Сохраняй посты, комментируй и ставь оценки
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или авторизуйтесь для просмотра содержимого данного поста.
От автора: этот рассказ писался на баттл в ЕЯБП на тему "жаль, что ты мой брат" я бы не сказала что это 18+ но если я ошибаюсь напишите пожалуйста в комментах я поставлю соответствующий тег.
***
Комната пахла сыростью, сигаретным дымом и чем-то ещё — резким, химическим, будто кто-то недавно пытался замыть кровь.
Она сидела за столом и растирала маслом детали пистолета, пока они не заблестели под тусклым светом настольной лампы. Её пальцы, тонкие и ловкие, двигались с механической точностью, собирая оружие обратно — щелчок за щелчком, деталь за деталью. Ногти, покрытые чёрным лаком, контрастировали с блеском стали.
Номер в мотеле «Придорожный» был именно таким, какой она обычно выбирала: анонимный, с оплатой наличными, без вопросов. Обои в желтоватых разводах, потёртый ковёр, на котором поколения постояльцев оставили свои следы. Воздух пах дешёвым средством для чистки и перегаром.
Старый телевизор работал с приглушённым звуком. Джиллиан подняла взгляд. На экране крупным планом показывали женские руки, скользящие по мужской груди. Камера медленно поднималась вверх, фокусируясь на лицах любовников. Женщина запрокинула голову, приоткрыв губы. Мужчина целовал шею, пока его руки блуждали по её телу.
«Как банально», — подумала она, но не переключила канал. Что-то в этой сцене заставляло её смотреть. Может быть, та бесконечная дистанция, которая отделяла собственную жизнь от экранной. Когда женщина на экране закрыла глаза и выгнулась в объятиях, Джиллиан поймала себя на том, что невольно задержала дыхание.
Джилл ощутила укол в груди — не возбуждение, а что-то похожее на зависть. Зависть к той нормальности, которой у неё никогда не было. К способности снять с себя броню и раствориться в другом человеке.
Она резко защёлкнула последнюю деталь пистолета.
Телевизор захрипел, изображение пропало, оставив синий экран. На мгновение в комнате стало тихо. Потом — треск, и снова та же сцена: теперь мужчина развернул женщину лицом к стене. Медленно вошел сжимая грудь, целовал спину. Поцелуй за поцелуем. От его ритмичных движений женщина застонала. Стон и мужское учащённое дыхание заставили Джиллиан сжать бёдра и стиснуть ноги. Она вцепилась руками в стул. Ей хватило минуты. Тепло и дрожь волнами накрыли тело. В соседнем номере раздался шум, звук разрушил наваждение. Джиллиан автоматически потянулась за оружием.
Взгляд снова стал цепким и холодным.
Она нажала кнопку на пульте, и экран погас.
В полной тишине встала и подошла к кровати, где лежал запечатанный коричневый конверт. Заказ пришёл, как обычно, через посредника. Кодовое слово, указанное место встречи, половина оплаты вперёд. Вторая — после выполнения. Она работала чисто, без лишних вопросов и без эмоциональной вовлечённости.
Но в этот раз почему-то тревожил её. Слишком личный канал связи, слишком настойчивая спешка. «Открой детали только перед встречей», — было написано на конверте красным маркером.
Часы на тумбочке показывали 21:45. Точка встречи с целью — в 23:30, на заброшенной фабрике в промзоне. Джиллиан не любила работать в закрытых помещениях, предпочитая дистанцию. Но заказчик настоял, и гонорар был слишком хорош, чтобы отказываться. Она разорвала конверт и вытряхнула содержимое на постель. Фотографии, распечатки из социальных сетей, схема передвижений, точные координаты. И имя: Алекс Гейц. Что-то щёлкнуло в её сознании. Она дрогнувшей рукой взяла фотографию и поднесла ближе к свету. Высокий мужчина в сером костюме выходил из бизнес-центра. Несмотря на очки и бороду, которых не было раньше, она узнала его.
Алекс.
Её брат.
Двадцать лет они не виделись. После смерти родителей их забрали разные родственники. Он — к тёте в Гамбург, она — к дяде в Неваду Первые годы они переписывались, созванивались, обещали навещать друг друга. Потом связь истончилась. Жизнь развела их по разным траекториям. Дарья зажмурилась. Вдохнула. Выдохнула. Открыла глаза и начала методично изучать информацию. Алекс Гейц, 35 лет. Финансовый директор инвестиционной компании «***». Женат, детей нет.
Она прочитала это трижды, пытаясь увидеть между строк правду. Кто заказал его? Конкуренты? Партнёры? Или это ловушка для неё самой?
Время шло. 22:00. Нужно было принимать решение.
Отказаться от заказа сейчас означало навлечь на себя гнев посредника и самого заказчика. В их мире это было равносильно подписанию собственного смертного приговора.
Выполнить заказ? Убить собственного брата? Последнюю кровную связь с прошлым, которое она так старательно стирала из памяти?
Джиллиан медленно собрала все бумаги обратно в конверт, все кроме фото. Проверила пистолет, удостоверилась, что глушитель надёжно закреплён. Упаковала запасную обойму в наплечную кобуру. Натянула чёрную кожаную куртку, которая скрывала оружие. Перед уходом ещё раз осмотрела номер. Взгляд упал на погасший телевизор. В тёмном экране отразилось её лицо — бледное, с впалыми глазами. Она не была похожа на женщину из эротической сцены — живую, страстную, настоящую. Джиллиан выглядела как призрак, как тень человека.
***
22:40.
Припарковав арендованную машину в двух кварталах от места встречи, она пошла пешком, двигаясь бесшумно, как хищник. На ней были лёгкие кроссовки с мягкой подошвой и тёмная одежда, которая делала её практически невидимой в ночи.
Джилл знала, что должна проверить территорию перед тем, как занять позицию. Убедиться, что нет засады, неучтённых свидетелей или наружки. Работа киллера — это 80% подготовки и 20% исполнения.
Заброшенная фабрика возвышалась на окраине города уродливым памятником ушедшей индустриальной эпохе. Битые стёкла, граффити на стенах, проржавевшие металлические конструкции. Она обошла периметр фабрики, отмечая все входы и выходы. Основное здание было трёхэтажным, с обвалившейся крышей и многочисленными окнами. Внутри угадывались остатки оборудования и мусор.
Когда часы показали 23:20, выбрала позицию на втором этаже, откуда открывался хороший обзор на главный вход. Здесь она могла наблюдать, оставаясь невидимой, и при необходимости быстро отступить через запасной выход.
23:29.
У ворот фабрики остановился чёрный внедорожник. Из него вышел мужчина — один, без охраны. Даже издалека Джиллиан узнала походку брата, чуть скованную, с лёгким наклоном вперёд. В детстве он так же ходил, когда нёс слишком тяжёлый рюкзак с учебниками.
Алекс вошёл в здание фабрики, осматриваясь по сторонам. Он был напряжён, но не выглядел напуганным. Скорее, решительным.
Она бесшумно спустилась на первый этаж, держа пистолет наготове. Пыль скрипела под подошвами, но Алекс не замечал её присутствия, глядя на наручные часы.
— Ты опаздываешь, — сказал он в пустоту.
Джиллиан замерла. Он ждал кого-то?
Заказчика?
Или... её?
Она вышла из тени, направив пистолет на брата.
Просто работа.
Подняла пистолет. Указательный палец плавно надавил на спусковой курок.
Глухой хлопок.
Алекс дёрнулся, затем обмяк и упал. Пуля вошла точно в затылок.
Джиллиан подошла ближе, контрольный в голову. Стандартный протокол.
Ещё один приглушённый хлопок.
Она не стала обыскивать цель. Не в этот раз. Заказчику был нужен только труп.
Чистая работа.
***
Бар назывался "*Уй". Его вывеска еле светилась в сумерках спального района. Внутри пахло прокисшим пивом и дешёвым табаком. Несколько посетителей сгорбились за дальними столиками. Никто не поднял головы, когда звякнул дверной колокольчик.
Джиллиан опустилась на шаткий барный стул. Перед ней почти сразу появился стакан с двойным виски. Бармен её знал — она приходила после каждого заказа.
— Тяжёлый день? — спросил он без особого интереса, протирая стойку.
Она не ответила, сделала глоток. Алкоголь обжёг горло. Рука нырнула в карман куртки, извлекла мятую фотографию.
Джиллиан положила фото рядом со стаканом, разгладила пальцами. Виски согревал, но холод не уходил.
Заказчик заплатил вдвое больше обычного. "Личные связи с целью" — так было указано в бумагах. Надбавка за моральный ущерб.
Она опрокинула стакан и жестом попросила ещё. В мутном зеркале за барной стойкой отражалось её лицо — совершенно пустое. Джиллиан смотрела на фото брата, затем резким движением перевернула снимок.
...Жаль, что ты мой брат.
Меня зовут Алексей, и я — младший научный сотрудник Института Аномальных Явлений. Если вы думаете, что это звучит как начало крутой карьеры, то вы, мать вашу, глубоко ошибаетесь! Моя работа — это изучение всякой херни, которую находят в самых всратых местах. Например, деревянная пиала, которую мне любезно передали на изучение, коллеги. Судя по всему, эта вещица имеет тесные связи с древними китайскими божествами и, возможно, лично с великим вождем Мао Цзэдуном (да, сцук, именно с ним!). Короче, моя жизнь — это худший ситком в истории, где главный герой — я, а сценаристы — это злой рок и Вселенная, которая, видимо, занюхивает не только запрещённые вещества, но и целые мешки говна. Зарплата, кстати, соответствует уровню моего бесконечного стресса. Минималка.
Пиала выглядит так, словно её выкопали из-под развалин какого-то древнего сортира, а потом ещё и протащили по асфальту, чтобы придать ей "аутентичный" вид древней реликвии. Деревянная, вся в сколах и царапинах, а в центре — два иероглифа. Google Translate сказал, что это "любовь" и "партия". Ну, знаете, как в тех самых китайских фильмах: "Любовь к партии — это сила!" Только блин, я больше склоняюсь к версии, что это просто чья-то тупая шутка.
Шутки утками-дудками, а пиала — это реально аномалия. Насыплешь в неё рис — и она становится бездонной, как чёртова яма. Черпаешь, черпаешь, а она не пустеет! На дне, как гласит легенда, появляется улыбающийся лик товарища Мао (хотя его никто не видел, потому что рис постоянно размножался, как кролики-мутанты). Но рис, говорят вкусный. Я даже начал подозревать, что это какой-то элитный сорт, выращенный на экскрементах драконов. Или, может, это рис, освящённый самим Буддой. Кто его знает! Мне к сожалению не довелось его испробовать.
Вся эта история была бы смешной, если бы не одно "но". Доктор Гарри Эддисон, прибывший к нам по обмену опытом, первооткрыватель этого чуда, через два месяца после исследования пропал. Его нашел директор по безопасности и розыску института. В стенах Альма Матер его прозвали Моляр, а все, потому что в свободное от основной деятельности время он постоянно рисует какие-то символы. Так вот, нашёл он бедолагу на дереве в Подмосковье, где Гарри сидел и шипел как обиженный кот, которому не дали по весне, повторяя одно слово: "Ния". Что это значит — хрен знает! Может, это китайское проклятие, а может, он просто съехал с катушек от бесконечного риса или любви к ректору нашего института. В общем, Эддисона закрыли в дурке, а пиалу запретили использовать. И мне, несчастному дураку, поручили изучить сей артефакт.
И вот сижу, смотрю на эту проклятую посудину и думаю: "А что, если я попробую насыпать туда не рис, а что-нибудь повкуснее? Например, лапшу? Биглион! Точно! Почти как рис, только лучше, куриный”. И, если пиала делает рис бесконечным, может, и с лапшой тоже сработает? Решил проверить. Сбегал до “девяточки” купил пачку дошика и пару пивчанского, ну знаете, чтобы работалось веселее. Закинул в пиалу, залил кипятком.
Тут началось самое интересное. Лапша... Сука, она не заканчивалась! Я ел, ел, а её становилось только больше! Она буквально вылезала из пиалы - лапшичное чудовище! Я начал паниковать. Серьёзно! По ощущениям я уже съел пачки три, а пиала всё полна! Чувствую себя персонажем из какой-нибудь бесконечной игры, только вместо уровней — порции лапши. И, чёрт побери, я начинаю подозревать, что пройти этот квест будет сложнее, чем понять логику гейм мастера, что придумал "Секретную комнату". Знаете, эту загадку, где нужно собрать семь звёзд, чтобы открыть секретную комнату, а там сука сново-здорово - новые секретные комнаты? Матрёшечник, итиху мать. Так вот эта пиала — тот же уровень сложности, только вместо звёзд — надо избавиться от бесконечной лапши.
В какой-то момент я начал подозревать, что пиала — это портал. Один из тех, изучением которого занимается профессор моей кафедры по кличке “Разоритель Миров”. Проект имеет высшую степень секретности под кодом GU-M84.
Так вот эта посудина словно портал в измерение, где производят бесконечную лапшу (лучше бы я закинул в эту ублюдскую миску стейк или гамбургер, идиот). Или, что ещё страшнее, в измерение, где живут китайские боги и превращают всех в лапшичных рабов. Я представил себя вечно жрущим лапшу в каком-нибудь засраном китайском ресторане, где хозяином является узкоглазый сатана. Неожиданно от этих мыслей меня отвлек яркий свет.
Пиала засветилась…
— Что за хуйня?! — заорал я.
Свет был таким ярким, что я чуть не ослеп и не обосрался от страха одновременно. А потом услышал голос. Низкий, спокойный, как у самого дьявола.
— Алексей, — сказал голос. — Ты доказал, что готов жрать бесконечно ради науки. Но, может, хватит уже? Иди поработай!
Я посмотрел на пиалу. Этот кусок дерьма говорит со мной. Похоже я как Гарри начинаю сходить с ума. Внезапно лапша исчезла и на дне прямо в центре лба Мао появилось число девятнадцать. Что это значит — я, естественно, хрен знает. Может, это код доступа к секретному рецепту бесконечной лапши, а может, просто случайность. Но решил, что с меня хватит. Выбросил пиалу в мусорку написал заявление в отделе кадров и пошёл домой. Нахуй эту науку! Лучше я буду есть обычные макарошки с котлетками. Без бесконечности, древних богов, странных загадок и прочей хрени.
Но теперь я знаю одно, пиала — это не просто аномалия. Это самое настоящее проклятие! И если вы вдруг найдёте что-то похожее, не подбирайте. Иначе вы рискуете стать рабом риса, лапши или, не дай бог, товарища Мао Цзэдуна. А это, поверьте, совсем не весело. Это очень всрато и крипово.
И да, с тех пор число девятнадцать стало моим проклятием. Оно преследует меня повсюду, это блядское око Саурона.
Самая скандальная моя победа в баттле…
Я не могу вспомнить точный момент, когда тишина в моей квартире стала живой. Когда пустота начала дышать вместе со мной. Возможно, это случилось в ту ночь, когда я впервые не смог заснуть без таблеток, растворенных в виски. Или раньше — когда она ушла, оставив после себя лишь призрачный запах дешёвых духов на подушке.
Бог боится меня. Я знаю – потому что вижу Его дрожь в каждом закате, в каждом звоне бутылки, разбивающейся о стену. Он создал мир за шесть дней, но не предусмотрел, что однажды я проснусь с мыслью: "А что, если не вставать?" И теперь Он наблюдает. Ждёт. Молится, чтобы я не сделал шаг... Шаг который Ему нельзя будет отменить. и я знаю, что Ему очень страшно…Ведь Он сам даровал мне этот выбор… И что с того?...
***
Утро приходит болезненно, как избитый пес, и ложится у кровати. Свет просачивается сквозь шторы — бледный, истощенный, будто и ему не хватило сил пробиться сквозь мою тьму. В углу комнаты что-то шевелится. Там всегда что-то шевелится, когда я открываю глаза. Как же хочется иногда перегрызть шею самому себе…
— Тебе нужно встать, — говорит голос. Тихий, почти неразличимый, как будто говорящий боится потревожить даже воздух.
Я узнаю этот голос. Он принадлежит тому, кого я никогда не видел, но всегда чувствовал. Моему ангелу (или демону?). Уставшему, отчаявшемуся, с голосом, пропитанным неизбывной печалью.
— Зачем? — спрашиваю я, проводя языком по пересохшим губам. Они трескаются, как земля в засуху.
— Потому что сегодня может быть иначе, — шепчет он, и я слышу, как его крылья трепещут, словно пойманные в клетке птицы.
Я смеюсь, и смех выходит сухим, как старая бумага. Трескается … Ломается…
— Ты говоришь это каждый день — парирую.
— Потому что каждый день может быть иначе, — в его голосе дрожит что-то дикое, отчаянное, как капля воды на раскаленном металле.
Я поднимаюсь с постели. Ноги предательски дрожат. Тело не мое — чужое, одолженное, забывшее, как функционировать без химической поддержки. На столе — початая бутылка. Лекарство, опора, враг. Все вместе.
***
Улицы заполнены людьми, но я не вижу их лиц. Они проходят мимо, словно тени, отраженные в мутном стекле. Мои шаги эхом отдаются в пустоте, которая живет во мне. Я иду туда, где всегда нахожу временное забвение — в бар на углу, где меня знают, но не помнят.
Ангел идет за мной. Я не вижу его, но чувствую его присутствие — холодное дыхание на затылке, легкое прикосновение к плечу, когда подношу стакан к губам.
— Не сегодня, — умоляет он, и его голос звучит так, будто он тонет. — Пожалуйста, не сегодня.
Но виски уже обжигает горло, и реальность слегка смягчается по краям. Становится легче дышать. Легче существовать.
— Он плачет из-за тебя, — говорит ангел, и в его голосе столько боли, что на секунду я чувствую укол вины.
— Кто?
— Бог. Он плачет, когда смотрит на тебя.
Я горько усмехаюсь.
— Почему бы Ему просто не исправить меня? Если Он так всемогущ.
Ангел молчит, и в его молчании — тяжесть всех невыплаканных слез мира.
— Он не может, — наконец произносит он. — Ты должен сам выбрать жизнь.
— А если я выберу иначе?
Мой вопрос повисает в воздухе, тяжелый, как предгрозовые тучи. Ангел не отвечает, но я чувствую, как его крылья дрожат от страха.
***
Ночь накрывает город, как саван. Я возвращаюсь домой, путаясь в собственных шагах. Квартира встречает меня знакомой тьмой — живой, дышащей, ждущей.
В углу комнаты снова что-то шевелится. Но это не ангел. Это Она. Бездна. Я никогда не вижу ее полностью — только тени, только очертания, только ощущение холода, который пробирает до костей.
— Я скучала, — говорит Она голосом, который звучит как шелест опавших листьев. — Ты снова пил.
Это не вопрос, а утверждение. Она знает. Она всегда знает.
— Мне было больно, — отвечаю я, и голос звучит как у маленького ребенка.
— Знаю, — шепчет Она и приближается. Я чувствую ее дыхание — холодное, влажное. — Я могу забрать твою боль. Навсегда.
Бездна протягивает ко мне руки — длинные, бесплотные, способные обхватить весь мир.
— Не слушай, — голос ангела звучит приглушенно, словно сквозь стекло. — Она лжет.
Но Бездна уже окутывает меня своим присутствием, своей пустотой, своим обещанием забвения.
— Ты устал, — шепчет Она. — Я могу дать тебе покой.
И я устал. Боже, как же я устал. От этой жизни, от этой боли, от этой постоянной борьбы с собой. Каждый день — как восхождение на Голгофу с крестом, который становится только тяжелее.
***
В эту ночь я вижу сон. В нем Бог сидит на краю моей постели и плачет. Его слезы падают на пол и превращаются в звезды — маленькие, дрожащие огоньки в темноте.
— Почему Ты плачешь? — спрашиваю я.
— Потому что не могу помочь тебе, — отвечает Он голосом, полным боли. — Я дал тебе свободу, и теперь смотрю, как ты используешь ее, чтобы уничтожить себя.
— Тогда зачем было давать такую свободу?
Бог поднимает на меня глаза — бесконечно старые, бесконечно мудрые.
— Без свободы нет любви. А я создал тебя для любви.
Я смеюсь, и смех похож на рыдание.
— Но я не чувствую любви. Я чувствую только пустоту.
— Это потому, что ты отпустил мою руку, — говорит Он. — Но я никогда не отпускал твою.
Я просыпаюсь с мокрыми от слез щеками. За окном — предрассветная серость. Время, когда ночь уже ушла, а день еще не наступил. Время между мирами.
В комнате тихо. Ангел молчит. Бездна притаилась в углах, наблюдает.
Я встаю и иду на кухню. Руки дрожат так сильно, что я не могу удержать стакан. Он падает и разбивается о пол. Осколки разлетаются, как брызги замерзшей воды. Что-то ломается внутри меня. Что-то окончательное, бесповоротное.
На столе — оставшиеся таблетки. Целая горсть. Билет в один конец.
***
— Не надо, — голос ангела звучит как молитва. — Пожалуйста, не надо.
Я смотрю на таблетки. Белые, невинные, обещающие покой.
— Если ты это сделаешь, Он никогда не простит Себя, — говорит ангел, и его голос дрожит. — Он будет винить Себя вечность.
— Почему? — спрашиваю я. — Это же мой выбор.
— Потому что Он любит тебя. Даже когда ты не можешь любить себя.
Бездна подползает ближе. Её присутствие холодит кожу, сковывает дыхание.
— Не слушай его, — шепчет Она. — Он лжет. Никто не любит тебя. Никто не будет плакать, когда ты уйдешь.
Я зажимаю уши руками, но голоса проникают сквозь плоть, сквозь кость, прямо в мозг.
— Я больше не могу, — говорю я, — я так устал.
— Знаю, — шепчет ангел, и его голос полон сострадания. — Но пожалуйста, еще один день. Только один.
— Зачем? Завтра будет то же самое. Та же боль, та же пустота, та же борьба.
— Нет, — говорит ангел. — Завтра может быть иначе. Каждый день — новая возможность.
Я смеюсь, но смех звучит как рыдание.
— Ты говоришь как дешевый мотивационный постер.
— Я говорю как тот, кто видел миллионы рассветов и знает, что каждый из них уникален. Таблетки лежат на столе. Моя рука тянется к ним, но останавливается на полпути.
***
Выхожу из квартиры, и свежий воздух ударяет в лицо, как пощечина. Улица пуста — слишком рано даже для первых прохожих. Иду, не разбирая дороги, и ноги сами несут меня вверх по лестнице заброшенного дома.
Крыша. Серое небо. Город, расстилающийся внизу — сонный, безразличный, слишком яркий, чтобы быть реальным.
Один шаг. Всего один шаг, и все закончится. Боль, одиночество, отчаяние. Всё.
Я делаю шаг вперед. Еще один. Стою на самом краю.
— Не надо, — голос ангела звучит так близко, словно он говорит прямо в моё сердце. — пожалуйста.
Я чувствую его присутствие за плечом — теплое, светящееся даже сквозь закрытые веки.
— Почему Он не может просто забрать эту боль? — спрашиваю я, и голос срывается.
— Потому что тогда он заберет и твою свободу, — отвечает ангел. — А без свободы ты перестанешь быть человеком.
— Может, я и не хочу быть человеком, — говорю я. — Может, я хочу просто не быть.
Ветер усиливается. Он подталкивает меня к краю, шепчет в уши обещания покоя.
— А я не хочу, чтобы ты не был, — голос ангела дрожит. — И Он не хочет.
— Почему? — спрашиваю я, и это вопрос, который я задавал тысячу раз. — Почему я?
— Потому что мир без тебя будет неполным, — говорит ангел, и в его голосе такая искренность, что что-то внутри меня дрожит и ломается.
Я поворачиваюсь, чтобы впервые увидеть его лицо, и встречаюсь взглядом с существом, состоящим из света. Его крылья обнимают меня, как мать обнимает потерявшегося ребенка.
— Один шаг, — шепчет он. — Только один шаг назад.
И я делаю шаг. Не вперед, в пустоту. А назад, в его объятия.
***
Я просыпаюсь в больничной палате. Белые стены, запах антисептика, капельница в руке. Рядом сидит женщина в белом халате и что-то пишет.
— Где я? — спрашиваю, и голос звучит хрипло, как будто не использовал его сто лет.
Женщина поднимает глаза — усталые, но добрые.
— В больнице. тебя нашли на крыше и привезли сюда. ты был в тяжелом состоянии.
— Я... я не прыгнул?
Она улыбается, и в её улыбке что-то странно знакомое ...
— Нет. Ты выбрал жизнь…
Я просыпаюсь от холода. Лёд скребет по внутренностям моего скафандра, будто тысячи крошечных насекомых пытаются проникнуть внутрь. Система жизнеобеспечения еле работает — мигает красным и шепчет что-то. Открываю глаза и вижу только темноту. Абсолютную и всепоглощающую.
Память возвращается фрагментами. Станция "Гермес-19". Орбита Титана. Исследовательская миссия. Что-то случилось с основным энергоблоком. А потом... что было потом?
— Диагностика, — хриплю я в микрофон шлема.
"Система жизнеобеспечения — 18%. Кислород — 24%. Температура — минус 42 градуса по Цельсию. Повреждения скафандра — 37%," — сообщает бесстрастный женский голос.
Активирую аварийное освещение на шлеме. Луч вырывает из темноты куски металла, обломки приборов и... кровь. Засохшие бурые пятна покрывают стены коридора, в котором я оказался. Станция мертва. Как и все, кто был на ней.
Я медленно поднимаюсь. Невесомость исчезла — гравитационные генераторы каким-то образом еще работают. Делаю шаг вперед, и лед хрустит под моими ботинками. Лед? Откуда здесь лед?
Иду по коридору, стараясь не смотреть на стены, но не могу оторвать взгляд от темных разводов. Это не просто кровь. В этих пятнах есть... Система. Знаки. Символы.
Руны.
Древние и неизвестные символы, которые не могли появиться здесь. Станция находится в миллиардах километров от Земли. Экипаж — двенадцать ученых и инженеров. Никто из них не интересовался древними языками. Никто не мог нарисовать эти знаки на стенах.
Тем более кровью.
— Центр, это Соколов, инженер "Гермес-19". Прием.
Тишина. Только потрескивание статики в наушниках.
— Повторяю, Центр, это Соколов. На станции чрезвычайная ситуация. Экипаж, предположительно… Уничтожен. Прием.
Ничего. Связь мертва, как и все вокруг.
Когда я добираюсь до центральной лаборатории, мой фонарь выхватывает из темноты нечто, от чего желудок сжимается в узел. Капитан Вершинин подвешен к потолку. Его тело вывернуто под невозможными углами, кожа стянута с конечностей, обнажая плоть. Но самое жуткое — его грудная клетка раскрыта, как цветок, ребра разведены в стороны, будто кто-то хотел рассмотреть, что внутри.
Стены лаборатории изрисованы руническими символами… изрисованы кровью.
Я сдерживая рвотный позыв отворачиваюсь. Остальные члены экипажа лежат в разных частях лаборатории. Все в аналогичном состоянии. Все как элементы одного гигантского рунического узора. Их раскрытые грудные клетки напоминают букет флориста-извращенца.
— Что здесь произошло? — шепчу, не ожидая ответа.
Но ответ приходит. Шорох. Движение за спиной. Я молниеносно разворачиваюсь, направляя луч фонаря в дальний угол помещения.
Пусто. Или мне так кажется первые три секунды, пока я не замечаю слабое движение теней на стене. Тени, которые двигаются неправильно. Против законов физики, против здравого смысла.
Луч скользит по стене и останавливается на крупной руне, нарисованной чем-то черным и вязким, словно лакрица. Руна... Меняется. Линии извиваются, как живые, словно пытаются сформировать новый символ.
"Предупреждение. Обнаружены неизвестные биологические формы," — внезапно сообщает система скафандра.
— Где? — спрашиваю я, лихорадочно осматривая помещение.
"Повсюду," — отвечает система.
И тогда я понимаю. То, что я принял за засохшую кровь, за странные узоры... это не просто символы. Это живые организмы. Микроскопические существа, которые каким-то образом могут организовываться в сложные паттерны. Паттерны, которые выглядят как древние руны. Я бросаюсь к научной консоли, чудом еще работающей на аварийном питании. Дрожащими пальцами вызываю последние записи. Голос доктора Леонидовой, нашего ксенобиолога, заполняет мертвую тишину лаборатории:
"День 47. Мы обнаружили нечто невероятное в образцах льда, собранных с поверхности Титана. Микроорганизмы, способные к коллективному поведению. Они реагируют на электромагнитные импульсы, на наши мысли... иногда мне кажется, что они уже знают о нас все. Вершинин считает, что мы должны немедленно отправить образцы на Землю. Но я против. Нужно продолжить изучение здесь, в контролируемых условиях..."
Запись обрывается статикой. Я просматриваю следующую.
"День 51. Они вырвались из контейнера. Не знаю как. Весь медотсек заражен. Карантин не помогает — они словно проходят сквозь стены. Константин попытался сжечь их плазменной горелкой... они... они проникли в его скафандр. Я видела, как они заполнили его изнутри, как он кричал, когда они выедали его внутренности..."
Рвотные позывы снова подступают к горлу. Озираюсь на мертвых коллег и пытаюсь осознать, что произошло. Эти микроорганизмы... они не просто убивали. Они изучали. Исследовали. Возможно, даже... общались? Руны — это их способ коммуникации?
Внезапно замечаю странное движение на другом конце лаборатории. Тело Вершинина начинает дрожать. Медленно, почти незаметно. Потом сильнее. Его разорванная грудная клетка подергивается, будто что-то пытается выбраться наружу.
Я делаю шаг назад, но поздно. Из тела капитана вырывается фонтан черной жидкости. Она поднимается в воздух, нарушая законы гравитации, и зависает облаком переплетающихся линий. Руны. Живые руны, которые меняются, пульсируют и... двигаются в мою сторону.
"Предупреждение. Целостность скафандра нарушена," — сообщает система.
Я смотрю на свои перчатки и вижу, как тонкие черные линии ползут по поверхности, ища малейшую трещину, любой вход внутрь. Они хотят меня. Хотят изучить. Разобрать на атомы.
Бегу. Коридоры сливаются в один бесконечный тоннель, освещенный лишь моим фонарем и аварийными огнями. Черная субстанция ползет по стенам. Следует за мной. Формируя руны. Они словно указывают друг другу направление погони.
Добегаю до шлюзовой камеры. Спасательная капсула — единственный шанс. Я запираюсь внутри и запускаю аварийный протокол отстыковки.
"Отстыковка через
10...
9..."
Черная жидкость просачивается сквозь щели в двери шлюза. Формирует огромный символ, похожий на глаз.
"3…
2…
1…"
Толчок — и я в открытом космосе. Капсула отдаляется от мертвой станции "Гермес-19". Титан виден внизу — огромный оранжевый шар с ледяной поверхностью. С поверхностью, где спали эти существа. Спали миллиарды лет, пока мы не разбудили их.
Только сейчас я замечаю, что черное пятно на моей перчатке никуда не исчезло. Оно расползается, формируя маленькую руну. Такую же, как на стенах станции.
Я не один в этой капсуле.
"Система жизнеобеспечения — 12%. Кислород — 18%."
Скоро я стану таким же, как мои коллеги. Еще одним знаком в великой книге рун, которую пишут эти существа. И возможно, капсула достигнет Земли. Возможно, руны расползутся по моей планете, как расползлись по станции и уничтожат все живое.
Возможно, вся Земля станет одной гигантской руной в космическом послании, значения которого мы никогда не поймем.
Я смотрю, как черные линии ползут по руке, формируя символ за символом. Они рассказывают мне свою историю. Историю существ, которые путешествовали между звезд миллиарды лет, прежде чем уснуть на холодной луне Сатурна.
Существ, которые проснулись очень голодными.
Я закрываю глаза и жду.
Жду когда руны заполнят меня изнутри.
Я держала в руках жизнь, с которой не успела попрощаться. Рыжее окоченевшее тельце напоминало мне мой дом — такой же пустой и безжизненный. Мой кот. Мой друг, брат и ребёнок.
— Дарсик… — позвала я сквозь слёзы, но в нём нечему было отзываться. — Сладкий мой…
Паскудное чувство кислотой разъедало мне грудь, горло болело от спазма, который пытался выплюнуть горечь утраты. Опоздала. Меня не было три дня, а он умер в одиночестве. Всего три дня, Боже!
Теперь я точно одна.
Мой кот. Моя душа и жизнь. Пасмурными вечерами он грел мне ноги в ледяном доме, пока я ждала мужа, проводившего время с очередной подружкой. Он даже не скрывался, не пытался придумать причину своего отсутствия. Просто был занят.
Я надеялась. Взывала к его благоразумию, просила остановиться. Но он сказал мне, что я скучная. Что я добрая. Что я пустая.
Я-пус-та-я. Как же мерзко жуётся эта фраза…
Я прощала предательство не единожды. Даже после ухода. Даже после свадьбы с другой. Я надеялась и верила, что муж вернётся ко мне.
Но года шли, а мы сидели с котом вдвоём в доме, в степи на окраине города. Я смотрела из окна на лес на горизонте, и мне хотелось пропасть там навеки. Но мысль, что мой кот и мой дом останутся без меня, быстро отрезвляла.
Это всё, что осталось.
А потом случился рак.
Рак. Бесчувственное слово, будто гнилой обезнервенный зуб во рту.
Боли в боку давно беспокоили, но они стали нарастать. Иногда было так больно, что я начинала выть, и тогда Дарсик приходил в кровать, ложился на ноги и мурчал.
Бывало, что меня били конвульсии, температура поднималась почти до сорока градусов.
Но лица на улице я стала видеть задолго до того, как узнала о своей болезни. Они были в высокой траве, на деревьях в лесу, в горячем полуденном воздухе. Сначала лица казались неподвижными, словно гипсовые маски, и едва размытыми. Я замечала их периферийным зрением, когда мыла полы, видела, как они то появляются, то растворяются. Но лиц становилось больше, словно на меня собиралась поглядеть толпа зевак, и с каждым днём к ним присоединялись другие.
А ещё они со временем становились злыми. Лица пучили глаза, щерили рты, вываливали языки, подмигивали. Позже они стали постоянными наблюдателями, осуждающе смотрели на меня, посмеивались. Но больше пугало то, что они звали к себе.
Было страшно. Не давала покоя мысль, что смерть близко. Что меня изнутри что-то жрёт. Что я так и умру доброй и преданной.
А мой дом и мой кот – останутся без меня.
Я не могла уснуть. Всю ночь гладила Дарсика, то чувствуя лица, которые заглядывают в окно, то плача от безысходности и несправедливости.
Если бы любимый муж был рядом, то он бы меня пожалел. Погладил, как я кота.
В первый раз Дарсик остался один, когда меня забрали на лечение. Химиотерапия, говорили, поможет. И я продержалась пять дней, думая о том, как там мой котик, не съел ли он весь корм из трёх мисок, что я оставила перед уездом. Как там мой дом, где я в спешке забыла выключить электричество…
На пятый день я написала расписку об отказе от лечения. Когда зашла в дом – увидела Дарсика и разревелась. Он был в порядке. Кричал осуждающе, терся о ноги, а миски его были пусты. Мне даже показалось, что он похудел.
Мы снова зажили втроём:
И я понимала: они и есть то, что наполняет меня. Мой смысл жить, сгораемой от уже извечной температуры и съедаемой раком.
Через месяц меня увезли умирать. К тому времени мой кот похудел, почти перестал есть, его глаза потускнели. Но он был жив, как и я. И заболел, как и я.
Я три дня сгорала в больнице. Меня лихорадило, и лица стали появляться на потолке, полу, стенах, людях. Они звали, кричали, корчили рожи.
Я понимала, что умираю. Но потом стало чуть легче, и я снова сбежала.
Всего три дня.
Я держала в руках жизнь, с которой не успела попрощаться. Единственный, кто не предал меня.
Потеряв смысл, я потеряла страх. Я прошла, расталкивая лица. Два часа пути по траве показались вечностью.
Я похоронила его на полянке на окраине леса. Руками выкопала ямку, положила тельце, закрыла глаза и закопала. А потом долго ревела, поняв, что больше не увижу его.
Страха нет. Кота нет. Но смысл жить остался: дом, которому я посвятила половину жизни. Пустые стены, пыльный пол, капающий кран.
Я сгорала заживо, и мой дом тоже. Стоило только поджечь тюль. Стоя босыми ногами на сухой траве, я смотрела, как он горит, и пыталась не упасть от бессилия. Упаду - не встану.
Прощай, мой дом. Прощай, мой смысл.
Сил дойти до полянки не хватило, поэтому последние несколько метров ползла на четвереньках. Позади горел дом, внутри меня горела я.
Лица молчали. Они почтительно смотрели, провожали взглядом, мычали какую-то мелодию. Я ползла из последних сил.
Мне казалось, что стоит только закрыть глаза, и всё закончится. Но, обнимая небольшой холмик, в котором был Дарсик, лёжа в ночнушке на стылой земле, я вспоминала лишь три вещи.
А вот теперь,
пусть всё горит.
Как хорошо, что ты читаешь это.
Я не знаю, какой у тебя за мир, не знаю, как это письмо оказалось в твоих руках. Но если ты читаешь это, значит семя надежды всё-таки выжило и проросло на пепелище.
Наша история закончилась на самой беспощадной, кровавой и кошмарной войне. Я даже не думал, что что-то может быть кошмарнее наших привычных войн. Мелких войн.
Конец пришёл с вторжения. Мы всегда надеялись, что есть Бог, и он спасёт нас, заберёт в лучший мир, уничтожит зло. Но мы ошибались. В мгновение по всей планете открылись врата ада, и миллиарды демонов стали пожинать нас. Одновременно с ними с небес пришли ангелы. Нет, не красивые парни с крыльями и мечами, а титанические шары с чем-то, лишь отдалённо напоминающем изломанные крылья, и миллиардами глаз, даже не смотрящих на нас. Они падали на наш мир, взрывая землю под собой.
Ад – это наковальня. Небеса – молот. А мы оказались между.
Тысячи, а может и миллионы людей погибли в первые часы вторжения. Мы даже не пытались бежать или сражаться. Просто наблюдали за апокалиптичным побоищем, где мелкие демоны пожирали нас, а гигантские бились с ангелами, разрушая города. Никаких ядерных ракет, никаких танков, никаких пистолетов, мечей, палок и камней.
Мы просто не успели.
И когда люди, забитые под полы, куски бетона и искорёженного металла, тряслись и молились первому, но последнему источнику надежды, пришло понимание. Оно скользнуло по красному небу, раскалённой лаве, огню, пеплу и кускам окровавленной плоти только двумя словами, сорвавшимися с губ одного, но ударившего всех: библия лгала.
Добро проигрывало. Демоны разрывали гигантские шары, напитывались святой плотью, испивали их свет, наполняясь ещё большей силой и злобой.
А потом пришёл он. Последний Спаситель. Он упал с небес, размозжив нас. Огромный. Искорёженный. Гнилой в своей прекрасной святости.
Его глаза излучали праведный гнев, и демоны испытали трепет пред ним. Вся орда преисподней ринулась к нему, и он стал разрубать их огромным металлическим мечом. Его оружие не было острым, не было блестящим. Просто кусок железа, покрытый многовековой ржавчиной и зазубринами.
Мы выползли из своих нор, опалённые огнём и светом, и в нас снова стала зарождаться надежда. Один, он бился яростно, разбрасывая орду, давил мелких демонов, рубил титанических, а голос его громом раздавался над дымящейся землёй.
Последний Спаситель. Последняя надежда.
Это ли его любовь, в которую мы верили тысячелетиями? Он закрывал нас своим телом, размозжив нашу несчастную землю. Но вера в страдания во имя искупления оказалась покаянием.
Мы поняли, что и Последний Спаситель падёт.
Пепельный ветер пытался залепить мне глаза, когда я стоял на крыше обгоревшей машины, наблюдая конец битвы за наше существование. Последний бастион пал на колени, а демоны вгрызлись в него. Болью во тьме отозвался страх, набатом размалывая меня.
Он пал. Сильные мира сего спали вечным сном. Не осталось никого, кто бы нас защитил. Выщербленная земля, груды бетона и металла, дымящаяся плоть. Кто же мог подумать, что мы увидим искажённое и сильно увеличенное отражение нашей паразитической жизни? Это не ад. Это наш мир, погребённый в нас же самих. В нас, изначально мертворождённых, ищущих смысл, которого и не было. Вот наша судьба. Забитых в норы, растерзанных адскими тварями, лежащих обугленными кусками плоти и костей. Великих умов. Великих глупцов. Тварей дрожащих в клетке из зарева. Обольщённых ложью, будто нас защищают праведные доспехи, но так легко предававших себя или немногих.
Какие же мы всё-таки жалкие.
Поздно быть. Поздно праздновать рождение последних. Поздно горевать по усопшим.
Последний Спаситель насытился битвой. А мы – насытились жизнью? Он стоит на коленях, поверженный и великий, ознаменовавший сломление всего. Должны ли мы в последние мгновения испытывать к нему жалость? Или корить за предательство? Должны ли мы кричать, чтобы он забрал наши деньги и кровь? Была ли это любовь или же он развлекал паршивой игрой мерзостных тварей?
И были ли мы для них всех, если вторжение – это исход того, что они впервые не договорились?
В нашей истории Последний Спаситель – герой, ведь он должен прийти. Ложь, защищающая истину. Шило, выкалывающее глаза во имя спасения.
Если ты читаешь моё нелепое откровение, то значит мой дом пал, но не исчез. Дом, в котором я мёртв для тебя.
А значит, обратный отсчёт снова перемалывает время своими жерновами. Поэтому подумай, как ответить лишь на один вопрос:
“Кто заполнит твой дом, когда Последний Спаситель снова придёт?”
Димка только-только получил разряд промышленного альпиниста и наконец был отправлен на первый объект. Вооружившись всем необходимым инструментом, обвязавшись как следует и проверив все карабины, он был готов шагнуть в пропасть. Легкие мурашки щекотали тело, а по спине спускались струйки холодного пота.
— Я тебе даже немного завидую. Первый раз всегда самый интересный, — как-то загадочно произнес бывалый высотник Ромка.
— Страшно, — признался Дима. — Практики-то почти не было, я иногда путаюсь в действиях.
— Не волнуйся, разберешься в процессе. Да и о страхе некогда думать будет.
Дима кивнул и начал спускаться.
Проходя первый межпанельный шов герметиком, высотник был полностью сосредоточен на работе и не услышал, как рядом с ним открылось окно.
— Папироски не будет? — раздался голос сбоку.
Чуть не выронив монтажный пистолет, Дима выругался.
— Не курю, — выдавил он из себя, когда мандраж отпустил. Повернувшись, он увидел в окне мужчину, смотрящего куда-то вдаль.
— Жаль, придется все-таки идти в магазин. Ветер не сильный?
— Умеренный, — ответил Дима, возвращаясь к работе.
— Градусник показывает плюс десять, — продолжил беседу тип.
— По ощущениям — плюс двенадцать.
— А давление ртутного столба?
— Я, вообще-то, не гидрометцентр, — немного раздраженно произнес промышленный альпинист.
— Прошу прощения, не хотел вас отвлекать.
— Всё нормально, — успокоился Дима. — Шапку лучше взять, иногда сильно задувает.
— Спасибо! — благодарно улыбнулся тип. — Вам чего-нибудь захватить?
— Не нужно, — отказался Дима и начал спускаться на этаж ниже, даже не подозревая, что его там уже ждут.
— Вот, проголодался небось, — послышалось сбоку.
Дима повернул голову и чуть не сорвался на крик. Почти у самого его рта блестел масляный пирожок, который из окна на ракетке для бадминтона протягивала ему старушка.
— С мясом, — улыбаясь, произнесла женщина.
— Спасибо, я мясо не ем, — отнекивался Дима.
Пирожок уплыл по воздуху обратно в окно, а через секунду появился уже другой.
— Вот с капусткой, сейчас чаю еще подам.
— Вы извините, я на работе, — старался быть вежливым Дима.
— Работа не волк. В твоем случае — не голубь. А на сытый желудок и висеть приятней.
Как ни старался Дима отказаться, но пока он не съел пирог, салат и пряники с чаем, женщина не отстала. Взамен она попросила протереть влажной тряпочкой обшивку балкона, за который ее пристыдила знакомая соседка, вечно ищущая, к чему бы придраться.
— Вот спасибо, прилетайте завтра. Я рассольник готовить буду, для вас специально без мяса кастрюльку могу сделать, — попрощалась женщина с объевшимся Димой, гадающим теперь, что делать с обедом, который он собрал с собой на работу.
— Извращенец! — раздалось на этот раз с другой стороны. Дима повернул голову и увидел полуобнаженную девицу в домашнем халате, сильно высунувшуюся в окно.
— Вы это мне?
— Здесь есть кто-то еще?
Дима сам понял, что сморозил ерунду.
— Что вообще происходит? — продолжила истерить женщина. — В своем доме, на четырнадцатом этаже, я должна переживать, что кто-то будет подглядывать?!
— Я не подглядывал, да мне и не видно отсюда, — оправдывался Дима.
— Как же, не видно ему! А если я вот так окно открою, тоже не видно? — Женщина открыла окно так, что Дима смог немного разглядеть отражение комнаты в стекле.
— Всё равно не видно. Прошу вас, не переживайте, я не подглядывал.
Меньше всего Диме хотелось стать участником скандала в первый же рабочий день.
— А так? Тоже не видно? — спросила неугомонная женщина, выставив на балкон огромное зеркало и включив в комнате всё имеющееся освещение.
— Так видно, — признался залившийся краской Дима.
— И это я еще остальные зеркала не настроила, чтобы с разных ракурсов разглядеть было можно. Погодите, я сейчас покажу, а потом обсудим ваши извинения. — Женщина бросилась в комнату, а Дима в ускоренном темпе продолжил доделывать шов и спускаться ниже.
— Вон подходит, давай в нее бросим, — послышались снизу детские голоса.
Дима изловчился и смог разглядеть две мальчишечьи головы, торчащие из общедомового окна, выходящего на улицу с лестничной площадки. В окно вылезла рука одного из ребят, в которой Дима заметил целлофановый пакет с водой. Кажется, этот снаряд предназначался для цокающей каблуками по асфальту девушки, что вот-вот должна была пройти мимо подъезда.
Мальчишка начал прицеливаться, когда жертва была уже на подходе, но тут кто-то выхватил у него пакет и вылил воду на самих «снайперов».
Послышался визг и ругательства.
— Я вам сейчас рты загермечу вдобавок! — гаркнул Дима, когда пацаны начали обзывать его воздушным мутантом.
Не успел он спуститься на их этаж, как послышались быстрые удаляющиеся вниз по лестнице шаги.
Не прошло и минуты, как Дима увидел еще одного ребенка. Правда, на этот раз значительно младшего возраста, но не менее самостоятельного. Малыш умудрился забраться на подоконник и открыть окно, в которое намеревался сделать шаг.
«Я вообще сегодня работать буду?» — промелькнула мысль в голове у Димы, когда он в последний момент остановил бесстрашного исследователя окружающего мира. Докричавшись в окно до матери ребенка, высотник хотел было отчитать легкомысленную женщину за грубую неосмотрительность, но в ответ услышал такое сочинение с применением ярких образов и метафор в свой адрес, что поспешил убраться подальше от гордой родительницы.
Следующие два часа прошли спокойно. Дима даже не стал подниматься на обед, так как чай с пряниками только-только начал усваиваться.
— Пст… Эй, Человек-паук, можно вас об одолжении попросить? — раздалось откуда-то из-под ног Димы.
Взглянув вниз, он увидел хитро улыбающуюся физиономию молодого парня, на вид явно студента-второкурсника.
— Вы не могли бы это в пятидесятую квартиру поднять, я заплачу́, — протянул парень букет цветов.
— Я вам курьер, что ли? — обозлился Дима, которого все эти приключения на стене дома порядком достали.
— Простите, пожалуйста, просто я как вас увидел, сразу понял, что это будет идеальное предложение руки и сердца. Понимаете, там моя девушка живет, а на мою стипендию что-то шибко оригинальное не сообразишь, а тут вы — в окно с цветами и кольцом! Поможете? Умоляю!
Немного помявшись для приличия, Дима выхватил букет, к которому было привязано кольцо и деньги в счет оплаты услуги.
— У нее как раз ближайшее к вам окно, — крикнул ему вдогонку парень. — Я ей позвоню сейчас, чтобы открыла.
— Ага, — отозвался Дима, а потом еле слышно добавил: — Чтоб у вас тройня родилась…
Добравшись до нужного окна и постучавшись в него, Дима начал расправлять цветы, немного помявшиеся в процессе подъема.
Через минуту шторы за окном раздвинулись, и Дима приготовился произнести короткую речь, о которой его попросил юный прыщавый женишок. Но вместо молодой нескладной девчушки перед промышленным альпинистом предстал усатый толстопузый дядька с голым торсом. Глаза мужчин встретились, и наступило неловкое молчание.
Наконец усач высунулся в окно и, с силой втянув носом аромат цветов, заявил:
— Вообще, я больше ирисы люблю, — и, взглянув на привязанное кольцо, добавил: — Я женат, но, если хотите, могу поразмышлять несколько дней.
— Она вышла в аптеку, — послышался уже знакомый голос снизу.
— Извините, — сказал Дима, убирая цветы, — я попозже зайду.
— Если принесешь пиво с рыбой, то я согласен, — пошутил в ответ мужчина, судя по всему, приходившийся девушке отцом.
До конца дня Диму еще не раз дергали по всяким дурацким просьбам. То кондиционер проверить, то флаг закрепить, то подкрасить что-то. Из аптеки вернулась будущая невеста, и Дима передал ей цветы, а та попросила передать отправителю свое согласие.
Парень и сам уже не замечал, как легко справляется со всеми передвижениями. Он машинально проделывал все необходимые манипуляции, а когда поднялся наверх, чувствовал лишь усталость. От былой неуверенности не осталось и следа.
— Что-то ты долго. Денег так не заработаешь, — помогая забраться на крышу, сказал коллега.
— Вот, — протянул Дима смятые чаевые, заработанные за день.
— Ого, неплохо. Не думал, что за первую смену столько зелени накосишь. Оставь себе, честно заработанные же.
— У нас на прошлой работе было принято в общий котел скидывать.
— Не перестаешь удивлять, — улыбнулся Ромка. — Ну как, страшно было?
— Только первые двадцать минут, потом просто некогда бояться было.
— А я что говорил! Тут главное — не забывать о страховке, а практика — дело наживное, — похлопал коллега Диму по плечу. — А вообще, день сегодня насыщенный на события. На меня вот голубь два раза попал, а еще я пистолет из рук выронил, чуть бабку не зашиб, которая за сигнальную ленту зашла. А тебе что больше всего запомнилось?
— Трудно сказать, — почесал затылок Дима, — много всякого было. Меня тут, кстати, на свадьбу свидетелем пригласили. Как думаешь, не слишком нагло будет отгул просить в первый рабочий месяц?
Александр Райн
С кошкой Машей мы познакомились, когда мне было 8 недель. Я стал вполне крупным пареньком, весил целых 4 грамма и размером был с крупную виноградину. У меня уже были вполне сформированы пальцы на руках, но что ими делать? Хватать все подряд я опасался, переживая, что неловким движением могу оторвать что-то нужное в животе у мамы Светы. Я мечтал стать тапером и развлекался тем, что пальцами осторожно имитировал игру на воображаемом синтезаторе, сочиняя какие-то простенькие мелодии. А может не сочиняя, а просто интерпретируя музыку, которой меня снабжала мама Света.
Так вот, о кошке Маше, какая-тут связь с музыкой. Дело в том, что когда мы с мамой Светой выходили из магазина, эта самая кошка пристала к маме Свете, не давая и шагу ступить. Кошка ластилась о мамину ногу и исполняла какую-то новую мелодию, которую я до этого ни разу не слышал. Что-то похожее на "Спи, моя радость, усни", но с более жесткой ритмикой, а по манере исполнения как-то более требовательно-просящее.
- Ой, она же беременная! – воскликнула мама Света.
- Мяу, мяу, - ответила кошка, - конечно, так же, как и ты. Дай пожрать что-нибудь, Христом Богом прошу.
Мама Света достала из пакета банку сметаны, которую купила для папы Вани, открыла ее и поставила перед кошкой.
Кошка немедленно бросила мамину ногу и всей мордой нырнула в сметану. Раздалось чавканье, брызги сметаны летели во все стороны.
- Как зовут тебя, красавица, - мама Света присела и принялась гладить кошку.
Кошка на секунду вынула свою морду из сметаны и зашипела на маму Свету.
- Это она просит, чтобы ты ей не мешала кушать, - объяснил я, - а зовут ее Маша.
- Ну, хорошо, хорошо, - согласилась мама Света, оставила кошку в покое и встала, - пусть поест спокойно. Погоди, а откуда ты знаешь, что ее зовут Маша?
- Как тебе объяснить, - ответил я, - ты присмотрись внимательно, ей очень подходит имя Маша. Оно у нее просто на морде написано.
Тут кошка закончила свою трапезу и принялась умываться. Банка из-под сметаны была так тщательно вылизана, что сверкала на солнце.
- Ой, правда, вылитая Маша! – воскликнула мама Света, - какая она хорошенькая! Как жизнь, Машенька?
- Мяу, мяу, - ответила кошка Маша, - если честно, хреново. Вчера ела рыбьи головы, сегодня вот сметана. Последствия понятны, понос, рвота и плохое настроение. А ведь нам, беременным, нужна особая диета, уход, теплый сортир. Ну, ты меня понимаешь. А у меня беременность уже 8 недель.
- У меня тоже! – обрадовалась мама Света, - хочешь с нами жить?
- Мяу, мяу, - ответила кошка Маша, - наверное, да, если кормить будешь и обеспечишь нужный уход. Я кошка породистая, цену себе знаю.
Вот так у мамы Светы появилась новая подружка. Теперь все силы нашего семейства были брошены на обеспечение достойной жизни кошки Маши. Папа Ваня построил ей специальный домик для сна и отдыха, а также отдельный туалет в виде большого лотка с песком. В его обязанности также входил процесс чистки этого лотка. Папа Ося обеспечивал кошку Машу нужным питанием. Он же через несколько дней поднял вопрос о том, что делать с будущими котятами.
- Так это же еще нескоро, - легкомысленно ответила мама Света, - у нее беременность всего 8 недель, как у меня. Мы в этом вопросе с ней родственные души.
- Ох, и дуреха ты, Светка, - покачал головой папа Ося, - поражаюсь твоей наивности и малообразованности. Ты думаешь, что у кошек беременность длится столько же, как и у людей? Святая простота! У кошек 8 недель – это значит, что она родит если не сегодня, то завтра. Теперь простая арифметика. Рожают кошки обычно примерно по 5 котят за один раз. За период твоей беременности наша любимая Маша может рожать 4 раза, т.е. примерно 20 котят. Еще Остап Бендер говорил, что кошки очень быстро родятся. Читать надо классиков. А чувствуешь, насколько Маша эффективнее тебя? У тебя 1 ребенок, а у нее 20 котят! Ну что с ними делать? Топить? Я отказываюсь, сразу официально заявляю. Я слишком сентиментален для такой работы. Пусть Иван этим займется. Пойдет на рыбалку, и рыбок наловит, и котят потопит. Причем все эти процессы можно организовать через одну и ту же прорубь.
- Мяу, мяу, - сказала кошка Маша, - ну ты и зверь, Иосиф Карлович!
- Прошу понять меня правильно, мне жалко котят, но выхода другого нет, - вздохнул папа Ося, - не можем же мы тут устроить Кошкин Дом! И потом, где кот, я вас спрашиваю? Где отец всех этих котят? Почему он самоустранился от обязанностей по воспитанию своих детей и совсем не заботится об их будущем?
- Мяу, мяу, - ответила кошка Маша, - тут такая проблема, понесли его на кастрацию, так этот негодяй сумел вырваться и убежать. Теперь, подлец, по всему району котят делает. В том числе и меня оприходовал. Порядочная кошечка морду боится на улицу высунуть. Террорист, сексуальный маньяк, и никакой управы на него нет. Зовут Кот Васька. Особые приметы – в черном фраке, в белых носочках. Манишка тоже белая. Усатый. Морда наглая. Обходите стороной, если случайно встретите. Опасный тип.
...
Первоисточник:
Мои истории из жизни о том, как я обучался в шахматной школе, вы уже, возможно, читали ранее в моих произведениях "Как король спрятал ладью" (возраст 10 лет) и "Мы - чемпионы!" (15 лет). Когда мне было 13 лет, у меня тоже случился интересный и поучительный эпизод из области шахмат. Мне посчастливилось выступить в роли спарринг партнёра одного мастера. Об этом я и хочу рассказать вам в этой истории.
© 2025 Константин Оборотов
=== Список всех глав
Глава 1. Приглашение к спаррингу *
===
*** Глава 1. Приглашение к спаррингу ***
Когда мне было 13 лет, я учился в шахматной школе. Это был непростой период для меня. Надо было расти дальше, становиться кандидатом в мастера. Это было очень трудно. Требовалось сначала набрать два кандидатских балла. А затем уже выполнить норму кандидата в мастера. Причём временной зазор между выполнениями этих норм был довольно узкий. И при нарушении сроков кандидатские баллы "сгорали" без следа.
Выполнение норм для кандидатских баллов у меня получалось, но с огромным трудом, учитывая мой не слишком большой шахматный талант и нагрузку со стороны обычной школы. Что ж, я старался, как мог. Упорство в какой-то мере заменяло талант.
В этот момент к тренеру нашей шахматной школы обратился местный мастер. Он попросил подобрать ему "спарринг партнёра" для подготовки к турниру мастеров. Мастер считал, что шахматное общение с молодым шахматистом поможет ему освежить шахматное мышление и улучшит его игру. Понятное дело, что молодому шахматисту от такого общения пользы будет ещё больше. Он поймёт, как мыслит шахматный мастер, а через это понимание улучшит свою игру.
Тренер предложил мою кандидатуру. И мастер, и я возражать не стали. Не могу сказать, что я был очень рад дополнительной нагрузке. Занятия с мастером планировалось проводить по воскресеньям, примерно 3 часа на каждое занятие. Убивался единственный выходной день для школьника. С другой стороны, глупо отказываться от возможности позаниматься с личным тренером-мастером. Да ещё абсолютно бесплатно.
Цель занятий была двойная. Помочь мне выполнить нормы для кандидатских баллов и затем собственно саму норму кандидата в мастера. А у мастера была задача поинтереснее. Ему предстояло играть в важном турнире мастеров. В этом турнире принял решение играть один гроссмейстер, приглашённая шахматная звезда. Благодаря этому, турнир многими ожидался с нетерпением и интересом.
Мастер очень хотел выступить успешно на этом турнире. Если бы ему удалось успешно сыграть, то, кто знает? Возможно, его ждали гроссмейстерские баллы и путь к новым вершинам.
Меня этот турнир очень заинтересовал. Прежде всего, сильно удивляло решение гроссмейстера участвовать в этом турнире. Зачем ему это надо было? Чтобы отобрать у мастеров первый приз? А вдруг не получится? Даже второе место в таком турнире будет для гроссмейстера неудачей. Или даже позором.
Я хоть и был малолеткой, но сразу сообразил, что не стоит высказывать вслух такие мысли. На гросса боялись даже дышать. Вдруг он передумает в последний момент? И тогда статус турнира резко упадёт. Сейчас этот турнир гроссмейстерско-мастерский. А без гроссмейстера станет просто мастерским. Это тоже неплохо, но уже не то, совсем не то.
А гросс мог передумать вполне легко. Например, если ему предложат в это время сыграть в каком-нибудь международном турнире с гарантированными призами. Гросс может просто заболеть. Он хоть и талант, возможно, даже гений, но болезням все подвержены. В конце концов, может просто испугаться потерять свой авторитет в результате относительно неудачного выступления.
А такой риск реально был. Все мастера хотели доказать, что играют не хуже гросса. Может, даже лучше. Просто пока их талант не имел возможности раскрыться. А вот теперь такая нечастая возможность предоставлена. Надо пользоваться удачным случаем!
Но гросс вёл себя достойно и убедительно. Он нисколько не показывал своего волнения. При каждом удобном случае подчёркивал, что в турнире обязательно сыграет, ничто помешать ему не сможет.
...
Первоисточник:
===
Источники, упомянутые в произведении:
"Как король спрятал ладью"
"Мы - чемпионы!"
===
Очень непросто у меня получилось вылечиться в клинике доктора Волкова. Но ещё сложнее оказалось выписаться. Мне предстоял сложный выпускной экзамен.
© 2025 Константин Оборотов
=== Список всех глав
Глава 11. Выпускной экзамен *
===
*** Глава 11. Выпускной экзамен ***
На заседании комиссии кроме меня и Волкова присутствовали так же "страшные ретрограды", заместители Волкова, бодрые старички Митрич и Дмитрич и командир взвода Сидоров.
Он и начал заседание со своим вступительным словом.
- Константин Иванович Оборотов, командир третьего отделения, третьего взвода. Начал процесс лечения бла-бла-бла. За время лечения проявил себя исключительно с хорошей стороны. Провёл десять суток в изоляторе. Тяготы и лишения процесса лечения переносит стойко. Работает старательно, "с огоньком", подавая хороший личный пример подчинённым. Отдыхает мало, своим подчинённым во время отдыха покоя не даёт. В связях порочащих его замечен не был. Активно заботится о личном составе отделения. Так, например, по собственной инициативе обеспечил новым матрасом пациента Никиту Шифлица. Регулярно проводит развлекательно-познавательные мероприятия среди личного состава, например, "основы балета" и классическое армейское упражнение "делай раз! Два…" Самостоятельно тренирует свою память. В процессе лечения строго соблюдал передовые методы доктора Волкова, в результате теперь является абсолютно здоровым членом общества. Самое важное. За время руководства Оборотова финансовые результаты отделения увеличились на 23%. Это крайне положительно повлияло на общий результат моего взвода. В связи с вышеизложенным, прошу руководство удовлетворить заявление Оборотова об увольнении, а также выписать ему подъёмные для возможности благоустройства на свободе. Кроме того, перед увольнением считаю необходимым повесить Оборотова на доске почёта. У меня всё. Я кончил.
- Ну и бред! - возмутился Митрич.
- Точно! Никогда ещё подобной чепухи не слышал. И вот опять! - поддержал Митрича Дмитрич. - Повесить, ладно. Это можно. Но увольнять-то зачем? К чему такие крайние меры?
- Подумай своей пустой башкой, Сидоров, - продолжал наезд Митрич. - Если мы будем таким путём всех толковых пациентов отпускать, кто с нами останется? Одни больные дебилы, которые ничего не соображают. А что можно заработать с такими пациентами?
- Это так, - согласился Волков, но добавил. - С другой стороны, мы не можем насильно держать здорового человека, который к тому же принёс лечебнице немало пользы, что видно из доклада командира взвода.
- Мы и не будем держать его здесь насильно, - пожал плечами Дмитрич. - Сейчас просто прогоним через тест, придерёмся к чему-нибудь и оставим его здесь продолжать лечение.
- Хорошо, тогда объявляю тестирование открытым, - сказал Волков.
- Ваше полное ФИО, - потребовал Митрич.
- Оборотов Константин Иванович, - быстро ответил я.
- Полное ФИО руководителя лечебницы? - спросил Дмитрич.
- Волков Андрей Андреевич!
- Я помню чудное мгновение, - вдруг впал в лирику Митрич и потребовал, - продолжайте!
- Передо мной явилась ты!
- Столица России? - поинтересовался Дмитрич.
- Москва!
- Может, Санкт-Петербург? - коварно уточнил Митрич.
- Нет, Москва!
- Столица Бразилии? - вопрос Дмитрича.
- Рио-де-Жанейро!
- Вот и всё, - грустно сказал Дмитрич и весело добавил, - а ты боялась!
- Даже платье не помялось! - радостно подхватил Митрич, - "easy katka"! А я переживал, что придётся напрягаться, а тут так легко всё получилось.
Старички радостно хлопнули друг друга ладошками.
- Я так полагаю, всем всё понятно? Можно прекратить тестирование и делать выводы? - предложил Дмитрич.
...
Первоисточник:
===
Вот прямо так дословно. Самые удачные «заметки», как их называла учитель Литературы Елена Алексеевна, были именно про лёд и пламя.
Не совсем заметки, конечно. Кто сможет десятилетнего подростка заставить писать что-то, кроме писем подруге? Это сейчас все в телефонах строчат, как роман пишут.
А в моём детстве дети добровольно писали либо личный дневник (на это не всякий бы отважился, родители блюдут). Либо письма друзьям — часто этих самых друзей ни разу не видели, они так и назывались: «друзья по переписке». Иногда друзья были даже заграничные. Из социалистического лагеря, если вам это о чём-то говорит.
Гораздо чаще встречался принудительный вариант — сочинения в школе. Длинные, короткие, совсем короткие.
Вот такими сочинениями и были мои литературные «заметки».
А тему для сочинений, даже если они «мини», искать же надо, да? А как? Процесс мучительный. И первое, что делает обыкновенный ребёнок средней ответственности — идёт гулять.
Идёт. А зима. Поэтому иногда, может, и катится. Сейчас это тоже есть: внезапно на дорожке или тротуаре появляются широкие полосы льда.
То есть ребенок, собственно, идет именно по такому тротуарному катку. Или бежит. Поэтому иногда падает. И, что характерно, чаще на пятую точку.
Мне повезло, и я упала на живот. И уткнулась носом в лёд. И увидела…
Вот то, что я там увидела, и стало темой сочинения на десять строчек. Так сказала учитель русского языка: не больше десяти строчек.
Увидела я пузырьки воздуха, заточеные колдуном-морозом в ледяную тюрьму. Ну и всё такое, жалостливое. Настолько жалостливое, что мне не хватило десяти строчек, пришлось просто не писать последние предложения о весне и о надежде… Получился вполне себе открытый финал, а в дневнике вполне себе «пятерка».
Вторым успехом была заметка о дьявольском костре. Родитель мой каждый отпуск жил на речке в палатке. Неделями: кормил комаров, жёг сушняк и ел уху. И меня с собой таскал.
Мне было, что сказать про огонь. И живущего там демона. Который всякий раз старается вырваться из костра и поглотить всех, кто рядом. Меня в особенности. Но я его не выпускаю, я — опытный страж, и могу пресечь попытки недисциплинированного демона: я могу ногой раздавить костер (отец научил). И демон с лёгким шорохом скончается.
А потом были берёзовые пеньки в снежных шапках, как стражи зимнего леса. И собака, заглядывающая в глаза прохожим в поисках своих щенков.
В последнем случае я, конечно, изрядно приврала. Собака была, что есть, то есть. Висла звали. И у собаки даже был хозяин. И щенки никуда не делись. Но лично мне Висла всегда казалась грустной.
Но шедевром моего школьного литературного творчества, я считаю, было письмо на английском языке подруге. Это уже классе в седьмом. Такое было домашнее задание. Среди прочего скучного и обыденного я сообщила подруге, что недавно читала книгу. Детектив. И советую ей тоже почитать. Про «убийство лысого в подвале пустым мешком по голове» — такое вот содержание. На английском. Не знаю, что уж там поняла бы моя подруга, но учительница английского не оценила и поставила «четыре». Ибо такую литературу на ночь читать нельзя, а она работу проверяла как раз вечером. И никакого ограничения по возрасту (вроде нынешних +12 и +18) на моём сочинении не стояло! За это и снизили оценку.
Такого неоднозначного влияния литературы на мою жизнь я не ожидала и надолго забросила творческие экзерсисы. Пошла учиться стрелять из винтовки.
Но это не про творчество. Там нервы и расчёт.
Вера приехала в Карагай поздней осенью, когда тайга уже стояла медная, насупившаяся. С северных склонов спускался туман, не плотный, молочный, а какой-то рваный, словно обрывки серой кисеи. Деревянные домики поселка жались к подножию горы, будто искали защиты.
На исследование шаманских капищ у нее было полгода.
Дом старосты пах кедровой смолой и чем-то неуловимым, древним, как сама тайга. Хозяйка, сухонькая женщина с седыми волосами, молча указала на угловую комнату.
— Я Тана, — только и сказала она, — беды своей в дом не приноси.
В ту ночь Вера впервые услышала шепот. Шепот походил на шелест сосновых игл, но складывался в незнакомые слова.
* * *
— Зачем ты ходила на старое капище? — Тана зло посмотрела на неё.
— Фотографировала петроглифы,
—Старые камни не любят, когда их беспокоят. Особенно когда Шолмо уже близко. Они помнят кровь.
— Шолмо?
Старуха протянула ей чашку с кипятком, в которой плавали листья.
— Пей. Чай из маральего корня. Чтобы видеть ясно.
Горячая жидкость опалила горло.
* * *
Череп лежал в неглубокой нише между скальных выступов — не человеческий, но и не звериный. Слишком вытянутый, с острыми резцами и дырой неправильной формы на затылке. Вера не хотела его трогать, но руки не слушали её. Рядом торчал гвоздь, изъеденный ржавчиной, похожей на запекшуюся кровь. Когда она накрыла его рукой он вошел в ладонь легко, точно всегда там был.
Внезапно Вера увидела женский силует.
— Уезжай. Бумаги свои собери и уезжай, пока снег не лег высоко.
— Я не могу, мое исследование...
— Она метит тебя. Каждую ночь приходит. Скоро пересечет порог.
— Кто?
— У неё много имён. Ты взяла её вещь. Теперь она знает тебя.— Уезжай. — голос Таны стал грубее и ниже, почти хрипящий.
Лес замер. Не шумели сосны, не скрипел снег, не кричали птицы. Только далекий звук, похожий на стук сердца, доносился из-под земли.
— Я Эрмен — сухо представился мужчина. Таны нигде не было.
* * *
Руки Эрмена обжигали её кожу — не привычным теплом человеческого тела, а чем-то диким, словно он вобрал в себя жар тысячелетних кострищ. Они лежали в его охотничьей избушке, далеко от поселка, среди безмолвного леса. Снаружи мела поземка, вычерчивая странные узоры, похожие на древние письмена.
Пахло смолой, мхом и их телами.
— Я знал, что ты придешь, — его голос раздавался одновременно снаружи и внутри её головы. — Она выбрала тебя. Теперь ты слышишь тайгу.
Все чувства смешались — она видела запахи, осязала звуки, пробовала на вкус темноту.
— Что со мной? — в её вопросе дрожал не только страх, но и желание.
— Ты становишься сосудом. Для того, что древнее людей.
Когда он целовал её, Вера чувствовала привкус земли. Его руки двигались по её телу уверенно и неторопливо. Под её закрытыми веками расплывались цветные пятна, складываясь в узоры и образы, которых она никогда прежде не видела. С каждым прикосновением границы её тела становились все менее определенными — кожа, как мембрана, пропускала внутрь холод зимы, шепот ветра, тяжесть снега на тонких ветвях.
— Мне страшно, — выдохнула она в изгиб его шеи.
— Страх — это только начало, — голос Эрмена прозвучал как эхо в пещере. Его рука скользнула ниже, и все внутри нее сжалось, но не для того, чтобы оттолкнуть.
Чтобы удержать.
Во тьме его глаза казались бездонными, и Вера падала в них, теряя представление о времени. Их тела двигались в ритме, который подчинялся чему-то необъяснимому, как приливы и отливы, как смена сезонов. Каждый раз, когда их плоть соединялась, Вера ощущала себя частью чего-то большего — словно их соитие было ритуалом, а она — жертвой или жрицей, еще не понимая разницы.
— Что такое Шолмо? — спросила она после, натягивая свитер на разгоряченное тело. Шерсть цеплялась за кожу, вызывая болезненную чувствительность.
— У тебя очень чувственная грудь, — сказал он, и простота этих слов контрастировала с тем, что происходило между ними. Его пальцы скользнули под свитер, обводя контур её ребер, двигаясь к груди и от этого прикосновения кровь прилила к низу живота, несмотря на истому, еще разлитую по телу.
— И всё же? — Вера отстранилась, чувствуя, как реальность и нереальность перетекают друг в друга.
— Не говори это имя вслух, — в его взгляде мелькнуло что-то животное — так смотрит зверь, учуявший хищника сильнее себя.
Вера почувствовала, как пространство вокруг сгущается, становясь осязаемым. Он повалил её на спину и овладел снова. Жадно. Быстро. Без прелюдий. Словно голодный дикий зверь.
— Она уже пробудилась, — Вера сказала эти слова, и они материализовались в затхлом воздухе комнаты. — Я чувствую её. Она всё ближе. — сбивчиво произнесла она за секунду до экстаза.
Тело Эрмена напряглось. Он сел на край постели. Взгляд Веры зацепился за шрам под лопаткой — глубокий и неровный.
Она протянула руку и коснулась его. Под пальцами ткань рубца была прохладнее остальной кожи, как будто там, в глубине, все еще жил кусочек льда.
— Откуда? — её голос звучал ниже, чем обычно, резонируя в груди. — Такой глубокий. Словно на твоей душе, а не теле. Уродливый и от того прекрасный.
Ведомая инстинктом, которого раньше не знала, она наклонилась и провела языком по всей длине шрама ощущая текстуру, историю, боль.
Она прижалась к его спине грудью, чувствуя, как их сердца бьются в противофазе — между ударами не было паузы, словно одно сердце продолжало работу другого. И в этом прикосновении было больше, чем простая близость — это было признание: я вижу твои раны, я принимаю их, я делю их с тобой.
— Неравный бой с обитателями тайги, — Эрмен произнес это так, словно каждое слово причиняло ему боль. Он резко встал, разорвав контакт их тел, и в этом движении была необходимость, инстинкт самосохранения.
— Тебе пора.
Вера поняла, Эрмен выталкивает её обратно в мир, где она еще может оставаться собой. Но было уже поздно. Тайга позвала.
* * *
В последнюю ночь снег валил стеной. Вера проснулась от тишины — абсолютной, мертвой, словно мир оглох.
Гвоздь лежал на подушке рядом с её головой.
В дверях стояла Тана, с лицом белее снега.
— Она пришла, — прошептала староста. — Идём. Только ты можешь остановить её теперь.
Село было пустым — ни огонька, ни звука. Только ветер гонял поземку между домами. На поляне ждал Эрмен — обнаженный. покрытый символами, нарисованными сажей и кровью. За ним возвышалась древняя сосна с корнями, вывернутыми из земли, похожими на скрюченные конечности.
— Она ждет, — сказал он, протягивая руку.
Ржавый гвоздь в её руке пульсировал в такт с сердцем леса. она протянула его Эрмену. Его руки скользнули по её шее — ласково, как перед поцелуем.
Гвоздь вошёл в горло легко, будто её плоть была не плотью, а мягкой землёй, а он — сеятелем, бросающим зерно в почву.
Кровь хлынула, заполнила рот, перелилась через губы.
Она не закричала.
Только захрипела, чувствуя, как тьма в сосне шевелится, тянется к ней.
Эрмен прижался губами к её уху.
— Я наполнил сосуд.
Его дыхание обожгло.
— Теперь ты наполнишь тайгу.
* * *
Новая девушка приехала в Карагай весной. Эрмен встретил её у автобуса.
— Вы, наверное, не помните меня, — сказала она вертя в руках ржавый гвоздь — Я писала вам насчет пропавшей сестры. Веры.
Эрмен улыбнулся.
— Конечно, помню. Тайга помнит всех.
В специальной лечебнице доктора Волкова лечение было жёстким, даже жестоким. Но главное - результат. Мне удалось избавиться от сильных периодических болей в организме. Боли ушли. Осталась основная проблема: плохая память.
© 2025 Константин Оборотов
=== Список всех глав
Глава 9. Матрас как ключ к выздоровлению *
===
*** 9. Матрас как ключ к выздоровлению ***
На следующий день после нашего разговора с Никитой, прохиндей Якин решил опять подколоть меня привычным способом.
- Товарищ командир! Вы бы сходили в туалет прямо сейчас. Я точно знаю, там собираются хлорку насыпать, не продохнёшь.
- Пожалуй, схожу, - ответил я. - Ненавижу хлорку.
И я собрался было выйти, но тут Никита закашлялся нехорошим кашлем.
- Что это с тобой? - удивился я. - Заболел?
- Там уже насыпали. Я только что оттуда. Надышался.
После этого Никита предложил мне выйти из спальной комнаты в коридор, где зло зашептал мне в ухо:
- Ты что, правда, ничего не помнишь? И ничего не соображаешь? Я тебе третий раз сегодня намекаю, что не надо ходить в туалет! Это развод! Ты уже два раза ходил только что. Неужели, вообще ничего не помнишь?
- Так, очень смутно, - соврал я.
На самом деле, я вообще ничего не помнил и не понял ни про хлорку, ни про туалет, ни про договор с Никитой. Очень смутно я помнил, что являюсь командиром отделения, но это неточно. Одно я понял и осознал точно. Идти в туалет мне не хотелось нисколько.
На следующий день на наших обычных погрузочно-разгрузочных работах я напряжённо размышлял про новый цветастый матрас Шифлица. Где он его достал? Кто ему позволил его установить? Я хотел было задать эти принципиальные вопросы самому Шифлицу, но интуиция мне подсказала, надо найти правильный ответ самому.
Матрас, как таковой, тут не при чём. Сам процесс размышления должен был мне помочь восстановить нормальную работу мозга в целом. Целый день я думал о проклятом матрасе и только под вечер меня осенило. Я вспомнил всё!
Вот как это было.
Почти сразу после договора с Шифлицом я, бесконечно повторяя про себя слова "Шифлиц - матрас" (чтобы не забыть), ломанулся на приём к доктору Волкову. Тот принял меня вполне благожелательно:
- Костик, давай поскорее, что там у тебя? У меня мало времени. Надо успеть встретиться с третьей женой, пока первая ругается со второй. Матрас? Иди на склад и получи. Такой пустяк выдадут и без моего разрешения, достаточно просьбы командира отделения. Не забывай не только о своих обязанностях, но и о своих правах тоже. Хорошо, на всякий случай, можешь сказать начальнику склада, что это мой личный приказ. Давай, давай, давай! Бегом, бегом, бегом!
На складе я сам лично быстро получил этот самый матрас и доставил его в спальню отделения. А вечером вручил Шифлицу. Остальным заявил, что их так же ждёт получение новых матрасов в ближайшем будущем. При условии, что они будут работать более энергично. Правда, я сам не понимал, как можно работать "более энергично" в таких условиях.
Вместе с этим матрасом я вспомнил всё остальное. И как я сюда попал, и сколько я здесь нахожусь, и кто отобрал у меня квартиру, и кто сейчас забирает мою пенсию по инвалидности.
...
Первоисточник:
===
Добрая история жизни, дружбы и любви человека и его верного друга-пса. Чем не пост для конкурса?:)
В гостинице жили девяносто семь нью-йоркцев, агентов по рекламе, и они так загрузили междугородный телефон, что молодой женщине из 507-го номера пришлось ждать полдня, почти до половины третьего, пока ее соединили. Но она не теряла времени зря.
Она прочла статейку в женском журнальчике — карманный формат! — под заглавием «Секс — либо радость, либо — ад!». Она вывела пятнышко с юбки от бежевого костюма.
Она переставила пуговку на готовой блузке. Она выщипнула два волосика, выросшие на родинке. И когда телефонистка наконец позвонила, она, сидя на диванчике у окна, уже кончала покрывать лаком ногти на левой руке.
Но она была не из тех, кто бросает дело из-за какого-то телефонного звонка. По ее виду можно было подумать, что телефон так и звонил без перерыва с того дня, как она стала взрослой.
Телефон звонил, а она наносила маленькой кисточкой лак на ноготь мизинца, тщательно обводя лунку. Потом завинтила крышку на бутылочке с лаком и, встав, помахала в воздухе левой, еще не просохшей рукой.
Другой, уже просохшей, она взяла переполненную пепельницу с диванчика и перешла с ней к ночному столику — телефон стоял там. Сев на край широкой, уже оправленной кровати, она, после пятого или шестого сигнала, подняла телефонную трубку.
— Алло, — сказала она, держа поодаль растопыренные пальчики левой руки и стараясь не касаться ими белого шелкового халатика. На ней больше ничего, кроме туфель, не было — кольца лежали в ванной.
— Даю Нью-Йорк, миссис Гласс, — сказала телефонистка.
— Хорошо, спасибо, — сказала молодая женщина и поставила пепельницу на ночной столик.
Послышался женский голос:
— Мюриель? Это ты? Молодая особа отвела трубку от уха:
— Да, мама. Здравствуй, как вы все поживаете?
— Безумно за тебя волнуюсь. Почему не звонила? Как ты, Мюриель?
— Я тебе пробовала звонить и вчера, и позавчера вечером. Но телефон тут…
— Ну, как ты, Мюриель?
Мюриель еще немного отодвинула трубку от уха:
— Чудесно. Только жара ужасающая. Такой жары во Флориде не было уже…
— Почему ты не звонила? Я волновалась, как…
— Мамочка, милая, не кричи на меня, я великолепно тебя слышу. Я пыталась дозвониться два раза. И сразу после…
— Я уже говорила папе вчера, что ты, наверно, будешь вечером звонить. Нет, он все равно… Скажи, как ты, Мюриель? Только правду!
— Да все чудесно. Перестань спрашивать одно и то же…
— Когда вы приехали?
— Не помню. В среду утром, что ли.
— Кто вел машину?
— Он сам, — ответила дочь.
— Только не ахай. Он правил осторожно. Я просто удивилась.
— Он сам правил? Но, Мюриель, ты мне дала честное слово…
— Мама, я же тебе сказала, — перебила дочь, — он правил очень осторожно. Кстати, не больше пятидесяти в час, ни разу…
— А он не фокусничал — ну, помнишь, как тогда, с деревьями?
— Мамочка, я же тебе говорю — он правил очень осторожно. Перестань, пожалуйста. Я его просила держаться посреди дороги, и он послушался, он меня понял. Он даже старался не смотреть на деревья, видно было, как он старается. Кстати, папа уже отдал ту машину в ремонт?
— Нет еще. Запросили четыреста долларов за одну только…
— Но, мамочка, Симор обещал папе, что он сам заплатит. Не понимаю, чего ты…
— Посмотрим, посмотрим. А как он себя вел в машине и вообще?
— Хорошо! — сказала дочь.
— Он тебя не называл этой ужасной кличкой?..
— Нет. Он меня зовет по-новому.
— Как?
— Да не все ли равно, мама!
— Мюриель, мне необходимо знать. Папа говорил…
— Ну ладно, ладно! Он меня называет «Святой бродяжкой выпуска 1948 года», — сказала дочка и засмеялась.
— Ничего тут нет смешного, Мюриель. Абсолютно не смешно. Это ужасно. Нет, это просто очень грустно. Когда подумаешь, как мы…
— Мама, — прервала ее дочь, — погоди, послушай. Помнишь ту книжку, он ее прислал мне из Германии? Помнишь, какие-то немецкие стихи? Куда я ее девала? Ломаю голову и не могу…
— Она у тебя.
— Ты уверена?
— Конечно. То есть она у меня. У Фредди в комнате. Ты ее тут оставила, а места в шкафу… В чем дело? Она ему нужна?
— Нет. Но он про нее спрашивал по дороге сюда. Все допытывался — читала я ее или нет.
— Но книга немецкая!
— Да, мамочка. А ему все равно, — сказала дочь и закинула ногу на ногу.
— Он говорит, что стихи написал единственный великий поэт нашего века. Он сказал: надо было мне хотя бы достать перевод. Или выучить немецкий — вот, пожалуйста!
— Ужас. Ужас! Нет, это так грустно… Папа вчера говорил…
— Одну секунду, мамочка! — сказала дочь. Она пошла к окну — взять сигареты с диванчика, закурила и снова села на кровать.
— Мама? — сказала она, выпуская дым.
— Мюриель, выслушай меня внимательно.
— Слушаю.
— Папа говорил с доктором Сиветским…
— Ну? — сказала дочь.
— Он все ему рассказал. По крайней мере, так он мне говорит, но ты знаешь папу. И про деревья. И про историю с окошком. И про то, что он сказал бабушке, когда она обсуждала, как ее надо будет хоронить, и что он сделал с этими чудными цветными открыточками, помнишь, Бермудские острова, словом, про все.
— Ну? — сказала дочь.
— Ну и вот. Во-первых, он сказал — сущее преступление, что военные врачи выпустили его из госпиталя, честное слово! Он определенно сказал папе, что не исключено, никак не исключено, что Симор совершенно может потерять способность владеть собой. Честное благородное слово.
— А здесь в гостинице есть психиатр, — сказала дочь. — Кто? Как фамилия?
— Не помню. Ризер, что ли. Говорят, очень хороший врач.
— Ни разу не слыхала!
— Это еще не значит, что он плохой.
— Не дерзи мне, Мюриель, пожалуйста! Мы ужасно за тебя волнуемся. Папа даже хотел дать тебе вчера телеграмму, чтобы ты вернулась домой, и потом…
— Нет, мамочка, домой я пока не вернусь, успокойся!
— Мюриель, честное слово, доктор Сиветский сказала, что Симор может окончательно потерять…
— Мама, мы только что приехали. За столько лет я в первый раз по-настоящему отдыхаю, не стану же я хватать вещички и лететь домой. Да я и не могла бы сейчас ехать. Я так обгорела на солнце, что еле хожу.
— Ты обожглась? И сильно? Отчего же ты не мазалась «Бронзовым кремом» — я тебе положила в чемодан? Он в самом…
— Мазалась, мазалась. И все равно сожглась.
— Вот ужас! Где ты обожглась?
— Вся, мамочка, вся, с ног до головы.
— Вот ужас!
— Ничего, выживу.
— Скажи, а ты говорила с этим психиатром?
— Да, немножко.
— Что он сказал? И где в это время был Симор? — В Морской гостиной, играл на рояле. С самого приезда он оба вечера играл на рояле.
— Что же сказал врач?
— Ничего особенного. Он сам заговорил со мной. Я сидела рядом с ним — мы играли в «бинго», и он меня спросил — это ваш муж играет на рояле в той комнате? Я сказала да, и он спросил — не болел ли Симор недавно? И я сказала…
— А почему он вдруг спросил?
— Не знаю, мам. Наверно, потому, что Симор такой бледный, худой. В общем после «бинго» он и его жена пригласили меня что-нибудь выпить. Я согласилась. Жена у него чудовище. Помнишь то жуткое вечернее платье, мы его видели в витрине у Бонуита? Ты еще сказала, что для такого платья нужна тоненькая-претоненькая…
— То, зеленое?
— Вот она и была в нем! А бедра у нее! Она все ко мне приставала — не родня ли Симор той Сюзанне Гласс, у которой мастерская на Мэдисон-авеню — шляпы!
— А он то что говорил? Этот доктор?
— Да так, ничего особенного. И вообще мы сидели в баре, шум ужасный.
— Да, но все-таки ты ему сказала, что он хотел сделать с бабушкиным креслом?
— Нет, мамочка, никаких подробностей я ему не рассказывала. Но может быть, удастся с ним еще поговорить. Он целыми днями сидит в баре.
— А он не говорил, что может так случиться — ну в общем, что у Симора появятся какие-нибудь странности? Что это для тебя опасно?
— Да нет, — сказала дочь.
— Видишь ли, мам, для этого ему нужно собрать всякие данные. Про детство и всякое такое. Я же сказала — мы почти не разговаривали: в баре стоял ужасный шум.
— Ну что ж… А как твое синее пальтишко?
— Ничего. Прокладку из-под плеч пришлось вынуть.
— А как там вообще одеваются?
— Ужасающе. Ни на что не похоже. Всюду блестки — бог знает что такое.
— Номер у вас хороший?
— Ничего. Вполне терпимо. Тот номер, где мы жили до войны, нам не достался, — сказала дочь.
— Публика в этом году жуткая. Ты бы посмотрела, с кем мы сидим рядом в столовой. Прямо тут же, за соседним столиком. Вид такой, будто они приехали на грузовике.
— Сейчас везде так. Юбочку носишь?
— Она слишком длинная. Я же тебе говорила.
— Мюриель, ответь мне в последний раз — как ты? Все в порядке?
— Да, мамочка, да! — сказала дочка.
— В сотый раз — да!
— И тебе не хочется домой?
— Нет, мамочка, нет!
— Папа вчера сказал, что он готов дать тебе денег, чтобы ты уехала куда-нибудь одна и все хорошенько обдумала. Ты могла бы совершить чудесное путешествие на пароходе. Мы оба думаем, что тебе…
— Нет, спасибо, — сказала дочь и села прямо.
— Мама, этот разговор влетит в…
— Только подумать, как ты ждала этого мальчишку всю войну, то есть только подумать, как все эти глупые молодые жены..
— Мамочка, давай прекратим разговор. Симор вот-вот придет.
— А где он?
— На пляже.
— На пляже? Один? Он себя прилично ведет на пляже?
— Слушай, мама, ты говоришь про него, словно он буйно помешанный.
— Ничего подобного, Мюриель, что ты!
— Во всяком случае, голос у тебя такой. А он лежит на песке, и все. Даже халат не снимает.
— Не снимает халат? Почему?
— Не знаю. Наверно, потому, что он такой бледный.
— Боже мой! Но ведь ему необходимо солнце! Ты не можешь его заставить?
— Ты же знаешь Симора, — сказала дочь и снова скрестила ножки.
— Он говорит — не хочу, чтобы всякие дураки глазели на мою татуировку.
— Но у него же нет никакой татуировки! Или он в армии себе что-нибудь наколол?
— Нет, мамочка, нет, миленькая, — сказала дочь и встала.
— Знаешь что, давай я тебе позвоню завтра.
— Мюриель! Выслушай меня! Только внимательно!
— Слушаю, мамочка! — она переступила с ноги на ногу.
— В ту же секунду, как только он скажет или сделает что-нибудь странное, — ну, ты меня понимаешь, немедленно звони! Слышишь?
— Мама, но я не боюсь Симора!
— Мюриель, дай мне слово!
— Хорошо. Даю. До свидания, мамочка! Поцелуй папу, — И она повесила трубку.
— Посмотри, где Сими Гласс, — сказала Сибилла Карпентер, жившая в гостинице со своей мамой.
— Ты видела, где он?
— Кисонька, перестань, ты маму замучила. Стой смирно, слышишь?
Миссис Карпентер растирала маслом от загара плечики Сибиллы, спинку и худенькие, похожие на крылышки лопатки. Сибилла, кое-как удерживаясь на огромном, туго надутом мячике, сидела лицом к океану. На ней был желтенький, как канарейка, купальник — трусики и лифчик, хотя в ближайшие девять-десять лет она еще прекрасно могла обойтись и без лифчика.
— Обыкновенный шелковый платочек, но это заметно только вблизи, — объясняла женщина, сидевшая в кресле рядом с миссис Карпентер.
— Интересно, как это она умудрилась так его завязать. Прелесть что такое.
— Да, наверно, мило, — сказала миссис Карпентер.
— Сибилла, кисонька, сиди смирно.
— А где мой Семиглаз? — спросила Сибилла.
— Ну вот, — сказала она.
Она завинтила крышку на бутылочке с маслом.
— Беги теперь, киска, играй. Мамочка пойдет в отель и выпьет мартини с миссис Хаббель. А оливку принесет тебе.
Выбравшись на волю, Сибилла стремглав добежала до пляжа, потом свернула к Рыбачьему павильону. По дороге она остановилась, брыкнула ножкой мокрый, развалившийся дворец из песка и скоро очутилась далеко от курортного пляжа.
Она прошла с четверть мили и вдруг понеслась бегом, прямо к дюнам на берегу. Она добежала до места, где на спине лежал молодой человек.
— Пойдешь купаться, Сими Гласс? — спросила она.
Юноша вздрогнул, схватился рукой за отвороты купального халата. Потом перевернулся на живот, и скрученное колбасой полотенце упало с его глаз. Он прищурился на Сибиллу.
— А, привет, Сибилла!
— Пойдешь купаться?
— Только тебя и ждал, — сказал тот.
— Какие новости?
— Чего? — спросила Сибилла. — Новости какие? Что в программе?
— Мой папа завтра прилетит на ариплане! — сказала Сибилла, подкидывая ножкой песок.
— Только не мне в глаза, крошка! — сказал юноша, придерживая Сибиллину ножку.
— Да, пора бы твоему папе приехать. Я его с часу на час жду. Да, с часу на час.
— А где та тетя? — спросила Сибилла.
— Та тетя? — Юноша стряхнул песок с негустых волос.
— Трудно сказать, Сибиллочка. Она может быть в тысяче мест. Скажем, у парикмахера. Красится в рыжий цвет. Или у себя в комнате — шьет куклы для бедных деток.
Он все еще лежал ничком и теперь, сжав кулаки, поставил один кулак на другой и оперся на него подбородком.
— Ты лучше спроси меня что-нибудь попроще, Сибилла, — сказал он.
— До чего у тебя костюмчик красивый, прелесть. Больше всего на свете люблю синие купальнички.
Сибилла посмотрела на него, потом — на свой выпяченный животик.
— А он желтый, — сказала она, — он ведь желтый.
— Правда? Ну-ка подойди!
— Сибилла сделал шажок вперед.
— Ты совершенно права. Дурак я, дурак!
— Пойдешь купаться? — спросила Сибилла.
— Надо обдумать. Имей в виду, Сибилла, что я серьезно обдумываю это предложение.
— Сибилла ткнула ногой надувной матрас, который ее собеседник подложил под голову вместо подушки.
— Надуть надо, — сказала она.
— Ты права. Вот именно — надуть и даже сильнее, чем я намеревался до сих пор.
Он вынул кулаки и уперся подбородком в песок.
— Сибиллочка, — сказал он, — ты очень красивая. Приятно на тебя смотреть. Расскажи мне про себя.
Он протянул руки и обхватил Сибиллу за щиколотки.
— Я козерог, — сказал он.— А ты кто?
— Шэрон Липшюц говорила — ты ее посадил к себе на рояльную табуретку, — сказала Сибилла.
— Неужели Шэрон Липшац так сказала? Сибилла энергично закивала.
Он выпустил ее ножки, скрестил руки и прижался щекой к правому локтю.
— Ничего не поделаешь, — сказал он, — сама знаешь, как этот бывает, Сибиллочка. Сижу, играю. Тебя нигде нет. А Шэрон Липшац подходит и забирается на табуретку рядом со мной. Что же — столкнуть ее, что ли?
— Столкнуть.
— Ну, нет. Нет! Я на это не способен. Но знаешь, что я сделал, угадай!
— Что?
— Я притворился, что это ты.
Сибилла сразу нагнулась и начала копать песок.
— Пойдем купаться! — сказала она.
— Так и быть, — сказал ее собеседник.
— Кажется, на это я способен.
— В другой раз ты ее столкни! — сказала Сибилла.
— Кого это?
— Шэрон Липшац!
— Ах, Шэрон Липшюц! Как это ты все время про нее вспоминаешь? Мечты и сны…
Он вдруг вскочил на ноги, взглянул на океан.
— Слушай, Сибилла, знаешь, что мы сейчас сделаем. Попробуем поймать рыбку-бананку.
— Кого?
— Рыбку-бананку, — сказал он и развязал полы халата. Он снял халат. Плечи у него были белые, узкие, плавки — ярко-синие. Он сложил халат сначала пополам, в длину, потом свернул втрое.
Развернув полотенце, которым перед тем закрывал себе глаза, он разостлал его на песке и положил на него свернутый халат. Нагнувшись, он поднял надувной матрасик и засунул его подмышку. Свободной левой рукой он взял Сибиллу за руку.
Они пошли к океану.
— Ты-то уж наверняка не раз видела рыбок-бананок? — спросил он.
Сибилла покачала головой.
— Не может быть! Да где же ты живешь?
— Не знаю! — сказала Сибилла.
— Как это не знаешь? Не может быть! Шэрон Липшац и то знает, где она живет, а ей тоже всего три с половиной!
Сибилла остановилась и выдернула руку. Потом подняла ничем не приметную ракушку и стала рассматривать с подчеркнутым интересом. Потом бросила ее.
— Уирли Вуд, Коннетикут, — сказала она и пошла дальше, выпятив животик.
— Уирли Вуд, Коннетикут, — повторил ее спутник.
— А это случайно не около Уирли Вуд, штат Коннектикут?
Сибилла посмотрела на него.
— Я там живу! — сказала она нетерпеливо.
— Я живу, Уирли Вуд, Коннетикут.
Она пробежала несколько шажков, подхватила левую ступню левой же рукой и запрыгала на одной ножке.
— Ты даже не представляешь, насколько теперь все стало ясно, — сказал ее спутник.
Сибилла выпустила ступню.
— Ты читал «Негритенок Самбо»? — спросила она.
— Как странно, что ты меня об этом спросила, — сказал ее спутник.
— Понимаешь, только вчера вечером я его дочитал.
Он нагнулся, взял ручонку Сибиллы.
— Тебе понравилось? — спросил он.
— А тигры бегали вокруг дерева?
— Да-а, я даже подумал: когда же они остановятся? В жизни не видел столько тигров.
— Их всего шесть, — сказала Сибилла.
— Всего? — переспросил он.
— По-твоему, это мало?
— Ты любишь воск? — спросила Сибилла.
— Что? — переспросил он.
— Ну, воск.
— Очень люблю. А ты?
Сибилла кивнула.
— Ты любишь оливки? — спросила она.
— Оливки? Ну, еще бы! Оливки с воском. Я без них ни шагу!
— Ты любишь Шэрон Липшац? — спросила девочка.
— Да. Да, конечно, — сказал ее спутник.
— И особенно я ее люблю за то, что она никогда не обижает маленьких собачек у нас в холле, в гостинице. Например, карликового бульдожку той дамы, из Канады. Ты, может быть, не поверишь, но есть такие девочки, которые любят тыкать этого бульдожку палками. А вот Шэрон — никогда. Никого она не обижает, не дразнит. За это я ее люблю.
Сибилла помолчала.
— А я люблю жевать свечки, — сказала она наконец.
— Это все любят, — сказал ее спутник, пробуя воду ногой.
— Ух, холодная!
Он опустил надувной матрасик на воду.
— Нет, погоди, Сибилла. Давай пройдем подальше.
Они пошли вброд, пока вода не дошла Сибилле до пояса. Тогда юноша поднял ее на руки и положил на матрас.
— А ты никогда не носишь купальной шапочки, не закрываешь головку? — спросил он.
— Не отпускай меня! — приказала девочка. — Держи крепче!
— Простите, мисс Карпентер. Я свое дело знаю, — сказал ее спутник.
— А ты лучше смотри в воду, карауль рыбку-бананку. Сегодня отлично ловится рыбка-бананка.
— А я их не увижу, — сказала девочка.
— Вполне понятно. Это очень странные рыбки. Очень странные.
Он толкал матрасик вперед. Вода еще не дошла ему до груди.
— И жизнь у них грустная, — сказал он.
— Знаешь, что они делают, Сибилла?
Девочка покачала головой.
— Понимаешь, они заплывают в пещеру, а там — куча бананов. Посмотреть на них, когда они туда заплывают, — рыбы как рыбы. Но там они ведут себя просто по-свински. Одна такая рыбка-бананка заплыла в банановую пещеру и съела там семьдесят восемь бананов.
Он подтолкнул матрас с пассажиркой еще ближе к горизонту.
— И конечно, они от этого так раздуваются, что им никак не выплыть из пещеры. В двери не пролезают.
— Дальше не надо, — сказала Сибилла.
— А после что?
— Когда после? О чем ты?
— О рыбках-бананках.
— Ах, ты хочешь сказать — после того как они так наедаются бананов, что не могут выбраться из банановой пещеры?
— Да, сказала девочка.
— Грустно мне об этом говорить, Сибилла. Умирают они.
— Почему — спросила Сибилла.
— Заболевают банановой лихорадкой. Страшная болезнь.
— Смотри, волна идет, — сказала Сибилла с тревогой.
— Давай ее не замечать, — сказал он, — давай презирать ее. Мы с тобой гордецы.
Он взял в руки Сибиллины щиколотки и нажал вниз. Плотик подняло на гребень волны. Вода залила светлые волосы Сибиллы, но в ее визге слышался только восторг.
Когда плотик выпрямился, она отвела со лба прилипшую мокрую прядку и заявила:
— А я ее видела!
— Кого, радость моя?
— Рыбку-бананку.
— Не может быть! — сказал ее спутник.
— А у нее были во рту бананы?
— Да, — сказала Сибилла.
— Шесть.
Юноша вдруг схватил мокрую ножку Сибиллы — она свесила ее с матраса — и поцеловал пятку.
— Фу! — сказала она.
— Сама ты «фу!» Поехали назад! Хватит с тебя?
— Нет!
— Жаль, жаль! — сказал он и подтолкнул плотик к берегу, где Сибилла спрыгнула на песок. Он взял матрас подмышку и понес на берег.
— Еще увидимся! — крикнула Сибилла и без малейшего сожаления побежала к гостинице.
Молодой человек надел халат, плотнее запахнул отвороты и сунул полотенце в карман. Он поднял мокрый, скользкий, неудобный матрас и взял его под мышку. Потом пошел один по горячему, мягкому песку к гостинице.
В подвальном этаже — дирекция отеля просила купальщиков подниматься наверх только оттуда — какая-то женщина с намазанным цинковой мазью носом вошла в лифт вместе с молодым человеком.
— Я вижу, вы смотрите на мои ноги, — сказал он, когда лифт подымался.
— Простите, не расслышала, — сказала женщина.
— Я сказал: вижу, вы смотрите на мои ноги.
— Простите, но я смотрела на пол! — сказала женщина и отвернулась к дверцам лифта.
— Хотите смотреть мне на ноги, так и говорите, — сказал молодой человек.
— Зачем это вечное притворство, черт возьми?
— Выпустите меня, пожалуйста! — торопливо сказала женщина лифтерше.
Дверцы лифта открылись, и женщина вышла не оглядываясь.
— Ноги у меня совершенно нормальные, не вижу никакой причины, чтобы так на них глазеть, — сказал молодой человек.
— Пятый, пожалуйста, — и он вынул ключ от номера из кармана халата.
Выйдя на пятом этаже, он прошел по коридору и открыл своим ключом двери 507-го номера. Там пахло новыми кожаными чемоданами и средством для снятия лака.
Он посмотрел на молодую женщину — та спала на одной из кроватей. Он подошел к своему чемодану, открыл его и достал из-под груды рубашек и трусов трофейный пистолет 7,65 калибра.
Он достал обойму, посмотрел на нее, потом вложил обратно. Он взвел курок.
Потом подошел к пустой кровати, сел, посмотрел на молодую женщину, поднял пистолет и пустил себе пулю в правый висок.
___________________________
Дж. Д. Сэлинджер.
рассказ “Хороший день для рыбки-бананки”, опубликован в 1948 г.
Задумывались ли вы когда-нибудь об учениях древних философов? Изучать их труды по утверждённой программе в ВУЗе было довольно скучно. Я предлагаю вспомнить об одном из великих философов древности не по методичке, а весело и креативно, ведь он и сам был именно таким - квиристым, презирающим общепринятые стандарты.
Можно просто посмеяться над чудачествами Диогена, а можно восхититься его смелостью, ведь он, добиваясь внутренней свободы, одним из первых замахнулся на тренинги с эмоциями и чувствами.
Начну с главного: вы уже выбрали себе надгробие?Хорошие памятники получаются из мрамора, гранита и других природных материалов с ровным цветом и благородным блеском. Бывают надгробия с барельефами и скульптурами, например, очень приятно будет лежать подо львом или ангелом, с милым кукольным личиком и упругой попкой.
Лежать под собакой как-то странно, но именно она была изображена на надгробии Диогена Синопского, для которого собака - высший знак отличия, так как "киник" - это "собака", а вся философская школа киников к тому и сводилась, чтобы быть подобным бездомному псу.
В древней Греции нетрадиционная любовь считалась до обыденного традиционной, а мужчины почти поголовно были бишками или пансеками, даже боги Олимпа друг друга много раз перетрахали, за исключением бога войны Ареса и бога загробного мира Аида, с которыми никто не хотел связываться.
Ученики запросто перенимали у своих учителей не только знания, но и сексуальный опыт, как мастерство и искусство. Может Диоген в молодости был не очень смазливым, потому что его учитель - философ Антисфен - долго не соглашался принимать его в свою школу и даже собирался поколотить палкой, но вдруг передумал и взял. У Диогена можно поучиться настойчивости. Не всегда люди добиваются своего, чаще отказ принимают как данность: ну, не вышло и не вышло, может это и к лучшему.
Киники - это самое странное явление в философии, это даже не школа, а скорее субкультура, этакие фрики, отрицающие нормы и стереотипы. Главное в учении киников - достижение внутренней свободы и независимости от всех условностей.
Хорошо ли быть свободным? Оргазм - одна из самых ярких иллюзий свободы. Значит - хорошо. Никто не может быть полностью свободен, просто некоторые - чуть раскрепощённее, а "чуть" для свободы очень многое значит.
Все гении немного киники, часто они бывают слегка (а иногда и не слегка) чудаковаты, судите сами - от Моцарта, Бальзака, Дали, Ван Гога, Эйнштейна, Теслы (ещё огромный список) до лауреата нобелевки с диагнозом шизофрения Джона Нэша и нашего замечательного Григория Перельмана. Потому и гении, что были более свободны и не признавали границ. Свобода и ограничения - антагонисты и когда в чём-то одном прибывает, другом обязательно убывает.
Ощутить свободу без расширения внутренних границ невозможно, поэтому иногда можно позволить себе некоторые безобидные дурачества, раздвигая рамки, в которые нас загоняют с раннего детства. Только не подумайте, что призываю к непристойному поведению, всё должно быть в рамках закона, и не путайте стремление к свободе мэтров, достигших совершенства, с невоспитанностью иных недоразвитых особей, гадящих в лифтах.
Знаете, у великих художников, которые уже достигли высот мастерства в классическом изобразительном искусстве, бывают такие прихоти и дурачества, когда они могут позволить себе искусственный примитив в виде откровенной мазни. Мазня гениев дорого стоит, потому что - это всегда очень гармоничная мазня.
Диоген также мог себе позволить дурачества, так как внёс весомый вклад в мировую философию, развив идеи Сократа и введя понятие "космополитизм".
Некоторые специалисты ошибочно полагали, что у Диогена было психическое заболевание, они даже придумали термин - "синдром Диогена", но на самом деле его поведение - это результат длительных неустанных тренировок. Например, он часами просил подаяния у статуй, "дабы приучить себя к отказам". Так Диоген избавлялся от нерешительности и застенчивости, а старательно мастурбируя у всех на виду, искоренял чувство стыда и тренеровал бесстыдство.
Больше всего Диоген любил тренироваться на лекциях Платона. Он специально приносил с собой полные котомки хрустящей и вонючей еды, чтобы, дискутируя с оратором, одновременно шумно жрать и "пускать ветры", а в заключении - обязательная сцена с мастурбацией. Я представляю себе выражение лица красавчика - Платона, позорно сбегавшего от нажравшегося гороха и лука, "пускающего ветры" и мастурбирующего оппонента.
Он любил посещать вписки, особенно у богатых сограждан и, если участвовал в пирах, сохранял непристойное поведение. Когда в одном роскошном жилище хозяин запретил Диогену пачкать и плевать на пол, тот плюнул ему в лицо, заявив, что хуже места не увидел.
По-философски логично, хотя и спорно.
Думаю, что богатые сограждане не особо стремились лицезреть у себя Диогена. Прийти без приглашения за компанию? Ему это было раз плюнуть в обоих смыслах. Зачем же лишать себя удовольствие вводить в шок слишком кичащихся и много мнящих о себе жлобов?
Бывает очень хочется плюнуть в иную рожу, или набить морду, лица заслуживающего взбучку, но мы не можем себе этого позволить, и в этом Диоген обскакал нас: он не прикрывался своей воспитанностью, не трусил, хотя часто был бит за излишнюю прямолинейность, но и к побоям тоже относился по-философски и никогда ни перед кем не прогибался, даже перед Александром Македонским.
В те далёкие времена не было соцсетей, поэтому люди находили друг друга без обмана и фотошопа, не пытаясь приписать длину, а прямо на рыночной площади честно и открыто, показывали свой (член) товар лицом.
Если вы увидите в Греции памятник мужику с фонарём, знайте - это памятник Диогену, искавшему друга и партнёра. Он искал днём с огнём и кричал: "Ищу человека! Народу много, а людей мало".
Сейчас большинство находит в соцсетях одноразового партнёра, и все думают при этом весьма искренне: "Потрахаюсь разочек с первым встречным, но это же временно, а потом я обязательно найду своего человека, и будет у нас большая и преданная любовь". Это повторяется десять, двадцать и сто раз, и больше, но только заветное "потом" всё никак не наступает, и не находится человек. Потому и не находится, что за суетой, главное подменяется ничтожным. Памятник Диогену очень точно отображает поиски своего человека - днём с огнём.
Диоген был не дурак поразвлечься и любил путешествовать. Однажды его захватили в рабство и выставили на торги, тогда он попросил глашатая, объявить его выход на подиум креативно: "Объяви, не хочет ли кто купить себе господина?" Его никак не могли продать около года. Тогда Диоген сам выбрал себе хозяина из толпы и буквально навязался богачу из Коринфа Ксениаду, который выкупил его и, заметив нехилые знания, всегда советовался и даже сделал наставником своих детей.
Забавно представить себе орущих и плюющих сопляков с киниковско-квириковским воспитанием, но не думаю, что хозяина устроила бы такая учёба. Диоген был грамотным и скорее всего учил по классической схеме, принятой в те времена. Он обучал маленьких монстров с любовью и заботой, поэтому позже они дали ему свободу и содержали своего учителя до самой смерти. Потому что правильно воспитал. На могиле Диогена был установлен памятник с изображением собаки, инкрустированный полудрагоценным камнем.
Вернёмся к надгробиям.
Я выбрал себе низенький памятник, из благородного серого натурального (камня) бетона - экономкласса. Видел такие на военных кладбищах в американских фильмах - торчат себе ровными рядами как грибочки - аккуратненькие, с приятными закруглёнными головками, а из надписей - только фио и даты. Скромно и гармонично, потому что на том свете всякие выкрутасы нахрен никому не упали.
Памятник я присматривал в интернете на будущее, и выбрал самый скромный не из жадности, просто, зачем одинокому человеку шикарная могила, если потом всё-равно никто не принесёт на неё цветы.
Вообще-то, у меня не так всё плачевно и умирать я пока ещё не готов морально, чисто теоретически.
Комментарии