его оружие не было острым, не было блестящим. Просто кусок железа, покрытый многовековой ржавчиной и зазубринами.
Мы выползли из своих нор, опалённые огнём и светом, и в нас снова стала зарождаться надежда. Один, он бился яростно, разбрасывая орду, давил мелких демонов, рубил титанических, а голос его громом раздавался над дымящейся землёй.
Последний Спаситель. Последняя надежда.
Это ли его любовь, в которую мы верили тысячелетиями? Он закрывал нас своим телом, размозжив нашу несчастную землю. Но вера в страдания во имя искупления оказалась покаянием.
Мы поняли, что и Последний Спаситель падёт.
Пепельный ветер пытался залепить мне глаза, когда я стоял на крыше обгоревшей машины, наблюдая конец битвы за наше существование. Последний бастион пал на колени, а демоны вгрызлись в него. Болью во тьме отозвался страх, набатом размалывая меня.
Он пал. Сильные мира сего спали вечным сном. Не осталось никого, кто бы нас защитил. Выщербленная земля, груды бетона и металла, дымящаяся плоть. Кто же мог подумать, что мы увидим искажённое и сильно увеличенное отражение нашей паразитической жизни? Это не ад. Это наш мир, погребённый в нас же самих. В нас, изначально мертворождённых, ищущих смысл, которого и не было. Вот наша судьба. Забитых в норы, растерзанных адскими тварями, лежащих обугленными кусками плоти и костей. Великих умов. Великих глупцов. Тварей дрожащих в клетке из зарева. Обольщённых ложью, будто нас защищают праведные доспехи, но так легко предававших себя или немногих.
Какие же мы всё-таки жалкие.
Поздно быть. Поздно праздновать рождение последних. Поздно горевать по усопшим.
Последний Спаситель насытился битвой. А мы – насытились жизнью? Он стоит на коленях, поверженный и великий, ознаменовавший сломление всего. Должны ли мы в последние мгновения испытывать к нему жалость? Или корить за предательство? Должны ли мы кричать, чтобы он забрал наши деньги и кровь? Была ли это любовь или же он развлекал паршивой игрой мерзостных тварей?
И были ли мы для них всех, если вторжение – это исход того, что они впервые не договорились?
В нашей истории Последний Спаситель – герой, ведь он должен прийти. Ложь, защищающая истину. Шило, выкалывающее глаза во имя спасения.
Если ты читаешь моё нелепое откровение, то значит мой дом пал, но не исчез. Дом, в котором я мёртв для тебя.
А значит, обратный отсчёт снова перемалывает время своими жерновами. Поэтому подумай, как ответить лишь на один вопрос:
“Кто заполнит твой дом, когда Последний Спаситель снова придёт?”
