Алиса Нестерова всегда опаздывала. Но не сегодня. Сегодня она приехала на ВДНХ за час до встречи, потому что перепутала станцию и вышла раньше. И правильно сделала.
Вместо интервью с замдиректора фабрики «Золотая молния» она увидела оцепление, полицейские ленты, две машины «Скорой» и экспертов в бахилах. У входа в павильон №57 стояла женщина в строгом костюме, размазывая тушь по щекам. Алиса узнала её мгновенно. Это была Валерия Сергеевна — жена её начальника, главного редактора Parader, и по совместительству следователь прокуратуры.
— Вы ищете понятых? — спросила Алиса с невинным видом. — Я готова.
Валерия скрипнула зубами, но закон есть закон. Через три минуты Алиса стояла в служебном помещении павильона и смотрела на тело мужчины в дорогом костюме. Он лежал на полу, завалившись на бок, рядом с разбитым манекеном и рулоном ткани. Лицо было спокойным, будто он просто уснул.
Алиса огляделась. На столе — пустая папка, разбросанные образцы, чашка с остывшим чаем. У стола — платок, а рядом с ним уголок металлического предмета с чётко различимой свастикой и надписью на немецком. Она быстро задвинула портсигар носком туфли под шкаф, а платок сунула в карман. Валерия в этот момент говорила по телефону.
«Россиянин, замдиректора, уравновешенный человек, — подумала Алиса. — И вдруг фашистский портсигар? Странно. Но потом разберусь».
Пока эксперты фотографировали труп, Алиса делала вид, что записывает показания, но на самом деле изучала стол. На нём лежал открытый ежедневник. Она хотела его сфотографировать, но в этот момент Валерия повернулась к ней.
— Ты что там трогаешь? — рявкнула она.
Алиса вздрогнула, дёрнулась, зацепила локтём стоявшую рядом стеклянную вазу. Та закачалась, Алиса попыталась её удержать, поскользнулась на разлитом растворителе и рухнула на стол, опрокинув вазу на Валерию. Вода вылилась на её костюм, а сама Алиса, хватаясь за всё подряд, выдернула из-под бумаг ежедневник.
— Ты, растяпа безмозглая! — заорала Валерия, отряхиваясь. — Ты чуть не снесла все улики! Я сейчас на тебя рапорт напишу! Ты вообще понимаешь, что ты только что уничтожила вещдоки на глазах у следователя?!
— Извините, — проблеяла Алиса, но уже листала ежедневник.
На одной странице было написано рукой погибшего:«Питер — грибы (3 дня назад). Дозу увеличить?»Ниже:«Водитель — 69, сердечко». И ещё ниже:«Директор — угрожал увольнением. Сказал, что пожалею».
Алиса сунула ежедневник в сумку, пока Валерия вытирала пиджак бумажными салфетками.
Через час они сидели в редакции Parader. Валерия устало потёрла виски и сказала:
— У него на руке укол. Микроскопический. Эксперт еле заметил, когда уже начали снимать одежду. И знаешь, что странно? Он умер через пять-шесть часов после того, как приземлился в Москве. По документам — сердечный приступ. Но у здорового мужика, который только что прошёл медкомиссию?
— Может, яд? — спросила Алиса.
— Может. Но стандартные анализы не покажут, что именно. Если это рицин, его в крови сразу не найдут, нужны спецтесты. Попадает через микроповреждение, действует через несколько часов, разрушает клетки. — Валерия взяла ежедневник, который выхватила у Алисы, и усмехнулась: — А у твоего зама в записной книжке написано «Питер — грибы». Догадайся с трёх раз.
В этот момент у Валерии зазвонил телефон. Она слушала минуту, потом нажала отбой и посмотрела на Алису:
— Только что из лаборатории. В желудке нашли остатки бледной поганки. Но это не смертельно — он их съел в Питере для бодрости, перебрал с дозой. Эксперт говорит, что от этого он бы не умер. А вот укол — да. Если это рицин, то он попал в кровь через царапину. Убийца мог быть в самолёте или в аэропорту, а зам спокойно доехал до ВДНХ и там рухнул.
Алиса перевела дыхание. Укол, грибы для бодрости, а настоящий яд — рицин. Значит, убийца не тот, кто угощал грибами, а тот, кто сделал этот укол. Она открыла ноутбук и начала писать статью для сайта Parader (parader.ru).Она перечислила всех троих из ежедневника: питерского друга, водителя (или его жену) и директора. Изложила факты: укол на руке, яд с отсрочкой, три мотива — наркотики, ревность, угроза увольнения. В конце она написала:
«У меня есть три версии, но я не знаю, какая правильная. Помогите мне. Кто из этих троих мог знать о яде и сделать укол? Предложите свой вариант. Результаты — в следующем выпуске».
В 1660 году приказчик сэра Баптиста Хикса Уильям Гаррисон отправился пешком из Кэмпдена в соседнюю деревушку Черингворт для сбора арендной платы, причитающейся его хозяину. Миссис Гаррисон, не дождавшись супруга к ужину, отправила на поиски слугу Джона Перри, а на рассвете и своего сына Эдварда. Поиски не увенчались успехом, однако на обратном пути им рассказали, что на дороге были найдены окровавленная рубашка пропавшего Гаррисона и его шляпа, предположительно пробитая острым предметом. Этих слухов оказалось достаточно, чтобы приказчика признали убитым, а главным подозреваемым стал тот самый слуга Перри. На допросе Джон, вероятно подвергнутый пыткам, признался, что убийство с последующим ограблением было тщательно спланировано его собственной матерью и братом. В результате вся троица была повешена. Душегубы понесли заслуженное наказание, общественность была удовлетворена справедливым возмездием... но в 1662 году Уильям Гаррисон объявился живой и невредимый. Он поведал удивительную историю, как он был похищен пиратами и продан в рабство в далекую Турцию. Освободиться ему удалось только после смерти рабовладельца. Стало очевидно, что три человека были казнены за преступление, которого они не только не совершали, но которого и не было вовсе. Событие получило широкую огласку и вызвало большой резонанс в стране, суд был существенно дискредитирован в глазах британцев, а "воскрешение" вошло в историю как "Кэмпденское чудо". Именно этот прецедент стал основанием для узаконивания правила "нет тела — нет дела", имевшего силу вплоть до середины 20 века, пока судебная медицина не достигла того уровня, когда факт совершения убийства стало возможным доказать без наличия тела жертвы.
Английская ферма Милфилд в октябре 1814 года была по-своему прекрасна.
Если приглядеться, то вдалеке можно увидеть седого ворчливого старика, который неумело орудует своими ржавыми тупыми граблями, а счастливая неугомонная детвора, купаясь в опавшей листве, то и дело подкидывает ему работенку.
Кто бы мог подумать, что на этой тихой и спокойной ферме произойдет убийство ни в чем не повинной женщины!
Иллюстрация фермерских угодий. Источник фотографии Pinterest.com
Недалеко от Кентиш-тауна, на ферме Милфилд проживала бездетная семейная пара: Джеймс Доббинс и его гражданская жена Элизабет Бьюкенен.
Рано овдовевшей женщине посчастливилось встретить на своем пути хорошего работящего мужчину в лице Джеймса, и теперь единственное, что держало ее на этом свете - это любовь к ее почтенному супругу и небольшой фермерский дом.
Они прожили вместе двадцать лет и были честными, трудолюбивыми людьми.
Джеймс работал токарем в Хэмпстедской водопроводной компании. Его жена вела хозяйство, присматривала за домом, а в дополнение к уходу за маленькой фермой она еще занималась стиркой.
Убийство Элизабет Бьюкенен 4 октября 1814 года
В обеденный перерыв Джеймс пришел домой в двадцать минут второго, Элизабет как раз заканчивала приготовление своего фирменного горохового супа.
Накормив своего мужа, она вновь принялась стирать белье местных жителей.
В их селении Элизабет подрабатывала прачкой.
В тот день рабочая смена Доббинса удачно совпала с графиком его напарника (а по совместительству и друга) Уильяма Кларка, около 15 часов мужчины отправились на ферму Милфилд.
Кентиш-таун. Источник фотографии Pinterest.com
Джеймс пошел в свой старенький сарай, чтобы взять в нем какие-то инструменты для работы.
Уильяма замучила жажда и он пошел в дом, чтобы попросить у Элизабет стакан холодного сидра.
Он подошел к приоткрытой двери и краем уха услышал жалобные протяжные стоны. Не на шутку перепугавшись, молодой человек бросился обратно к сараю, чтобы позвать Джеймса.
Войдя в дом, Джеймс обнаружил открытые двери дальней комнаты и Элизабет, лежащую на полу возле медной печи. Рядом валялось и орудие преступления: согнутая железная кочерга.
Примечательно, что несмотря на тяжелые травмы, бедная женщина прожила еще около четверти часа, хотя и не произнесла ни слова.
Расследование и арест подозреваемого
В трехстах ярдах (примерно 275 метров) от фермы Милфилд находился дом, принадлежавший некоему мистеру Райнеру.
Трое крепких работяг усердно трудились на его участке, копая фундамент для межевой стены.
Когда они увидели, что по дороге идет какой-то подозрительный тип, несущий большой сверток, общительные рабочие тут же окликнули его.
Необычное поведение бродяги насторожило честных тружеников. Они предположили, что он приобрел имущество преступным путем. Работники решили его догнать и обнаружили, что бродяга внимательно изучает содержимое свертка, в котором виднелся кафтан из тонкой парчи и край кружевной батистовой сорочки.
Они спросили его: "Это точно ваши вещи, сэр?"
Взлохмаченный мужчина ответил, что купил сверток с одеждой у цыгана с ослом всего лишь за 9 шиллингов.
Не удовлетворившись этим рассказом, работяги схватили его, чтобы отвести к констеблю. По пути им встретился раздавленный горем Джеймс, который сообщил им об убийстве своей жены. Он уже собирался пройти мимо, как на глаза ему попался сверток со странно знакомыми вещами. Именно их его жена выстирала накануне и завернула, чтобы отдать владельцу.
Подозрительного мужчину потащили в Кентиш-таун. Чем ближе они подходили к дому, где жил местный констебль мистер Баш, тем больше нервничал бродяга.
Он воскликнул странным дрожащим голосом: "Ради Всемогущего Бога, господа, не причиняйте мне вреда или неприятностей, потому что я старший из одиннадцати детей!"
Рабочие не обратили внимания на это странное обращение, и констебль Баш взял подозреваемого под стражу.
Им оказался 27-летний Томас Шарп, уроженец Лейтона в Бедфордшире.
Осматривая украденное белье, констебль Баш с удивлением обнаружил одну из своих собственных рубашек, которую он недавно отослал прачке Элизабет Бьюкенен с фермы Милфилд.
Наведя справки, он обнаружил, что арестовал не просто вора, а убийцу.
Иллюстрация. Источник фотографии Pinterest.com
Собрав свидетелей, констебль выяснил, что в день убийства человек по имени Абрахам Тайлер проходил мимо фермы Милфилд и увидел Шарпа, стоявшего в дверях и поедавшего большой кусок хлеба с маслом.
Его рассказ, а также показания Джеймса и Уильяма позволили констеблю Башу восстановить картину преступления: нищий бродяга Томас Шарп пробирался мимо фермы Милфилд, заметив грязного и потрепанного молодого человека, Элизабет Бьюкенен сжалилась над ним и дала тому немного хлеба с маслом.
Томас, увидев, что она одна и беззащитна, отплатил ей за доброту, убив бедную женщину и украв у нее белье, но был задержан бдительными рабочими.
Несмотря на то, что убийство произошло за пределами центра Лондона, оно вызвало большой интерес в газетах из-за гнусной жестокости преступления.
На дознании был вынесен вердикт об умышленном убийстве, Томас Шарп был предан суду в Олд-Бейли.
Свидетельские показания против него были неопровержимы, он был признан виновным и приговорен лордом Элленборо к смерти.
После того как судья произнес слова "и да помилует Господь твою душу", Шарп неожиданно ответил "И да пребудет с тобой проклятие Божье днем и ночью, как на этом свете, так и на том!".
Томас Шарп был казнен в Ньюгейте 31 октября 1814 года.
Лорд Элленборо пережил проклятие убийцы всего на четыре года, скончавшись в 1818 году в возрасте 68 лет.
P.S Эта статья была написана несколько лет назад. Сначала она жила на Дзене, потом ее растащили по разным уголкам интернета. Сейчас я по крупицам восстанавливаю архив. На создание таких материалов уходит много времени и сил. Если вам захочется поделиться этой статьей с друзьями или в своем блоге — лучшая поддержка для меня упомянуть, откуда она. Спасибо за понимание!
Эта совершенно невероятная и трагичная история началась примерно в 1913 году.
Несмотря на финансовое благополучие, владелец фабрики по производству фартуков в Милуоки, Фред Остеррайх, был сложным человеком - громкоголосый, властный и грубый мужчина часто прикладывался к бутылке. Но его жену Вальбургу(Долли)все устраивало. Единственное, с чем она не могла смириться, так это с тем, что Фред плохо исполнял "супружеские обязанности".
Вальбурга Остеррайх. Источник фотографии:vintag.es
Миссис Остеррайх, женщина со здоровыми физическими аппетитами, так громко и яростно ругала мужа за его "недостатки", что соседи иногда были вынуждены вызывать полицию.
Неудивительно, что наша 33-летняя Долли нашла утешение в другом молодом человеке. Интересно то, что на эту роль она выбрала рабочего с фабрики мужа, 17-летнего Отто Санхубера. Отто был кротким, болезненно застенчивым и в целом напоминал «унылую селедку».
Фред Остеррайх. Источник фотографии:vintag.es
Долли смотрела на этого неприметного мальчика и видела множество скрытых возможностей. Согласно большинству описаний этого случая, однажды она вызвала Отто к себе домой, чтобы "починить швейную машинку". Она провела его в спальню, чтобы юноша осмотрел поврежденный прибор.
В результате Отто вскоре приступил к работе, но не над машинкой. Долли, к своему удовольствию, обнаружила, что ее инстинкты были верны. «Селедка» оказалась жеребцом.
Несколько месяцев все шло хорошо. Отто продолжал тайно посещать дом Остеррайхов. Долли поздравляла себя с тем, что у нее прекрасный вкус на мужчин. А Фред продолжал пить и грубить. Все были счастливы.
Первые неприятности появились, когда назойливый сосед сообщил Фреду, что у его жены подозрительные проблемы со швейной машинкой.
- Кто к тебе заходил?
- Не обращай внимания, дорогой. Сосед что-то выдумывает.
Она не хотела, чтобы Фред узнал о ее тайной жизни, да и с Отто расставаться не хотелось.
Если бы только она могла держать своего игрушечного мальчика под рукой, но в безопасности, вне поля зрения...
И тут она вспомнила о чердаке своего дома.
Дом Остеррайхов в Милуоки. Источник фотографии:vintag.es
На чердаке был небольшой закуток, расположенный над спальней хозяев. Попасть в него можно было только через маленькую дверцу-ловушку в потолке. Долли обставила его раскладушкой и другими предметами домашнего обихода. И вот однажды, когда Фред был на работе, она поселила своего возлюбленного прямо над супружеской кроватью.
Отто послушно обжился в своем новом доме.
Иногда он спускался вниз и занимался домашними делами - он очень гордился своим талантом мыть полы, готовить еду и стирать - но он никогда не выходил на улицу. Когда Фред был дома, Отто оставался в своей маленькой чердачной пещере.
Все свое время он проводил в уединении, поглощая приключенческие романы, которые Долли брала ему в местной библиотеке. Чтение так разожгло его воображение, что он начал писать свои собственные истории. Долли напечатала их и отправила в различные журналы. Они начали продаваться. Чердачный затворник вскоре сделал карьеру в мире художественной литературы.
Отто был по-прежнему совершенно счастлив. Долли тоже.
Фред, напротив, боялся, что теряет рассудок. Время от времени он слышал странные звуки, доносившиеся с потолка. Его еда внезапно исчезала. Стали пропадать сигары.
- Клянусь, я видел лицо в чердачном окне!
- Может тебе обратиться к врачу?
В конце концов Фред стал настолько раздражительным, что настоял на переезде в другой дом. Долли выбрала дом с большим чердаком. Когда Остеррайхи сменили адрес, Отто тоже переехал.
Отто Санхубер. Источник фотографии:vintag.es
Однажды вечером Остеррайхи неожиданно рано вернулись домой с вечеринки. Фред застал Отто на кухне, тот доедал баранью ногу. Полагая, что мужчина был обычным(пусть и особенно наглым)вором, он устроил незваному гостю хорошую взбучку и выгнал его вон.
На следующий день бездомный Отто тайно встретился с Долли. Как обычно, у госпожи Остеррайх был план. Она отдала ему его писательский заработок и сказала, чтобы он использовал эти деньги для поездки в Лос-Анджелес. Они будут поддерживать связь через письма, а она уговорит мужа переехать туда, как только сможет.
Как обычно, Отто сделал то, что ему сказали. Вместо того чтобы наслаждаться вновь обретенной свободой, он был ребенком, безвольно вырванным из утробы матери.
Фред согласился, что ему не помешает немного калифорнийского солнца, и к 1918 году Остеррайхи украсили Лос-Анджелес своим присутствием.
Фред купил контрольный пакет акций швейной фабрики в центре города, а Долли нашла очаровательный дом с чердачным помещением прямо над главной спальней. И очень скоро Отто уютно устроился в своей новой пещере. Маленькое семейство мирно сосуществовало до 22 августа 1922 года.
Убийство Фреда Остеррайха. 22 августа 1922 год
Среди ночи соседи услышали зловещие звуки, доносящиеся из дома Остеррайхов. Когда за этими звуками последовало несколько выстрелов, они вызвали полицию.
Погибший Фред Остеррайх лежал на полу гостиной. В него несколько раз выстрелили из револьвера 25 калибра. Истеричная миссис Остеррайх была заперта в шкафу в главной спальне.
Примечание к фотографии выше: 1. Тело Фреда было найдено в гостиной. 2. Пунктирная линия показывает путь, по которому, предположительно, шел преступник к своему чердачному убежищу и обратно. 3. Ключ от шкафа, в котором была заперта Долли, был найден в прихожей. 4. Шкаф для одежды, в котором, по словам Долли, она была заперта незадолго до того, как внизу раздались выстрелы. 5. Спальня, в которой был сделан вход в чердачное убежище. 6. Низкая дверь, ведущая на чердак. 7. Съемная панель, открывающая доступ в тайную комнату. 8. В этом углу чердака были обнаружены следы проживания.
- Мы вернулись с мужем домой и застали грабителя врасплох. Этот злоумышленник застрелил моего Фредди и украл его часы с бриллиантами, а меня запер в шкафу, чтобы я не смогла позвать на помощь.
Детективы, похоже, с самого начала почувствовали, что в истории миссис Остеррайх что-то не сходится, но, не имея возможности опровергнуть ее рассказ, убийство Фреда, похоже, было обречено остаться нераскрытым.
Вскоре после того, как Долли стала вдовой, она наняла адвоката по имени Герман Шапиро, чтобы тот помог ей разобраться с имуществом ее покойного мужа.
Ах, да, мужчина исполнял обязанности не только адвоката..
Долли сделала своему новому мужчине подарок: часы с бриллиантами.
- Они принадлежали моему дорогому мужу, - сказала она.
Женщина выставила свой дом на продажу(слишком много краж и все такое)и купила дом поменьше в другом районе города. В нем был прекрасный чердак, что очень радовало Отто.
Однажды она дала другому своему другу, Рэю Клумбу, большой конверт. Когда он заглянул внутрь, то увидел, что в нем находится револьвер 25-го калибра. Долли объяснила, что хранит его для самозащиты, но поскольку "дорогой Фред" был убит из такого же револьвера, может возникнуть неловкость, если полиция обнаружит его.
Долли Остеррайх была одной из тех женщин, которые обладают даром заставлять мужчин делать чертовски глупые вещи. Рэй Клумб не задавал вопросов и послушно избавился от револьвера.
Детективы по-прежнему чувствовали, что миссис Остеррайх имеет отношение к смерти своего мужа, но не могли этого доказать. Каким-то образом они обнаружили, что у Германа Шапиро были часы с бриллиантами.
Узнав, где Шапиро достал эти часы, детектив, не теряя времени, обвинил Долли в убийстве.
Вальбурга Остеррайх. Источник фотографии:vintag.es
Арестованная Долли упорно все отрицала и требовала встречи со своим адвокатом. Она велела Герману Шапиро пойти в ее спальню и трижды постучать в дверь-ловушку. Она объяснила, что там находится "ее сводный брат-бродяга".
Когда Шапиро постучал в дверь-ловушку, оттуда появился Отто. Услышав новости о Долли, мужчина вздохнул и прокомментировал: "Жаль, что она так расстроилась из-за того, что я сделал".
***
В ту роковую ночь Остеррайхи вернулись домой пьяными и, как обычно, сильно поссорились.
Отто опасался за безопасность своей возлюбленной и решил, что с него хватит Фреда Остеррайха. Он достал пистолет Долли и, как герой из любимых приключенческих романов, бросился на ее мужа.
Но Фред смог дать отпор, тогда Отто запаниковал и, не раздумывая, выстрелил в своего обидчика.
Отто и Долли поняли, что их единственная надежда - обставить все как ограбление. Долли взяла часы Фреда и спрятала их в диванных подушках. Затем она заперлась в шкафу и просунула ключ в щель под дверью, а Отто скрылся в своем закутке.
***
Отто не хотел покидать свой уютный чердак, но послушно уехал. Он сменил имя на "Уолтер Кляйн" и в конце концов поселился в Ванкувере.
Без свидетелей, без признания и без орудия убийства, не было никакого дела, верно?
Власти посчитали, что у них нет другого выбора, кроме как отпустить Долли на свободу. Она поселилась без Отто, но с компенсацией в виде значительного состояния Фреда.
Отто женился и в конце концов вернулся в Лос-Анджелес. Он получил работу ночного уборщика в многоквартирном доме, что его вполне устраивало, поскольку годы, проведенные на чердаке, оставили у него отвращение к дневному свету. Они с Долли наконец-то расстались, и история казалась законченной.
Но с такими людьми, как Отто и Долли, история никогда не заканчивается.
К 1930 году миссис Остеррайх и Герман Шапиро рассорились. Мужчина обратился к окружному прокурору, заявив, что вдова Остеррайх угрожает его жизни. Он вывалил всю грязь, которую знал о Долли.
Долли и Отто было предъявлено обвинение в убийстве.
В 1927 году фабрика Фреда Остеррайха по производству фартуков в Милуоки сгорела дотла. Следователи установили, что причиной пожара стал поджог, и у полиции были основания полагать, что вдова Фреда устроила пожар, чтобы получить деньги по страховке.
Бесстрашная Долли как всегда все отрицала. Кроткий маленький Отто, напротив, рассказал присяжным в точности ту же историю, что и Герман Шапиро. Возможно, он испытывал ностальгию по своему закутку и решил, что тюремная камера будет приемлемой заменой.
Отто Санхубер был признан виновным в непредумышленном убийстве. Это оставило всех с интересной юридической проблемой на руках. Фред Остеррайх был застрелен 8 лет назад, а срок давности за непредумышленное убийство истек 3 года назад.
После освобождения Отто Санхубер навсегда исчез из поля зрения и, вероятно, направился на ближайший свободный чердак.
Долли Остеррайх оказалась слишком сложной для присяжных. Они оказались не в состоянии вынести вердикт. Окружной прокурор, не надеясь на успех, продолжал вести дело против нее еще шесть лет, пока наконец не сдался и не снял обвинения.
Некоторым просто дьявольски везет.
Вальбурга со своим новым мужем. За 2 недели до смерти. Источник фотографии:vintag.es
Долли жила в Лос-Анджелесе до самой своей смерти в 1961 году. Всего за две недели до этого она вышла замуж за своего "давнего возлюбленного" Рэя Хедрика, и ему досталось, как сообщалось, многомиллионное состояние Долли.
В викторианскую эпоху репутация была превыше всего.
Чтобы погубить женщину, даже слуху не обязательно быть правдой, покушаться на женскую чистоту или нравственность - это худшее, что можно было сделать.
Эдит Элдер. Источник фотографии: газета "The Sacramento Bee" от 17 ноября 1894 года
Июньский день 1872 года начался с радостной новости: в многодетной семье Элдер появилась на свет чудесная малышка Эдит.
Несколько лет спустя Тернеру Элдеру со своими тремя дочерьми пришлось перебраться в Калифорнию (поближе к своим родственникам) из-за ухудшающегося состояния его жены Арминды.
Психически неуравновешенная женщина была склонна к депрессии и безрассудным поступкам, маленьких девочек очень пугало такое странное и безумное поведение матери.
10 октября 1880 года, приняв одно из самых сложных решений в своей жизни, Тернер поместил горячо любимую жену в психиатрическую больницу.
И все же, несмотря на душевную болезнь матери, Эдит жила нормальной жизнью для девочки той эпохи, она с удовольствием посещала танцы, да и сверстники относились к ней со всей любовью и нежностью.
***
В высокой и целомудренной девушке с очень темными волосами и "сладострастной" фигурой все еще проглядывались черты маленькой голубоглазой девочки по имени Эдит Элдер.
Пышногрудая 21-летняя девушка часто ловила на себе пристальные взгляды мужчин.
Ну а как иначе? Ведь Эдит была умна, красива, и к тому же обладала безупречной репутацией.
***
24-летний Фрэнк Куинн сразу приглянулся девушке. Выходец из богатой интеллигентной семьи, порядочный молодой человек обладал всеми качествами, которые присущи настоящему джентельмену. Неудивительно, что Эдит влюбилась в него с первого взгляда.
Эдит познакомилась с Фрэнком на "Минеральных водах Стоктона"
В течении двух лет влюбленные много времени проводили вместе, трепетные чувства надежно привязали их друг к другу. Как и любая другая девушка, Эдит с нетерпением ждала предложения руки и сердца от своего ухажера.
"Милая Джесс! Фрэнк сделал мне предложение! Ах, ну до чего красивое кольцо он подарил мне, ты всенепременно должна его увидеть!" - даже в своих письмах к сестре Эдит не скрывала радость от предстоящего события.
Должна отметить, что у этой влюбленной пары уже были "полноценные, супружеские" отношения до свадьбы.
Несчастная Эдит Элдер
Фрэнк раз за разом откладывал свадьбу, появлялись какие-то важные дела, вновь и вновь переносилась дата торжественного дня. Эдит сначала не придавала значения этим "неслучайным случайностям" и безоговорочно соглашалась во всем со своим любимым женихом.
Наконец, свадьбу назначили на 1 ноября 1894 года.
Неизвестно, когда девушка узнала об этом, но, судя по упоминаниям во многих статьях, Эдит Элдер заразилась сифилисом от своего единственного партнера Фрэнка Куинна. Судя по всему, она также была беременна и "прибегла к помощи специального врача".
Если бы Фрэнк решил не жениться на ней, Эдит осталась бы без средств к существованию, не смогла бы выйти замуж и, скорее всего, передала бы болезнь всем своим детям.
Девушка незамедлительно начала проходить соответствующее лечение в частной клинике и попросила Фрэнка помочь ей оплатить часть медицинских расходов.
Когда наступило 1 ноября, Фрэнк наотрез отказался жениться.
Днем и ночью Эдит писала ему душераздирающие письма, но мужчина ответил лишь на несколько из них.
"Боже мой, Фрэнк, неужели это конец?".
Эдит вступала в эти отношения, веря в то, что он женится на ней. А теперь вся ее жизнь была разрушена.
Девушка впала в такую сильную депрессию, что ее родственники решили, что она пошла по пути своей матери, а ее сестра отметила, что в месяцы, предшествовавшие убийству Фрэнка Куинна (да-да, об этом чуть ниже), Эдит была в задумчивости и почти обезумела от горя.
Фрэнк жаловался на то, что Эдит "высасывает из него деньги", о чем его брат Джеймс сообщал в газетах и на суде, а из свидетельских показаний позже стало ясно, что Фрэнк никогда не имел намерения связать свою жизнь с Эдит, несмотря на свои многочисленные обещания.
Семья Куиннов была в курсе всей этой щекотливой ситуации, и несмотря на уговоры матери и брата, Фрэнк все же отказался связать свою жизнь с этой девушкой. Молодой человек боялся, что брошенная невеста попытается отомстить ему.
Статья из газеты. Источник фотографии: газета "The Sacramento Bee" от 23 апреля 1895 года
В течение нескольких недель Эдит вынашивала в своей голове план мести, она приобрела пистолет и начала стрелять по мишеням.
Изначально, Эдит планировала "завершить свою жизнь" на глазах у своего жениха, но 15 ноября 1894 года все пошло не по плану.
15 ноября 1894 года
Девушка в очередной раз послала ему письмо, на этот раз угрожая свести счеты с жизнью, если снова не увидит Фрэнка.
Разжалобило ли это мужчину? Неизвестно, но вскоре он очутился на пороге ночлежного дома, где проживала Эдит.
В ту ночь Фрэнк вновь грубо оскорблял бедную девушку и повторял, что никогда не женится на той, которая больна и потеряла свою чистоту.
Неспособная выйти замуж за другого мужчину или быть матерью, cтоя на коленях, она умоляла его не оставлять ее.
***
Камилла Камерон взяла чашку горячего чая и уже было собиралась усесться в любимое кресло, когда до ее уха долетел громкий звук выстрела из соседней комнаты.
Какой-то мужчина кричал, в панике Камилла открыла окно и позвала извозчика с нижней улицы, чтобы тот вызвал полицию.
На кровати полицейские нашли умирающего Фрэнка Куинна, а рядом лежала выстрелившая в себя Эдит Элдер.
"Я убила его, но вы не представляете, как он обращался со мной, иначе вы бы не винили меня. Я рада, что убила его, потому что никто не знает, что я пережила от этой грязной собаки". - думая, что умирает, девушка полностью призналась в преступлении.
Брат Фрэнка, Джеймс, поспешил к его постели, и пока Эдит лежала рядом, он осыпал ее оскорблениями.
Несмотря на молитвы брата, Фрэнк Куинн умер в течение часа.
Среди вещей Эдит было найдено запечатанное предсмертное письмо к ее сестре:
Моя дорогая сестра!
Я устала от жизни. Мне больше нечего сказать, я умру счастливой.
Прощай навеки.
Остаюсь твоей любящей, но несчастной сестрой.
Статья из газеты. Источник фотографии: газета "Morning Tribune" от 28 ноября 1894 года
Эдит выглядела нервной и находилась в тяжелом состоянии.
Ее перевезли в больницу, и хотя ей предъявили обвинение, она не могла присутствовать на суде, пока окончательно не поправилась.
На вопросы врачей и полиции, она молчала или отвечала загадочно: "Вы полагаете, что женщина будет стрелять в мужчину без причины?"
Когда репортер спросил, не больно ли ей, она ответила: "Да, но мне не в первый раз больно с тех пор, как я встретила Фрэнка.
Если бы вы только знали, как он меня обидел".
Душевные раны сердца держали ее в постоянном состоянии отчаяния, она больше страдала от своей венерической болезни, чем от огнестрельного ранения.
Суд над Эдит Элдер состоялся 23 апреля 1895 года
Во время суда и даже во время дачи показаний Эдит неоднократно срывалась и горько плакала. Журналисты и даже обвинение, готовившееся к суду, не смогли найти ни одного упоминания, плохо отзывавшегося о ее характере или поведении.
Когда был зачитан вердикт о невиновности, семья обняла ее; Эдит снова заплакала, но на этот раз от радости.
Она была оправдана по причине безумия, вызванного сифилисом.
Спустя годы Эдит все же обрела свое счастье: она вышла замуж и вырастила замечательного сына.
А лекарство от сифилиса было найдено в 1920-х годах.
P.S Эту статью я написала несколько лет назад. Сначала она жила на Дзене, потом ее растащили по разным уголкам интернета. Сейчас я по крупицам восстанавливаю архив. На создание таких материалов уходит много времени и сил. Если вам захочется поделиться этой статьей с друзьями или в своем блоге — лучшая поддержка для меня упомянуть, откуда она. Спасибо за понимание!
Утром 9 января 1923 года в лондонской тюрьме Холлоуэй состоялась жестокая и ужасающая казнь. Приговоренная к смерти молодая женщина кричала и плакала, но отсрочки в последнюю минуту не последовало. Незадолго до девяти утра тюремщики вкололи ей успокоительное, а затем предложили бренди, чтобы успокоить нервы. Потребовалось четыре человека, чтобы оттащить ее в кирпичный сарай, где ее ждал конец.
Ее привязали к креслу. На голову надели белый колпак, а на шею - петлю. Она была почти в сознании, когда в девять часов открылся люк и она упала навзничь. В это же время в другой тюрьме, расположенной в миле от нее, упал и мужчина, которого она любила. Ее похоронили на территории тюрьмы, и в течение десятилетий ее семья тщетно просила сообщить, где находится ее могила.
Ее жизнь была наполнена страстью и фантазией, вихрем воображения, который она создала, чтобы вырваться из рутины пригородного существования. Ее любовник всегда утверждал, что убийство, за которое их повесили, было исключительно его идеей, но она была осуждена присяжными, погруженными в строгий моральный кодекс ушедшей эпохи, которые сочли ее откровенность, любовь к романтике и наслаждение сексом достаточным доказательством вины.
Эдит Томпсон
Нетрудно понять, почему жизнь и смерть Эдит Томпсон оказались столь увлекательными как для криминальных писателей, так и для широкой публики.
Это было похоже на перевернутую сказочную историю, в которой героиня находит своего принца, но ее счастливая жизнь превращается в кошмар, который заканчивается в петле.
Эдит Грейдон и Фредерик Томпсон
Эдит Грейдон родилась на Рождество 1893 года в восточной части Лондона. Она была старшей из пяти детей преуспевающих родителей из среднего класса - ее отец Уильям был клерком, а мать Этель - домохозяйкой.
Уильям также подрабатывал учителем танцев, и его дочь выросла в любви к выступлениям.
В 1909 году она бросила школу в возрасте 15 лет и стала работать в индустрии моды, добившись хороших результатов в лондонской фирме. Ее несколько раз повышали в должности, пока она не стала главным закупщиком, и она дважды ездила в Париж по работе.
Еще до того, как в Британии закрепилось понятие "flapper" (прозвище эмансипированных молодых девушек 1920-х годов, олицетворявших поколение «бурных двадцатых»), Эдит демонстрировала множество черт, связанных с этим стереотипом 1920-х годов: она была трудолюбивой карьеристкой, любила веселиться, откладывала рождение детей, носила прическу "боб" и говорила по-французски.
В 1909 году Эдит познакомилась с Перси Томпсоном, клерком-грузчиком, который был старше ее на три года. Они были помолвлены в течение шести лет, и в итоге поженились в 1916 году, когда Эдит был 21 год. Она продолжала работать, и пара сначала жила в Саутенде, а затем купила дом в восточном районе Лондона Илфорде.
Томпсоны жили, казалось бы, счастливо и комфортно, но, судя по тому, что произошло дальше, Эдит, похоже, заскучала или даже впала в депрессию от новой супружеской жизни.
Эдит Томпсон и Фредерик Байуотерс
Судьбоносная встреча, которая приведет Эдит к петле, произошла в 1920 году, когда она вновь встретилась с молодым человеком, с которым впервые познакомилась девять лет назад, когда он брал уроки танцев у ее отца.
Фредерик Байуотерс был 18-летним стюардом на корабле; у красивого юноши было множество историй о своих морских путешествиях, которые так очаровывали молодых дам. Он уже был знаком с младшей сестрой Эдит, Авис, и, похоже, поначалу он понравился и Перси, потому что тем летом они все четверо вместе отправились в отпуск на остров Уайт.
Эдит Томпсон и Фредерик Байуотерс
После этого Перси предложил Фредерику поселиться у них в Илфорде в тех редких случаях, когда он получал отпуск с корабля, и Фредерик Байуотерс согласился.
То, что произошло дальше, когда мы смотрим на эту историю задним числом, кажется неизбежным, но я уверена, что каждый взгляд Фредерика для Эдит таил в себе что-то новое и захватывающее, что-то, способное спасти ее от рутинного существования.
Вскоре у Эдит с Фредериком начался роман, который проходил под носом у ее мужа в доме в Илфорде. Разумеется, Перси узнал об этом.
В ходе возникшей ссоры Фредерик потребовал от Перси дать Эдит развод, но тот только разбушевался и выгнал его из дома.
После этого, как рассказывала позже Эдит, Перси стал жестоким - несколько раз ударил ее и швырнул через всю комнату.
Фредерик, Эдит и Перси
В сентябре 1921 года Фредерик снова отправился в море по своим делам и отсутствовал целый год. Нетрудно представить себе отчаяние, в котором пребывала Эдит, пока его не было, - ее скучная жизнь в пригороде становилась еще хуже.
По-настоящему примечательной частью этой истории и, по иронии судьбы, тем, что, вероятно, больше всего повлияло на присяжных на суде над Эдит, является то, что она делала в течение года, когда Фредерик был в море.
Она написала и отправила ему более 60 длинных любовных писем - не менее одного в неделю в течение года, - которые были написаны под влиянием ее любви к литературной и романтической фантастике. В общей сложности в них было более 50 000 слов, включая подробности о жизни Эдит, ее чувствах, воспоминаниях и привычках к чтению.
В сентябре 1922 года Фредерик вернулся в Лондон, и они с Эдит вновь встретились.
3 октября 1922 года поздно вечером Эдит с Перси шли домой со станции Илфорд, как вдруг из-за кустов у дороги выскочил мужчина и напал на Перси с ножом.
Нападавший убежал, а мужчина умер до прибытия помощи. Позже соседи сообщили, что слышали, как во время нападения Эдит неоднократно кричала "нет, не надо!".
Когда прибыла полиция, Эдит опознала нападавшего как Фредерика Байуотерса и объяснила его связь с ней и ее мужем.
Я могу только предположить, что в тот момент она была уверена, что ее считают всего лишь свидетелем преступления. Только после того как детективы провели расследование и нашли все любовные письма Эдит, ее привлекли к расследованию.
Помимо признаний в страстной любви к Фредерику, эти письма также намекали на ее желание, чтобы он заменил Перси в качестве ее мужа, возможно, используя насильственные методы, если это будет необходимо.
В какой-то момент она заявила Фредерику, что пыталась убить Перси, подмешав в его картофельное пюре толченое стекло. Она также ссылалась на молодую женщину, которая потеряла трех мужей, в то время как она, Эдит, "не может потерять даже одного".
Этого, видимо, было достаточно, чтобы полиция сослалась на закон об "общем умысле", согласно которому все, кто планировал убийство, несут за него уголовную ответственность, даже если физически нападение совершил только один. И Фредерик, и Эдит были арестованы и обвинены в убийстве Перси.
Фредерик, Эдит и Перси
Эдит Томпсон и Фредерик Байуотерс вместе предстали перед судом Олд-Бейли в Лондоне. Процесс открылся 6 декабря 1922 года.
Вокруг этого дела уже был ажиотаж в прессе, газеты по всей стране наперебой писали об "Илфордском убийстве" и привлекательных молодых любовниках на скамье подсудимых.
Судебный процесс длился всего несколько дней, потому что Фредерик полностью сотрудничал с полицией, даже показал им, где спрятан нож, которым он зарезал Перси. Он настаивал на том, что действовал совершенно один, без ведома Эдит, и что она совершенно невиновна в преступлении.
По его словам, он вовсе не хотел убивать Перси, а хотел столкнуться с ним и напугать его, чтобы он согласился освободить Эдит от брака. Фредерик объяснил, что вышел из себя, когда Перси в ответ на его слова рассмеялся.
Казалось, что дело против Эдит легко развалится. Не было никаких вещественных доказательств, связывающих ее с планированием преступления, кроме туманных предложений в ее письмах Фредерику, и ее адвокат был уверен, что сможет доказать, что это всего лишь фантазии влюбленной женщины, а не конкретное намерение действовать или причинить вред.
Тело Перси было эксгумировано, и патологоанатомы не смогли найти никаких доказательств того, что его кормили стеклом или ядом, как предполагалось в письмах. Это дало основания полагать, что написанное в письмах было лишь плодом буйного воображения Эдит.
Так как же все пошло не так?
Впоследствии ее адвокат объяснил свой приговор тем, что она настаивала на даче показаний в свою защиту. Она была убеждена, что если будет говорить, то сможет убедить присяжных в том, что ее отношения с Фредериком не были грязной интрижкой в пригороде, а скорее великой романтической страстью.
Ей было неприятно слышать, как ее любовные письма беззвучно зачитывают в суде, и неприятно видеть своих униженных и заплаканных родителей.
Она чувствовала, что может "выложить все начистоту" и, добившись своего освобождения, убедить судью не приговаривать Фредерика к смерти.
К сожалению, ее выступление, похоже, произвело обратный эффект. На свидетельской трибуне она противоречила сама себе и выглядела попеременно то мелодраматичной, то жалеющей себя. Когда ее спросили, о чем она думала, когда писала некоторые фрагменты писем, она ответила, что не помнит.
Судья, сэр Монтегю Ширман, похоже, был настроен против нее, поскольку даже не называл ее имени. "Что касается женщины", - неодобрительно заявил он, после чего напомнил присяжным об их обязанности выносить вердикт только на основании представленных в деле доказательств.
Обвинительный приговор был вынесен 11 декабря. И Эдит, и Фредерик были приговорены к смертной казни через повешение.
К удовольствию газетных репортеров на пресс-галерее, Эдит упала в истерике при этом известии, а Фредерик громко кричал о своей невиновности. Поскольку он был на девять лет моложе ее, комментаторы с удовольствием изображали его невинным юношей, которого сбила с пути манипулирующая им пожилая женщина. Он был просто "романтичным, рыцарским мальчиком", - писал один из них.
Конечно, все могло быть именно так. Если Эдит Томпсон действительно давила на Фредерика Байуотерса, пока он не зарезал ее мужа до смерти, не исключено, что она также могла устроить свое необычное, противоречивое выступление в суде, потому что думала, что это замутит воду и позволит ему получить более мягкий приговор.
В значительной степени она просчиталась в том, как общественность и, что особенно важно, присяжные отреагируют на ее письма.
Возможно, конечно, что Эдит думала, что Фредерик уничтожит их, чтобы их все равно никто не смог прочитать. В том, как было построено дело против нее, чувствовалась тяжелая жилка сексизма, ведь обвинение утверждало, что любовь к романтическим, причудливым книгам привела ее к смертельным фантазиям, которые в итоге привели к действиям.
В 1920-е годы все еще существовали идеи о вредном влиянии романтической или сентиментальной литературы на женщин.
Фредерик сказал во время суда, что Эдит любила "читать книги и представлять себя персонажем книги", не думая, что присяжные воспримут это как признак того, что она действительно хотела сыграть роль убийцы в триллерах, которые она с удовольствием читала.
В 1922 году Британия все еще была охвачена идеей, усугубленной данными переписи населения 1921 года, о том, что в стране проживает на миллион женщин больше, чем мужчин, после всех мужских потерь в Первой мировой войне.
Это не совсем верно с демографической точки зрения, но идея "лишних женщин" как одноразовых и нежелательных была мощной силой, несмотря ни на что.
Для социальных консерваторов того времени Эдит Томпсон не была "женственной женщиной" - она работала, танцевала, шесть лет была замужем и не имела ребенка, поэтому, предположительно, пользовалась контрацептивами, а в письмах к Фредерику писала о том, что наслаждается сексом и делает аборты.
Если она виновна, то стала причиной ненужной смерти двух человек. В таком свете неудивительно, что ее приговорили к смерти.
Ее адвокаты подали апелляцию, но безуспешно. Была даже создана общественная петиция с требованием остановить казнь Эдит и Фредерика, собравшая более миллиона подписей, но и она была отклонена.
Менее чем через месяц после вынесения приговора Эдит Томпсон затащили в сарай тюрьмы Холлоуэй и повесили. Помимо того, что она была почти без сознания, когда это произошло, у нее было много крови - очевидцы говорят, что это выглядело так, будто ее "внутренности вывалились наружу".
Некоторые интерпретировали это как выкидыш, предположив, что, возможно, Эдит была беременна. Если это так, то ее нельзя было вешать - закон запрещал это делать. Но даже если это и не так, женщин вообще редко вешали - Эдит была первой за последние 16 лет.
Могила Эдит Томпсон
Альфред Хичкок был тесно связан с этим делом, поскольку он учился в танцевальной школе отца Эдит и остался другом ее младшей сестры Авис. Он неоднократно подумывал снять фильм о гибели Эдит, но так и не сделал этого.
В ноябре 2018 года тело Эдит Томпсон было поднято из братской могилы на Бруквудском кладбище, где оно было захоронено при перестройке тюрьмы Холлоуэй в 1971 году. После того как Министерство юстиции наконец разрешило эксгумацию, машина скорой помощи отвезла тело на лондонское кладбище Сити, где его положили в ту же могилу, что и ее мать и отца, как всегда хотели ее родители.
Возможно, она наконец-то упокоилась, но история Эдит Томпсон продолжает жить. Она слишком необычна, чтобы быть забытой.
Дома на Хоули-сквер отличались особой пышностью и убранством, в одном из них, за тяжелой дубовой дверью, проживала семья успешного местного архитектора Уильяма Эдмундса.
Его утонченная жена Анна была очень довольна положением своей семьи в обществе, ну и как полагается замужней даме, она всегда пребывала в хорошем настроении в присутствии супруга.
Хороший достаток позволял ей нанять трех человек в услужение, чему, кстати, она была несказанно рада. Светская женщина сразу возложила все свои заботы по дому и воспитанию детей на прислугу.
В начале 1836 года в Великобритании случился очередной экономический кризис, который привел к череде несчастий в этой интеллигентной семье.
Некогда процветающее архитектурное бюро развалилось, финансы сократились до такой степени, что семья, в попытках сэкономить, была вынуждена продать второй дом. О дорогих развлечениях и изысканных деликатесах, которые приняты в высшем обществе, оставалось только мечтать.
На фоне произошедших перемен Уильям озлобился и стал жестоким по отношению к своей семье, он явно страдал умственно и физически. У него был диагностирован сифилис, которым он заразился после нескольких бурных тайных романов. К 1840 году Уильям сошел с ума.
Эдмундсы словно вступили в бесконечный ад.
Не выдержав агрессивного поведения супруга, Анна подписала соответствующие документы, благодаря которым Уильяма поместили в частный приют для умалишенных, где он умер в марте 1847 года.
Брайтон. Источник фотографии mybrightonandhove.org.uk
После его смерти семья оказалась в еще более затруднительном положении: дом на Хоули-сквер был выставлен на продажу, а Анна вместе с дочерьми переехала в Брайтон.
Несмотря на все неудачи, Кристиана (1828 г.р), одна из дочерей Эдмундсов, выросла послушной и благовоспитанной девушкой с замашками настоящих аристократов.
У простой, крепко сложенной молодой девушки не было тайных воздыхателей: она не обладала тем манящим и чарующим взглядом, который так притягивает мужское внимание.
Однако даже к 40 годам Кристиана не проявляла никаких признаков того, чтобы выйти замуж и остепениться, и, казалось, довольствовалась праздной и скучной жизнью со своей овдовевшей матерью и незамужней сестрой Мэри.
К 1869 году Кристиане диагностировали истерию.
Тайный роман Кристианы
Кристиана страдала от невралгии, и в том же году она обратилась к местному доктору Чарльзу Бирду, который владел хирургическим кабинетом недалеко от ее дома.
Кристиана Эдмундс. Источник фотографии wikipedia.org
41-летний женатый мужчина с тремя детьми не отличался особой привлекательностью, но Кристиане не потребовалось много времени, чтобы понять, что он - любовь всей ее жизни. Она писала ему длинные любовные письма и мечтала однажды выйти за него замуж. Доктор Бирд, похоже, был польщен ее вниманием и не препятствовал ее ухаживаниям, хотя между ними никогда не было ничего предосудительного (но это не точно).
Хитрая женщина видела только один способ сделать его своим.
Однажды вечером в сентябре 1870 года, когда доктор Бирд был в отъезде, Кристиана пришла с визитом к нему домой. Миссис Эмили Бирд была рада ее видеть и пригласила в гостиную, где они присоединились к пожилой квартирантке семьи Бирд. Кристиана сказала, что купила шоколадные лакомства для детей и угостила одним пирожным свою соперницу.
Кристиана Эдмундс пытается отравить Эмили Бирд. Источник фотографии Famous Crimes Past & Present.
Эмили сразу же стало противно от его неприятного металлического вкуса, и она вышла из комнаты, чтобы выплюнуть его.
Кристиана же просто откланялась и поспешила удалиться из их дома. Уже к вечеру Эмили страдала от обильного слюноотделения и диареи.
Она рассказала об этом мужу, и тот сразу же заподозрил неладное.
Он знал, что Кристиана была влюблена в него, и понял, что недооценил ее способности. Чарльз обвинил ее в попытке отравления и разорвал с ней все контакты.
Он не сообщил о ней в полицию, вероятно, потому что он чувствовал себя неловко из-за того, что ранее поощрял их роман.
Не говоря уже о том, что у Чарльза была безупречная репутация, которую нужно поддерживать, он никогда не хотел быть вовлеченным в такой скандал.
В нездоровом сознании Кристианы Эдмундс промелькнула мысль: ей нужно было сделать все, чтобы восстановить дружбу с любимым доктором, - доказать, что попытка отравления миссис Бирд была не ее виной.
Попытки отравления
Она просила местных ребятишек купить ей шоколадные конфеты в магазине известного кондитера Джона Мейнарда, затем подмешивала в них стрихнин и возвращала угощения обратно, утверждая, что мальчишки-прохвосты купили ей не те сладости.
Таким образом, отравленные конфетки попадали в запасы кондитера и съедались посетителями.
Вывеска кондитерской лавки Джона Мейнарда. Источник фотографии hovehistory.blogspot.com
За стрихнином Кристиана наведывалась в лавку к местному химику-аптекарю Айзеку Гарретту под предлогом того, что ей нужен яд для уничтожения нескольких мародерствующих кошек.
Она вернулась к химику во второй раз под псевдонимом миссис Вуд, на этот раз утверждая, что хочет облегчить страдания своей старой собаки.
Но дозировка яда, по-видимому, была совершенно случайной: некоторые люди просто жаловались на неприятный металлический вкус шоколада, другие заболевали, но выздоравливали без каких-либо последствий.
Подарочная коробка конфет из кондитерской Джона Мейнарда. Источник фотографии ebay.com
12 июня 1871 года Чарльз Миллер прогуливался в Брайтоне со своим 4-летним племянником Сидни и в качестве сладкого удовольствия разрешил ему поесть немного шоколада из местной кондитерской Мейнарда.
Вскоре после этого с ними случилась трагедия: они оба сильно заболели, но Чарльз оправился спустя время, а маленький Сидни скончался в тот же день.
В организме мальчика были обнаружены следы стрихнина.
Вопрос, конечно же, заключался в том, был ли он намеренно или случайно отравлен?
Кристиана Эдмундс выступила на дознании в качестве свидетеля, заявив, что тоже заболела после того, как съела несколько шоколадных конфет Мейнарда; она отдала оставшиеся шоколадки эксперту для проверки на наличие яда, но тот ничего не обнаружил.
Джон Мейнард отрицал свою вину, и полиция поверила, что он говорит правду. Он 18 лет торговал на этой улочке без единого замечания от клиентов, да и химикатов не держал в подсобке, а от грызунов его спасала собственная кошка.
В итоге смерть Сидни признали несчастным случаем.
Кристиана писала письма родителям Сидни под тремя разными псевдонимами в попытке обвинить кондитера в преступлении, но ее письма игнорировались.
Когда неудачная попытка уличить мистера Мейнарда провалилась, Кристиана написала страстное письмо доктору Бирду, но он попросил ее больше не писать ему, добавив, что показал все ее письма своей жене.
Брайтон. Источник фотографии wikipedia.com
Разочаровавшись в металлическом вкусе стрихнина, который не позволил ей найти новых жертв, Кристиана раздобыла мышьяк, отравила фруктовые сладкие коробочки и отправила их по почте разным людям из высшего общества, в том числе и миссис Бирд.
Эмили не нашла ничего плохого в пирожных, присланных ей с анонимной запиской, но она заново завернула посылку, намереваясь использовать ее содержимое в качестве приятного субботнего угощения для себя и детей.
Чтобы отвести подозрения, Кристиана отправила посылку самой себе, хотя и написала свое имя с ошибкой.
В Брайтоне возникла паника из-за отравления, несколько человек заболели после того, как съели пирожные, анонимно присланные по почте, хотя ни один человек не пострадал от необратимых последствий.
Расследование и арест
После второго покушения на жизнь своей жены доктор Бирд пошел в полицию и рассказал обо всех своих подозрениях в отношении Кристианы Эдмундс.
Были допрошены аптекари, продавшие ей стрихнин и мышьяк, и мальчики, которых она посылала купить шоколад в магазине Мейнарда.
Хотя она утверждала, что сама была отравлена, ее арестовали и предали суду.
Эксперт по почерку пришел к выводу, что адресные этикетки совпадали с почерком Кристианы.
В январе 1872 года некоторые письма Кристианы были зачитаны в суде.
Казалось, что она развила другую личность или просто потеряла связь с реальностью из-за силы своего увлечения доктором Чарльзом.
Она использовала немного испанских слов, таких как "безумная" и "невеста", не говоря уже о том, что она подписывала свои письма "от Доротеи".
Несмотря на показания психологов и членов семьи, подробно описывающие длинную череду безумий в семье Эдмундсов (включая безумие отца и тот факт, что еще одна сестра Луиза покончила с собой), 43-летняя Кристиана была признана виновной и была приговорена к смерти.
Она утверждала, что была беременна, но присяжные матроны осмотрели ее и обнаружили, что она говорит неправду.
Приговор в конечном итоге был заменен на пожизненное заключение, после того как психиатры признали ее сумасшедшей.
Разворот газеты об отравлениях. Источник фотографии wikipedia.com
Она была отправлена в печально известную психиатрическую лечебницу Бродмур 5 июля 1872 года, где оставалась до конца своей жизни.
Она никогда не давала никаких объяснений и не выказывала никаких угрызений совести из-за своего поступка.
Судебные документы описывали ее как дьявольское, бедное безумное существо.
P.S Эту статью я написала несколько лет назад. Сначала она жила на Дзене, потом ее растащили по разным уголкам интернета. Сейчас я по крупицам восстанавливаю архив. На создание таких материалов уходит много времени и сил. Если вам захочется поделиться этой статьей с друзьями или в своем блоге — лучшая поддержка для меня упомянуть, откуда она. Спасибо за понимание!
В доме номер 14 по Бисмарк-роуд в лондонском районе Хайгейт стоял декабрьский вечер 1914 года — тихий, промозглый, из тех, когда за окнами рано темнеет и хозяйки задёргивают шторы пораньше, лишь бы не выпускать тепло из комнат. Молодожёны въехали накануне: мужчина лет сорока с уверенными манерами и его свежеиспечённая жена, миловидная женщина неполных сорока лет, представившаяся хозяйке дома как миссис Лойд. Обвенчались они всего день назад, и хозяйка, женщина участливая, порадовалась за молодую пару, хотя, по правде говоря, назвать их совсем уж молодыми язык не поворачивался.
Шёл шестой месяц войны, и вся Британия уже привыкла к затемнённым по вечерам окнам, к сводкам с фронта на первых полосах и к тому особому, немного лихорадочному настроению, в котором молодожёны спешат обвенчаться, не откладывая счастье на неопределённое потом. Хайгейт войны почти не замечал — тихий, респектабельный район на холме, застроенный аккуратными террасными домами, где по вечерам пахло углём из каминов и кто-то неизменно упражнялся на фортепиано за плотно закрытыми шторами. Дом 14 по Бисмарк-роуд ничем не выделялся среди соседних: та же кирпичная кладка, та же невысокая чугунная ограда палисадника, то же крыльцо в две ступеньки.
Вечером хозяйка услышала, как наверху набирают ванну. Плеск воды, потом какая-то возня, потом тишина. А следом — совсем неожиданно — снизу, из гостиной, донеслись звуки фисгармонии: кто-то наигрывал старый протестантский гимн, «Ближе, Господь, к Тебе» [1], медленно, почти по слогам, будто разучивая его впервые. Хозяйка удивилась — не самое подходящее время для музицирования, — но не придала этому значения. Через несколько минут музыка оборвалась, хлопнула входная дверь, и на улице стихли шаги.
Запомните этот гимн, потому что раньше, чем закончится эта история, он прозвучит ещё не раз — и каждый раз будет означать одно и то же.
Через несколько часов хозяйка поднимется наверх и обнаружит, что новобрачная миссис Лойд мертва в ванне, а её убитый горем муж уже дал показания полиции: отлучился купить рыбы на ужин, вернулся — и обнаружил страшное. Ещё через несколько недель выяснится, что мистера Лойда на самом деле зовут иначе, что жена у него далеко не первая и что случайное совпадение в разделе некрологов одной воскресной газеты вот-вот превратит рядовое утопление в самое громкое судебное разбирательство английского 1915 года.
Предыстория. Джордж Смит
Джордж Джозеф Смит родился 11 января 1872 года в Бетнал-Грин, одном из беднейших районов лондонского Ист-Энда, в семье страхового агента, хотя тогда никто не мог предположить, как тесно эта профессия свяжется с его судьбой. Мальчишкой он был неуправляемым: мелкое воровство, порча чужого имущества, и уже в девять лет магистрат отправил его в исправительную школу в Грейвзенде, одно из тех суровых викторианских заведений, где из беспризорных мальчиков пытались лепить дисциплинированных работников, кормя их скудно, а наказывая щедро. Джордж Смит провёл там несколько лет и вышел оттуда не столько исправленным, сколько озлобленным — с твёрдым убеждением, что мир ему что-то задолжал.
Джордж Смит
Дальше была обычная для таких биографий цепочка: мелкие кражи, короткие тюремные сроки, случайные заработки. Обаянием природа Джорджа не обделила, чего нельзя было сказать о внешности: невысокий, коренастый, с тяжёлым взглядом, который недоброжелатели потом сравнивали со взглядом бешеной собаки, и пышными усами, которые слегка смягчали это впечатление.
Дар красноречия, видимо, компенсировал скупую внешность — женщины поддавались ему на удивление легко, а уж как обращаться с доверчивой, одинокой женщиной, мужчина выучил быстро на практике.
К слову, за всю жизнь Джордж женился по-настоящему лишь однажды, в 1898 году — на 19-летней Кэролайн Беатрис Торнхилл, и другого законного брака в его жизни больше не случится. Впрочем, супружеская идиллия продлилась недолго: мужчина подбивал жену на кражи у хозяек, у которых она служила, и в конце концов её осудили за одну из таких краж. Едва отбыв срок, Кэролайн уехала в Канаду и больше в Англию не возвращалась — а Джордж, оставшись формально женатым, но фактически свободным, обнаружил в этом занятную возможность.
Следующие десять лет он путешествовал по Британии под разными именами: каждый раз находил одинокую женщину с небольшими сбережениями, каждый раз женился на ней — незаконно, разумеется, — а когда её кошелёк пустел, исчезал вместе с последним, что там оставалось. В 1908 году, назвавшись на этот раз Оливером Джорджем Лавом, он обвенчался с Эдит Пеглер из Бристоля, женщиной простой и доверчивой, которая много лет свято верила легенде мужа о том, что тот торгует антиквариатом и подолгу разъезжает по делам. Её деньги он, впрочем, так ни разу и не тронул — редкое для него исключение. В том же году он обчистил на тридцать фунтов вдову Флоренс Уилсон из Уортинга. Год спустя настала очередь Сары Фримен, у которой наш мистер Смит выманил около четырёхсот фунтов сбережений и военных облигаций.
Эдит Пеглар — одна из жен Смита, что осталась в живых
К 1910 году подобная схема была отработана у него почти до автоматизма: знакомство, ухаживание, скорая свадьба, доступ к деньгам жены — и исчезновение. Не хватало малого: способа обзавестись действительно крупной суммой, не тратя времени на постепенное выманивание мелких сумм. Ответ мужчина нашёл там же, где искал его весь Эдвардианский Лондон, — в страховании жизни.
Невеста номер один: Бесси Манди в Херн-Бее
Летом 1910 года в Уэймуте, курортном городке на южном побережье, Смит познакомился с Беатрис «Бесси» Манди, 35-летней незамужней женщиной из состоятельной семьи, унаследовавшей после смерти отца солидную сумму в доверительном фонде. Бесси выросла в семье, где жениха полагалось сперва представить родным, а замуж выходили не раньше чем через год-другой знакомства. Но едва в её жизни появился представительный мужчина, назвавшийся Генри Уильямсом, все эти правила будто перестали для неё существовать — голова закружилась от любви в считаные недели. Уже в августе они обвенчались.
Родные Бесси, узнав о скоропалительном браке, забеспокоились всерьёз — жениха они видели впервые в жизни, а сумма в доверительном фонде была слишком заметной, чтобы не вызвать подозрений. Джордж, почувствовав, что фонд просто так не тронуть, повёл себя неожиданно: забрал у жены полторы сотни фунтов наличными и попросту исчез, оставив Бесси в недоумении и растерянности.
Казалось бы, на этом историю можно было считать законченной. Но полтора года спустя Джордж объявился снова, разыскал Бесси и с лёгкостью убедил её: дела вынудили его исчезнуть, а думал он всё это время только о ней. Доверчивая женщина простила его без долгих уговоров. Супруги составили обоюдные завещания, по которым всё имущество переходило оставшемуся в живых супругу — обычная по тем временам практика для молодой пары, вот только в нашем случае она звучала как заранее прописанный сценарий.
Джордж Смит с Бесси Манди — его первой женой, убитой в Херн-Бее в июле 1912 г.
Поселились они в Херн-Бее, тихом приморском городке в графстве Кент. Там, сняв дом на Хай-стрит, Джордж Смит первым делом купил подержанную чугунную ванну — деталь на первый взгляд совершенно бытовая. Спустя несколько недель Бесси начала жаловаться на внезапные приступы, похожие на эпилептические, хотя прежде ничем подобным не страдала: голова кружилась, руки немели, сознание на миг мутнело. Джордж заботливо водил свою супругу по врачам, послушно пересказывал симптомы и в целом производил впечатление образцового встревоженного мужа.
Утром 13 июля 1912 года Джордж Смит вышел из дома купить к завтраку рыбы. Когда он вернулся, Бесси была мертва — лежала в ванне, полностью погружённая в воду, и, как он потом опишет полиции, «голова была прямо под водой». В одной руке покойной так и остался зажат кусок мыла. Врач, вызванный на место, констатировал утопление, вероятно, во время очередного приступа, и, не найдя ничего подозрительного, подписал свидетельство о смерти без малейших колебаний.
По завещанию, составленному всего за пять дней до гибели жены, Джорджу досталось около 2579 фунтов — по тем временам сумма, которой хватило бы небогатой семье на десятилетие безбедной жизни. А спустя всего несколько дней после похорон безутешный вдовец наведался к хозяину дома и потребовал вернуть деньги за прокатную ванну, за ненадобностью более ему не нужную. Получил фунт семнадцать шиллингов возврата.
Бережливый человек, что и говорить — даже свежее вдовство не помешало ему проследить за возвратом мелкого залога.
Яйца на завтрак: Элис Бёрнем в Блэкпуле
Осенью 1913 года, чуть больше года спустя, объявление в брачной газете свело мистера Смита, теперь представлявшегося собственным именем, с Элис Бёрнем — 25-летней медицинской сестрой из Астон-Клинтона, доброй, работящей девушкой, откладывавшей жалованье на будущее. Полноватая, круглолицая, с открытой, доверчивой улыбкой, Элис была из тех девушек, кого соседи в один голос называют «золотым сердцем»: подрабатывала сиделкой у пожилых пациентов, часть жалованья исправно отсылала родителям, а свободные вечера коротала за чтением романов с продолжением в дешёвых журналах — мечтала, как и многие её сверстницы, о собственном скромном, но настоящем счастье. Джордж Смит, представившийся вдовцом с солидными сбережениями, для такой мечты подходил идеально.
Родные Элис, познакомившись с ее избранником, сразу насторожились: излишне гладкие манеры, слишком быстрый интерес к деньгам невесты. Отец, Чарльз Бёрнем, прямо предупредил дочь, что жених ему не по душе. Элис, однако, была влюблена и предупреждений слушать не стала.
Обвенчались они в ноябре того же года, и почти сразу Джордж настоял на страховании жизни жены на пятьсот фунтов — предложение, которое сам он подал как разумную заботу о будущем семьи. На медовый месяц молодожёны отправились в Блэкпул, приморский курорт на северо-западе Англии, и поселились в пансионе у супругов Кросли. Хозяева, люди приветливые и наблюдательные, отметили, что мистер Смит первым делом поинтересовался, есть ли в доме ванна.
Вечером 12 декабря 1913 года миссис Кросли заметила, что с потолка кухни, расположенной прямо под ванной комнатой, закапала вода. Поднявшись наверх проверить, в чём дело, она встретила мистера Смита — тот показался ей странно возбуждённым, объяснил, что как раз спускался за яйцами к завтраку, и попросил его не беспокоить. Когда дверь ванной всё же открыли, Элис Бёрнем была мертва — утонула точно так же, как за полтора года до неё Бесси Манди в Херн-Бее: в позе почти безмятежной, без единого синяка или ссадины на теле.
Элис Бёрнем — вторая жена Джорджа Смита, утонула в Блэкпуле в декабре 1913 г.
Из всех продуктов, за которыми мужья бегают в разгар семейного несчастья, яйца — не самое убедительное алиби, но, к сожалению для Элис, убедило оно решительно всех.
Джордж Смит получил страховую выплату в пятьсот фунтов и уехал из Блэкпула так же скоро, как появился. Тело Элис он похоронил в общей могиле, отказавшись платить за отдельное захоронение, — жест, который семья Бёрнем сочла оскорбительным, но списала на скупость безутешного вдовца, а не на что-то более зловещее. Впрочем, отец Элис своих сомнений на этот счёт так до конца и не оставил.
Гимн на фисгармонии: Маргарет Лофти в Хайгейте
Осенью 1914 года, когда Британия только-только вступила в войну и вся страна жила ощущением, что обычная жизнь ненадолго прервалась, мистер Смит завёл знакомство с Маргарет Элизабет Лофти — 38-летней дочерью священника, работавшей экономкой и присматривавшей за престарелыми джентльменами. Женщина она была одинокая, благовоспитанная и, что важнее всего для Джорджа, обладала скромными, но вполне определёнными сбережениями.
Маргарет давно свыклась с мыслью, что замужество, скорее всего, обойдёт её стороной: строгое воспитание в доме священника приучило её к сдержанности, к аккуратной экономии в мелочах и к тому, что о собственных чувствах не принято рассказывать посторонним. Тем неожиданнее для неё самой оказалось знакомство с Джорджем— обходительным, внимательным мужчиной, который слушал её так, будто ничего интереснее в жизни не слышал. Подругам она успела написать всего одно письмо о новом знакомом, восторженное и немного сбивчивое от переполнявших её чувств.
Маргарет Элизабет Лофти — третья жена, погибла в Хайгейте в декабре 1914 г., прожив замужем меньше суток
Ухаживания заняли считаные недели. 17 декабря 1914 года пара обвенчалась в Бате, а на следующий же день, ещё до заката, Маргарет составила завещание в пользу мужа и оформила страховку на семьсот фунтов — сумму по тем временам огромную, сопоставимую в пересчёте на нынешние деньги с несколькими миллионами рублей. В тот же вечер молодожёны заселились в съёмную комнату на Бисмарк-роуд в Хайгейте — ту самую, с которой начинается эта история.
Хозяйка дома, женщина участливая, слышала, как набирают воду в ванну, слышала плеск, а следом — гимн «Ближе, Господь, к Тебе», негромко и неумело сыгранный на фисгармони (клавишный инструмент XIX века) в гостиной внизу. Кто в тот вечер сидел за инструментом, хозяйка так и не узнала: то ли сам мистер Смит, коротавший время, пока где-то наверху затихала его новая жена, то ли звук доносился из соседней квартиры, а хозяйка просто ошиблась этажом. Как бы то ни было, вскоре музыка стихла, хлопнула дверь, и Джордж Смит ушёл — по его словам, за едой к ужину.
Маргарет Лофти прожила замужем меньше суток. Когда хозяйка поднялась наверх проверить, всё ли в порядке, она обнаружила ту же картину, что уже дважды случалась прежде в разных концах Англии: неподвижное тело в наполненной ванне, ни следа борьбы, ни единого крика, который хоть кто-то бы услышал.
Расследование дела о трёх ваннах
Смерть Маргарет Лофти пришлась на военную осень, когда фронтовые сводки на время примолкли, и в разделе некрологов воскресного выпуска «News of the World» заметка о трагически погибшей молодой жене заняла своё скромное место среди десятков подобных. Прочитал её, среди прочих, Джозеф Кросли — тот самый хозяин пансиона в Блэкпуле, у которого годом раньше утонула Элис Бёрнем.
Совпадение бросилось ему в глаза сразу: муж, отлучившийся якобы за едой, ванна, тело без единого синяка. Мистер Кросли вырезал заметку, приложил к ней вырезку годичной давности про смерть Элис и отправил обе в Скотленд-Ярд. Почти одновременно с ним точно такое же письмо, независимо, написал и отец Элис, Чарльз Бёрнем.
Для Джорджа, только что похоронившего третью жену за два с половиной года, эта случайная бдительность Кросли и Бёрнема обернётся крайне неприятным сюрпризом.
Дело поручили детективу-инспектору Артуру Нилу — человеку методичному, не склонному верить очевидному на слово. Осмотрев ванну, в которой погибла Элис Бёрнем, — тесную, едва достававшую взрослому человеку до середины бедра, — мистер Нил, по собственному позднейшему признанию, поначалу усомнился, что в подобной посудине вообще можно утонуть без посторонней помощи. Дальнейшая проверка быстро вывела его на след: «Генри Уильямс», «Джон Лойд» и мистер Смит, ныне пытавшийся получить страховую выплату по полису Маргарет Лофти, оказались одним и тем же человеком. 1 февраля 1915 года Джорджа Смита арестовали прямо в конторе страхового агента, куда он явился за деньгами.
За дело взялся патологоанатом Бернард Спилсбери, уже успевший заслужить репутацию лучшего судебного эксперта Англии. Тела Бесси Манди и Маргарет Лофти эксгумировали, но следов насилия экспертиза так и не нашла: ни ушибов, ни следов удушения, ни болезней сердца, которые объяснили бы внезапную смерть в воде. Господину Спилсбери пришлось строить версию не на теле жертвы, а на геометрии самой ванны: Бесси Манди, ростом почти в пять футов семь дюймов, лежала в ванне длиной едва ли пять футов. Стоило резко потянуть её за ноги вверх, и голова мгновенно уходила под воду — жертва теряла сознание от шока и захлебнувшегося дыхания прежде, чем успевала хоть как-то сопротивляться.
Бернард Спилсбери — патологоанатом, эксперт обвинения на суде в Олд-Бейли
Чтобы проверить теорию на практике, инспектор Нил пригласил опытную пловчиху, примерно того же роста и телосложения, что и погибшие женщины, усадил её в такую же ванну и на глазах у прокурора резко дёрнул за щиколотки. Женщина мгновенно ушла под воду и потеряла сознание настолько стремительно, что приводить её в чувство пришлось больше получаса — эксперимент удался блестяще, почти ценой ещё одной жертвы, на сей раз безо всякого злого умысла.
Суд в Олд-Бейли
Судебный процесс открылся в Олд-Бейли 22 июня 1915 года, и лондонская публика, изголодавшаяся по новостям, не связанным с фронтовыми сводками, восприняла его почти как театральную премьеру: галерея для зрителей была забита до отказа, а у входа в здание с самого утра выстраивалась очередь из желающих попасть в зал. Джордж Смит на скамье подсудимых держался с деланым спокойствием, изредка поправляя усы и оглядывая зал тяжёлым, немигающим взглядом — тем самым, что когда-то заставлял недоброжелателей вспоминать бешеных собак.
По английским законам мистера Смита можно было судить лишь за одно убийство единовременно, и обвинение выбрало смерть Бесси Манди, но добилось права представить присяжным обстоятельства двух других смертей — как доказательство единой, тщательно отработанной «системы». Защита во главе с сэром Эдвардом Маршаллом Холлом, одним из самых прославленных адвокатов эпохи, категорически возражала против такого допущения, справедливо указывая, что присяжным трудно судить об одном убийстве непредвзято, зная о двух других столь похожих смертях. Судья Скраттон возражение отклонил.
Джордж Смит от дачи показаний отказался — Маршаллу Холлу он оставил короткую записку с одной-единственной строкой, из которой прямо следовало: свидетельствовать в свою защиту подсудимый не намерен. Прокурор Арчибальд Бодкин зачитал присяжным хронику всех трёх браков подряд: одинаковые ухаживания, одинаковые поспешные завещания, одинаковые ванны, одинаковое алиби с отлучкой за едой. Спилсбери повторил перед присяжными свою версию о резком рывке за ноги, а инспектор Нил рассказал о чуть не обернувшемся трагедией эксперименте с пловчихой.
Свидетельствовать пришлось и Эдит Пеглер — той из женщин Джорджа, кто провёл рядом с ним больше всех лет, к кому он неизменно возвращался все эти годы, несмотря на семь других фиктивных браков, которые он успел заключить между делом, — и она так и не заподозрила ничего. На суде выяснилось: муж не раз предупреждал её быть осторожнее в ванне, потому что женщина, дескать, может там упасть в обморок и погибнуть. Заботливый муж, что и говорить, — вот только заботился он не о жизни жены, а о собственной безопасности сценария, отработанного на других.
Здание Олд-Бейли (Центральный уголовный суд Лондона) — современное фото места, где в июне-июле 1915 г. судили Джорджа Смита
Присяжные совещались около двадцати минут. Ровно столько же времени у самого Смита обычно уходило на то, чтобы очаровать очередную одинокую женщину задолго до свадьбы. Первого июля 1915 года был оглашён вердикт: виновен по всем пунктам, вынесенным на рассмотрение.
Услышав приговор, Джордж Смит нашёл в себе силы лишь на одну сдержанную фразу: «Всё, что я могу сказать, — я не виновен». Скромное заявление для человека с тремя утопленными жёнами за плечами.
Дальнейшие события
Апелляцию, поданную Маршаллом Холлом на предмет неправомерного допуска «системных» доказательств, лорд главный судья Ридинг отклонил без долгих раздумий — тем самым решение по делу Смита на десятилетия вперёд стало юридическим прецедентом, которым английские суды пользовались при разбирательстве серийных преступлений [2].
13 августа 1915 года в тюрьме Мейдстоун Джорджа Джозефа Смита повесили; экзекуцию, как гласил официальный протокол, провели «гуманно и без промедления». Палач Джон Эллис исполнял приговор буднично, как исполнял их не первый десяток раз.
Кэролайн Торнхилл, единственная законная жена мистера Смита, всё это время жившая в Канаде, вернулась в Англию специально ради суда — как утверждали позже журналисты, отчасти из любопытства, отчасти для того, чтобы окончательно закрыть эту главу своей жизни. На следующий день после казни бывшего мужа она вышла замуж за канадского солдата, будто торопилась стереть память о человеке, чьё фамилию когда-то согласилась носить.
Эдит Пеглер, узнавшая на суде о существовании ещё как минимум пяти других «жён», больше замуж не вышла. Лишь после его казни выяснилось и вовсе горькое: их брак с самого начала был недействителен — Джордж, как оказалось, был уже законно женат на Кэролайн Торнхилл ещё в 1898 году. Много лет спустя она признавалась знакомым, что до последнего не могла поверить: человек, годами приносивший ей букеты и оплачивавший закладную на дом, оказался тем самым чудовищем, о котором писали все газеты страны. Верность, которую он меньше всего заслуживал.
Дело против Смита стало одним из первых в британской истории, где суд позволил доказывать вину через доказанную схожесть преступлений, а не через прямые улики по каждому эпизоду в отдельности — прецедент, к которому английские прокуроры возвращались десятилетиями. Сам же Джордж Смит, по свидетельству тюремного капеллана, так ни разу и не произнёс ничего похожего на раскаяние: до последнего дня он держался версии, что стал жертвой нелепого стечения обстоятельств, а вовсе не расчётливым убийцей трёх женщин.
Три года спустя после последней ванны на Бисмарк-роуд гимн «Ближе, Господь, к Тебе» всё ещё звучал в английских церквях по воскресеньям — той же мелодией, что когда-то заглушила для случайных соседей звук чужой смерти. Для семей Манди, Бёрнем и Лофти эта музыка так навсегда и осталась связана не с утешением, а с последними минутами, прожитыми их родными в чужом доме, рядом с человеком, который для каждой из них когда-то казался спасением, а не приговором.
Трудно сказать, помнил ли сам Джордж Смит мелодию, которую наиграл — или кто-то наиграл рядом с ним — в тот декабрьский вечер в Хайгейте. Но три женщины, вышедшие за него замуж с разницей в несколько лет и в разных концах страны, в одном сходились безоговорочно: каждая искренне верила, что наконец нашла мужчину, который позаботится о ней до конца её дней. В каком-то смысле так оно и вышло — просто конец оказался куда ближе, чем кто-либо из них мог вообразить себе в день свадьбы.
[1] «Ближе, Господь, к Тебе» (англ. «Nearer, My God, to Thee») — популярный протестантский гимн XIX века на слова Сары Флауэр Адамс, часто исполнявшийся на похоронах и поминальных службах в Британии; по легенде, его же играл оркестр на тонущем «Титанике» в 1912 году, всего за два года до событий в Хайгейте.
[2] Речь о доктрине допустимости доказательств «схожего поведения» (similar fact evidence) — юридическом принципе, позволяющем суду учитывать эпизоды из прошлого обвиняемого, если они демонстрируют характерный, узнаваемый почерк преступления. До дела Смита британские суды применяли этот принцип крайне осторожно.
Куинс-Виллидж в марте 1927 года был из тех тихих пригородов Нью-Йорка, где по субботам играют в бридж у соседей, а по воскресеньям всей улицей ходят к мессе. Одноэтажные и двухэтажные дома с аккуратными крылечками стояли впритык друг к другу вдоль обсаженных молодыми деревьями улиц, а по вечерам из окон доносился привычный набор звуков благополучного среднего класса: радиоприёмник, звон посуды после ужина, детский смех. Сухой закон к тому времени длился уже седьмой год, и почти в каждом квартале был свой бутлегер, чьё имя произносили вполголоса и с некоторым уважением.
В доме номер 9327-222 по Гарфилд-плейс в тот субботний вечер, как и во многих домах по соседству, играли в бридж. Партии затягивались обычно до полуночи, а то и дольше — хозяйки выставляли на стол сэндвичи и контрабандный джин в чайных чашках, на случай если кто-то из соседей заглянет на огонёк без предупреждения. Хозяйка дома на Гарфилд-плейс, миловидная 32-летняя блондинка по имени Рут Снайдер, слыла среди соседок женщиной приятной, но с характером — из тех, кто первым предложит ещё партию и последним разойдётся по домам. Домой она вернулась около двух часов ночи вместе с мужем, молчаливым, погружённым в свои мысли 45-летним художником по имени Альберт, который в отличие от жены танцевать и засиживаться допоздна не любил вовсе. Соседи, доведись им заглянуть в окна Снайдеров тем вечером, не увидели бы ничего необычного: обычная семейная пара, чуть уставшая после карточной партии, обычное воскресное утро на подходе.
Рут Снайдер
Через несколько часов 9-летняя Лоррейн, единственная дочь Снайдеров, найдёт мать связанной на полу в родительской спальне, а отца — мёртвым в постели. А ещё через десять месяцев миниатюрный фотоаппарат, пристёгнутый к щиколотке совершенно постороннего человека, сделает единственный в своём роде кадр, который наутро раскупит четверть Нью-Йорка.
Но обо всём по порядку.
Предыстория. Рут Снайдер
Рут Мэй Браун родилась в Нью-Йорке в 1895 году и выросла бойкой, общительной девушкой, из тех, кому дома всегда было тесновато. В двадцать лет она устроилась секретаршей в редакцию журнала «Motor Boating», принадлежавшего медиаимперии Уильяма Рэндольфа Хёрста, и там же познакомилась со своим будущим мужем — художественным редактором издания, 33-летним Альбертом Эдвардом Снайдером, урождённым Шнайдером. Он неплохо зарабатывал, сто долларов в неделю по тем временам считалось приличным доходом, и в 1915 году сделал секретарше предложение.
Брак, впрочем, с самого начала был браком двух очень разных людей. Рут была живой, миловидной, любила компании, танцы, новые платья и внимание мужчин — из тех девушек, что притягивают взгляды в любой комнате, даже не особенно к этому стремясь. Альберт же, невысокий и грузноватый, оказался человеком домашним, замкнутым и на редкость требовательным к тому, как именно должен быть устроен семейный быт: обед строго по расписанию, дом в идеальном порядке, никаких визитов подруг без предупреждения. Вдобавок он так и не смог — или не захотел — забыть свою покойную невесту Джесси Гишар, умершую за десять лет до знакомства с Рут: портрет Джесси провисел в доме Снайдеров долгие годы, а свою лодку Альберт назвал в её честь и однажды, к слову совсем не к месту, заметил жене, что более достойной женщины в своей жизни не встречал.
Рут Снайдер
Романтично, что и говорить, — вот только едва ли это было приятно слышать той, с кем он делил постель каждую ночь. В 1918 году у супругов родилась дочь Лоррейн, и с её рождением напряжение в доме не исчезло, а скорее нашло себе новую почву: Альберт, судя по поздним показаниям соседей и родственников, хотел сына, страдал от перепадов настроения и требовал от жены и дочери если не идеального, то по крайней мере беспрекословного домашнего порядка. Рут же с каждым годом всё яснее ощущала, что вышла замуж не за спутника жизни, а за надзирателя над собственной кухней. Соседки, впрочем, знали её как женщину общительную и по виду вполне довольную жизнью — о том, что происходило за закрытыми дверями дома на Гарфилд-плейс, они могли лишь догадываться по обрывкам разговоров через тонкие стены.
Корсетный коммивояжёр
В 1925 году, спустя 10 лет после свадьбы, знакомая пригласила Рут пообедать в манхэттенском ресторане в компании ещё нескольких человек — и там же ей представили 32-летнего Генри Джадда Грея, коммивояжёра, разъезжавшего по Нью-Джерси и продававшего дамские корсеты и бюстгальтеры. Человек этот на первый взгляд меньше всего походил на будущего убийцу: женатый, отец маленькой дочери, прихожанин методистской церкви, преподававший в воскресной школе, член ложи «Лосей» в родном городке Ориндж. Соседи и коллеги называли его тихим, услужливым и слегка застенчивым — из тех мужчин, кого хозяйки хвалят за вежливость, а начальство ценит за исполнительность.
Удобная репутация для человека, который спустя два года окажется на первых полосах всех нью-йоркских газет, не находите?
Внешне Генри Грей производил впечатление человека мягкого и слегка неуверенного в себе: худощавый, в очках, с зачёсанными на пробор волосами, он одевался аккуратно, но без особого щегольства, а говорил вполголоса, будто извиняясь, словно постоянно опасался кого-то потревожить. Рядом с бойкой, разговорчивой Рут он казался ещё незаметнее, чем был на самом деле, — но именно эта его безобидность, видимо, и подкупала: рядом с ним женщина, привыкшая к вечному недовольству мужа, наконец почувствовала себя единственной, о ком заботятся, а не той, кого вечно есть за что упрекнуть.
Генри Джадд Грей
Рут и Генри быстро нашли общий язык — оба, по сути, тяготились собственными браками, оба искали хоть какого-то тепла за пределами дома. Встречались обычно днём, в номерах отеля «Уолдорф-Астория», куда Рут являлась под благовидным предлогом похода по магазинам, а маленькую Лоррейн оставляла кататься на лифтах в компании услужливых лифтёров — благо девочке нравилось это развлечение едва ли не больше, чем походы по магазинам с матерью. Друг друга влюблённые называли по-домашнему: она была для него Момси, он для неё — Бад. Со стороны, вздумай кто-нибудь подсмотреть за этой парой в гостиничном холле, они вполне сошли бы за скромных супругов из пригорода, коротающих день в городе, — настолько буднично и без тени интриги держались оба на людях.
Полтора года эта связь оставалась тайной ото всех — от мужа Рут, от жены Генри, от соседей с обеих сторон Гудзона. Но чем дольше тянулась тайная жизнь, тем настойчивее в разговорах любовников звучала одна и та же мысль: до тех пор пока жив Альберт Снайдер, будущего у них двоих нет.
Семь неудачных попыток
Мысль о будущем без мужа довольно быстро приобрела у Рут вполне практическое измерение. Ещё в начале романа она уговорила Альберта оформить страхование жизни — обычное дело для семейного человека, ничего подозрительного. Но при содействии страхового агента, впоследствии осуждённого за подделку документов, полис на сорок восемь тысяч долларов обзавёлся оговоркой о двойном возмещении: если смерть застрахованного наступит от несчастного случая или насильственных действий, вдова получит вдвое больше обычного. Сам Альберт об этой оговорке, кажется, ничего толком не знал — взносы по полису Рут исправно и тайком вносила из своих денег.
Предусмотрительно для женщины, которая уже присматривалась к вдовьей доле, согласитесь.
Дальше началась целая череда попыток избавиться от мужа — таких попыток набралось не меньше семи, и читаются они сегодня скорее как чёрная комедия, чем как хроника хладнокровного убийцы.
Дважды Рут пыталась отравить Альберта светильным газом [1], приоткрывая кран газовой плиты по ночам, — оба раза он просыпался среди ночи от головной боли и сам же закрывал утечку, так и не заподозрив жену. Один раз, воспользовавшись гаражом, она заперла его в машине с работающим двигателем — Альберт выбрался сам, не придав случившемуся особого значения. Ещё дважды она подмешивала яд в его виски, но муж, человек придирчивый и к качеству контрабандного алкоголя, распробовал неладное на вкус и решил, что бутлегер продал ему негодный товар, — и просто сменил поставщика. Наконец, когда Альберт слёг с простудой, Рут добавила снотворное в его лекарство, но и это обошлось без последствий.
Альберт Снайдер
Даже провидение было явно не на стороне Рут Снайдер — или на стороне Альберта, тут уж как посмотреть.
О своих неудачах Рут исправно докладывала Генри при каждой новой встрече в «Уолдорф-Астории», и с каждым разом разговор этот всё меньше походил на женские жалобы на несчастливый брак, а всё больше — на деловой отчёт о невыполненном плане. Генри слушал, кивал, время от времени советовал попробовать что-нибудь понадёжнее — и с каждым таким разговором превращался из стороннего сочувствующего в полноправного соучастника ещё не свершившегося убийства, пусть пока и на словах.
К началу 1927 года, после стольких неудач, любовники решили, что дальше действовать нужно наверняка и вдвоём.
Ночь на воскресенье, 20 марта 1927 года
В субботу, 19 марта, Генри Грей приехал из Нью-Джерси в Нью-Йорк, предварительно позаботившись о том, чтобы у него было алиби: приятель по его просьбе зарегистрировался под его именем в гостинице в Сиракьюсах и отправил оттуда несколько писем, которые должны были подтвердить, что коммивояжёр весь вечер провёл за много миль от Куинс-Виллидж. Сам же Генри тем временем проник в дом Снайдеров, пока хозяева были на бридже у соседей, и затаился в свободной комнате, дожидаясь их возвращения.
Рут и Альберт в тот вечер, как и планировалось, отправились на партию в бридж к соседям — обычное субботнее развлечение, ничем не отличавшееся от десятков предыдущих. Рут, по позднейшим воспоминаниям хозяев вечера, была необычно оживлена и разговорчива, то и дело поглядывала на часы — но, против обыкновения, в этот раз не она подгоняла компанию сыграть ещё партию: просто ждала, явно приберегая нетерпение для чего-то другого. Альберт же, ничего не подозревая, зевал над картами и рассуждал о том, что неплохо бы лечь пораньше. Домой супруги вернулись около половины второго ночи. Заботливая хозяйка проводила мужа в спальню и, дождавшись, пока он уснёт, впустила в дом своего любовника, всё это время просидевшего в темноте свободной комнаты в напряжённом, нарастающем ожидании.
Рут Снайдер
То, что случилось дальше, восстановят потом по показаниям обоих обвиняемых, каждый из которых впоследствии станет валить основную вину на другого. Первым делом в ход пошёл свинцовый груз от оконной рамы — обычный в те годы предмет обихода, которым балансировали тяжёлые оконные створки, а не орудие убийства.
Альберт не умер сразу, и в какой-то момент Генри, теряя самообладание, в панике позвал на помощь свою сообщницу: «Момси, ради всего святого, помоги!»
Рут довершила начатое, а затем, чтобы уж наверняка, оба туго стянули шею жертвы бельевой проволокой.
Сцену обставили под ограбление: ящики комода вывернули, содержимое разбросали по полу, а часть якобы украденных драгоценностей Рут сама же спрятала под собственным матрасом. Револьвер Альберта достали из тумбочки и оставили на кровати — сломанным, но неразряженным, будто грабители второпях позабыли им воспользоваться. Грабители, что и говорить, подобрались на редкость сентиментальные — унесли фамильные ценности, но почему-то не смогли расстаться с ними надолго и спрятали буквально под боком у хозяйки.
Ближе к утру Рут связала себе руки и ноги обрывком той же верёвки, легла на пол в собственной спальне и стала ждать, когда дом проснётся.
Расследование дела о булавке с чужими инициалами
Девятилетняя Лоррейн поднялась позже обычного и, зайдя к родителям, обнаружила мать лежащей на полу со связанными запястьями и лодыжками.
— Двое мужчин ворвались в дом, детка, — простонала Рут, едва девочка помогла ей подняться. — Они как-то одолели меня, а с папой, боюсь, случилось страшное.
Полиция прибыла в течение двух часов. Тело Альберта Снайдера обнаружили в постели с признаками тупой травмы головы и асфиксии, дом действительно выглядел перевёрнутым вверх дном — но чем дольше детективы осматривали место происшествия, тем меньше картина напоминала настоящее ограбление. Замки на дверях и окнах были целы, никаких следов взлома. На запястьях и лодыжках хозяйки не осталось и намёка на настоящие потёртости от верёвки, зато сама верёвка была завязана подозрительно аккуратными узлами. А главное — часть «украденных» драгоценностей полицейские нашли там же, под матрасом хозяйской кровати.
— Не похоже на ограбление, миссис Снайдер, — заметил один из детективов, не скрывая скепсиса. — Мы повидали немало грабежей. Так их не обставляют.
Запомните крохотную булавку с инициалами « JG», которую в то же утро подняли с пола спальни, — сама по себе она ни в чём не была виновата, но именно с неё начнётся дорожка, которая приведёт полицию прямиком к настоящему убийце.
Детективы, разумеется, решили, что инициалы могут принадлежать грабителю, и первым делом заглянули в записную книжку хозяйки — проверить, нет ли среди знакомых Снайдеров человека с такими же буквами в имени. Там, на букву «G», и обнаружилось имя некоего Генри Грея, коммивояжёра из Нью-Джерси. Уже позже выяснится, что булавка на самом деле осталась в доме ещё от покойной невесты Альберта, той самой Джесси Гишар, чей портрет столько лет провисел на стене, и к Генри Грею отношения не имела вовсе — но к тому времени она уже сделала своё дело.
Рут и Генри
Когда полицейские как бы между делом спросили у Рут, что ей известно об этом человеке, та мгновенно переменилась в лице и спросила о том, о чём спрашивать явно не стоило:
— Он что, признался?
Не самый умный вопрос, если хочешь и дальше выглядеть неосведомлённой вдовой, скорбящей по мужу.
Детективы блефовали — Генри Грей на тот момент ещё ни в чём не признался и вообще находился в Сиракьюсах, старательно поддерживая своё бумажное алиби. Но растерянности Рут оказалось достаточно, чтобы полиция отправилась на розыски коммивояжёра всерьёз. Найденный и доставленный в Нью-Йорк, Грей поначалу отделывался коротким «Чушь!» на все вопросы о своей причастности — пока ему не сообщили, что Рут Снайдер уже во всём призналась. После этого сознался и он, хотя и на свой лад: по его версии, идея принадлежала целиком любовнице, а сам он якобы действовал из страха, что она разболтает об их романе его жене.
Продуманное на бумаге алиби имеет обыкновение рассыпаться, стоит лишь спросить о нём у самого его автора.
Оба обвиняемых, что примечательно, дружно признавали убийство — и столь же дружно перекладывали основную ответственность друг на друга.
Суд в Лонг-Айленд-Сити
Судебный процесс открылся 27 апреля 1927 года в здании суда округа Куинс в Лонг-Айленд-Сити под председательством судьи Таунсенда Скаддера. Обвинение представлял окружной прокурор Ричард Ньюкомб, интересы Рут Снайдер отстаивали адвокаты Эдгар Хазлтон и Дейна Уоллес, а защиту Генри Грея вели Сэмюэл Миллер и Уильям Миллард. Поскольку оба подсудимых уже признали убийство и при этом обвиняли друг друга, процесс с самого начала обещал стать редкостью для американского правосудия: двух сообщников судили вместе, позволив им перекрёстно допрашивать друг друга прямо в зале.
Дело, что неудивительно, превратилось в главное медийное событие года. Три нью-йоркских таблоида — принадлежавшая Хёрсту «Дейли Миррор», «Дейли Ньюс» издательского дома Паттерсона и «Дейли График» Бернарра Макфаддена — соревновались в эпитетах для подсудимой: «безжалостная Рут», «женщина-вампир», «крашеная блондинка-убийца». «Миррор» даже наняла френолога [2], чтобы тот проанализировал черты лица обвиняемой по фотографиям и вынес заключение о её характере.
Наука в лице френолога, впрочем, недалеко ушла от гадания на кофейной гуще — но читателей это не смущало нисколько.
Ежедневно зал заседаний заполняли до полутора тысяч зрителей, а на улице у здания суда собиралось ещё около двух тысяч человек, жаждущих хотя бы краем глаза увидеть участников скандала. Среди тех, кто счёл нужным высказаться о личности подсудимой в печати, оказалась даже вдова кинозвезды Рудольфо Валентино, Наташа Рамбова, — по её мнению, главным изъяном характера Рут была не жестокость и не расчётливость, а элементарное отсутствие душевной теплоты, то есть, как она выразилась, «у неё просто нет сердца».
Прокурор Ньюкомб построил обвинение на корыстном мотиве: тайно оформленный полис с двойным возмещением, тайно вносимые взносы, тайная связь — всё указывало на спланированное убийство ради денег и свободы. Защита обеих сторон, впрочем, тратила едва ли не больше сил на то, чтобы утопить в вине другого подсудимого, чем на то, чтобы выгородить собственного клиента, — зрелище, редкое даже для видавших виды журналистов уголовной хроники. Присяжным потребовался час и сорок минут, чтобы вынести вердикт: виновны оба. Судья Скаддер приговорил Рут Снайдер и Генри Грея к смертной казни на электрическом стуле.
Губернатор штата Эл Смит, к которому впоследствии обратились с прошением о помиловании, отказал без долгих колебаний, заметив, что перед законом женщина обязана нести ту же ответственность за содеянное, что и мужчина.
Электрический стул Синг-Синга
Приговор привели в исполнение вечером 12 января 1928 года в тюрьме Синг-Синг [3]. Рут Снайдер стала первой женщиной, казнённой в этой тюрьме с 1899 года, и лишь третьей женщиной, казнённой в штате Нью-Йорк за всю его историю. Незадолго до полуночи её вывели из камеры и повели по узкому коридору к камере смерти — и тут, при виде самого электрического стула, Рут Снайдер окончательно потеряла самообладание: она разрыдалась и была вынуждена опереться на надзирательниц, чтобы вообще дойти до кресла.
«Иисус, помилуй меня, ибо я согрешила», — шептала она, пока её усаживали и пристёгивали ремнями, а когда на лицо ей опустили маску, успела произнести лишь короткое: «Иисус, помилуй».
Привести приговор в исполнение штатному палачу Роберту Эллиотту предстояло впервые в его карьере в отношении женщины.
Генри Грея, вполголоса бормотавшего молитву, провели тем же коридором спустя тринадцать минут после неё — как будто даже здесь, у самого порога смерти, устроители казни решили сохранить между бывшими любовниками привычную последовательность: сперва она, потом он. Свидетели казни в один голос отмечали, что держался он куда спокойнее, чем незадолго до того Рут, — то ли смирился с неизбежным раньше неё, то ли просто по природе своей был человеком менее склонным к открытому отчаянию.
Среди немногочисленных свидетелей казни находился и репортёр «Чикаго трибюн» Том Ховард, приглашённый газетой «Дейли Ньюс» специально ради этого вечера. Фотографировать казнённых в Синг-Синге строго запрещалось, и у входа охрана внимательно проверяла карманы и сумки журналистов. Но никому не пришло в голову заглянуть под брючину Ховарда, куда он загодя примотал ремешками миниатюрный фотоаппарат с одним-единственным кадром плёнки, соединённый тросиком с карманом пиджака. В момент, когда через тело Рут Снайдер пропустили электрический разряд, Ховард как бы невзначай скрестил ноги — и щёлкнул затвором.
На следующее утро «Дейли Ньюс» вышла с этим снимком на первой полосе под аршинным заголовком «МЕРТВА!». Тираж раскупили за пятнадцать минут, а скандал вокруг фотографии оказался таким, что власти штата спешно ужесточили правила допуска на казни, отныне куда тщательнее обыскивая всех приглашённых свидетелей.
Дальнейшие события
9-летняя Лоррейн Снайдер, в одночасье лишившаяся обоих родителей — отец убит, мать казнена, — стала предметом семейного спора об опеке между братом покойного Альберта, Уорреном Шнайдером, и матерью Рут, Джозефиной Браун. Осенью 1927 года, ещё до казни дочери, суд присудил опекунство бабушке, и девочку определили в католический приют. Сама Рут, дожидаясь исполнения приговора, написала дочери письмо, которое просила передать «когда она достаточно повзрослеет, чтобы понять», а на прощальное свидание перед казнью просила Лоррейн не приводить вовсе.
Страховая история тоже получила продолжение — пусть и не такое, на какое рассчитывала Рут. Один из полисов, оформленных на тридцать тысяч долларов в пользу дочери самого Генри Грея, компания выплатила без возражений. А вот полисы самого Альберта Снайдера, вместе тянувшие на пятьдесят тысяч с лишним, страховщик оспорил в суде — и к ноябрю 1928 года добился признания их недействительными как оформленных обманным путём. Апелляция два года спустя лишь подтвердила это решение.
Семье выплатили около четырёх тысяч долларов на содержание Лоррейн, дом же на Гарфилд-плейс так и остался непроданным — желающих жить под крышей, где произошло самое обсуждаемое убийство десятилетия, попросту не находилось.
Всякий раз, когда сегодня заходит речь об этом деле, вспоминают прежде всего один-единственный кадр — размытый, зернистый, снятый вслепую фотоаппаратом, привязанным к чужой щиколотке. Для одних он давно стал символом торжества правосудия над хладнокровной убийцей, для других — свидетельством того, как низко способна пасть жёлтая пресса в погоне за тиражом.
Спор этот, похоже, не разрешится уже никогда, как не разрешился он и в тот январский вечер 1928 года, когда фотография впервые легла на печатный станок. Сама же Рут Снайдер, отправляясь на встречу со своей судьбой, едва ли думала о фотографах, спрятанных где-то в зале, — она с куда большим страхом думала о девятилетней дочери, оставшейся в католическом приюте, и о письме, которое эта дочь когда-нибудь всё-таки прочитает. Двойная страховка, ради которой она семь раз пыталась и на восьмой всё же сумела убить собственного мужа, обернулась в итоге пустой бумажкой, оспоренной судом. Единственным подлинным наследством, которое Рут Снайдер оставила дочери, стали не деньги, а имя, ставшее нарицательным для целого поколения бульварных журналистов.
Какая из этих двух женщин была настоящей Рут Снайдер — расчётливая отравительница с семью неудачными попытками за плечами или испуганная мать, слишком поздно осознавшая цену собственной беспечности, — так и осталось вопросом, на который у присяжных, у таблоидов и у самого Голливуда нашлось куда больше готовых ответов, чем у неё самой. Электрический стул дал окончательный ответ лишь на один вопрос — жить ей дальше или нет. На все остальные с тех пор отвечают уже без её участия.
[1] Светильный газ (он же «городской газ», coal gas / town gas) — это горючий газ, который получали из угля путём его нагрева без доступа воздуха. В XIX — первой половине XX века именно им освещали улицы и дома (отсюда название), а позже он же подавался по трубам для бытовых плит и обогрева — то есть это предшественник современного природного газа, которым сейчас топят дома и плиты. В отличие от нынешнего природного газа, светильный газ содержал заметную долю угарного газа (CO) — до 10–20%. Именно это делало его смертельно опасным даже без открытого огня и взрыва: достаточно было приоткрыть кран, чтобы человек в закрытой комнате отравился угарным газом во сне, что Рут Снайдер и пыталась использовать против мужа.
[2] Френология — псевдонаучная теория конца XVIII — начала XIX века, утверждавшая, что характер и способности человека можно определить по форме черепа и чертам лица. К 1920-м годам в научных кругах она давно считалась дискредитированной, но в бульварной прессе такие «экспертизы» ещё долго оставались в ходу как повод для эффектных заголовков.
[3] Синг-Синг — тюрьма строгого режима в городе Оссининг, штат Нью-Йорк, открытая в 1826 году и получившая печальную известность как место казней штата: именно здесь в 1890 году был казнён на электрическом стуле первый в истории человек, приговорённый к этому виду казни.
Эта интересная история берет свое начало в 1866 году, когда 21-летний Майлз Уэзерилл влюбился в молоденькую кухарку Сару Белл, работавшую в доме викария.
И хотя месяцы между 1866 годом и ноябрем 1867 года будут наполнены радостью и светлой надеждой на счастливое будущее, мир Майлза в конечном итоге рухнет, обрастая ужасающими последствиями.
Церковь в Тодмордене. Источник фотографии calderdalecompanion.co.uk
Одинокая неприметная тропка петляла между крепкими дубовыми деревьями до самых церковных ворот.
В окне местной воскресной школы мерцал тусклый огонек, хорошо образованный молодой человек по имени Майлз Уэзерилл проводил очередной религиозный урок для сельских прихожан.
Казалось бы, на этом этапе жизни у 21-летнего мужчины было все, ради чего стоило жить. У него была уважаемая работа, верные друзья, да и к тому же он был нежно влюблен в одну застенчивую девушку.
***
Его сердце всецело принадлежало 15-летней Саре Белл, которая так старательно исполняла обязанности кухарки в доме преподобного Джона Плоу.
Принимая милую девушку под свое крыло, викарий твердо пообещал родителям Сары, что он с женой будет заботиться об их девочке, как о собственной дочери.
Майлз Уэзерилл. Источник фотографии calderdalecompanion.co.uk
Майлз был порядочным и интеллигентным человеком, поэтому как и подобает истинному джентельмену, он рассказал викарию о своих чувствах и с серьезными намерениями попросил благословения на ухаживания за этой очаровательной молодой девушкой.
Преподобный вежливо сообщил нетерпеливому юноше, что переговорит со своей женой Гарриет и узнает ее мнение по поводу всей этой ситуации.
Представьте себе, как молодой человек был ошеломлен, когда, подождав ответа день или два, ему тактично сообщили, что для Сары будет лучше больше никогда не встречаться с Майлзом.
Проблема заключалась не только в большой разнице в возрасте, но и в том, что, викарий не хотел видеть долгих ухаживаний в своем доме.
Потрясённый таким отказом, Майлз побрел прочь, расстроенный тем, что больше никогда не сможет увидеть свою возлюбленную.
"И думать забудь, глупая девица! Работа, вот что ты должна ценить превыше всего!" - отчитывал викарий свою молоденькую кухарку.
Сара Белл. Источник фотографии calderdalecompanion.co.uk
Само собой разумеется, что настоящая любовь всегда найдет выход, и так оно и случилось: Майлз и Сара стали встречаться тайком, скрываясь ото всех на протяжении многих месяцев.
Однако вскоре все изменилось: у стеснительной девушки не было друзей в Тодмордене, поэтому Сара частенько делилась своими мыслями и переживаниями с другой служанкой по имени Джейн Смит. Злорадствуя, горничная все же доложила хозяйке этого дома обо всех тайных встречах Сары и Майлза.
Возмущенная этими новостями, Гарриет Плоу рассказала обо всем услышанном своему мужу.
1 ноября 1867 года Сару заставили собрать свои вещи и отправили обратно в родительский дом недалеко от Йорка. Викарий был разочарован тем, что Сара ослушалась его приказа, и не мог больше доверять такой своенравной девушке.
Горничная Джейн Смит. Источник фотографии calderdalecompanion.co.uk
В течение последующих трех месяцев влюбленные обменивались письмами, но этого было недостаточно для Майлза, и хотя он частенько приезжал в гости к Саре, все же такие поездки сильно били по пустому карману простого учителя.
Умоляя ее вернуться в Тодморден, он сказал Саре, что они могли бы жить долго и счастливо и показать всей этой "преподобной семейке", что они никогда не расстанутся, но Сара отказалась, сказав, что она устроилась на новую работу и вполне довольна жизнью в Йорке рядом со своей матерью.
В конце февраля 1868 года ситуация резко обострилась.
Майлз должен был провести воскресенье в гостях у Сары, и именно тот вечер Сара ненароком обмолвилась о том, что она секретничала с Джейн о своих тайных встречах. Майлзу стало очевидно, что именно причастность вредной горничной привела к тому, что Сару выставили из дома и отправили к матери.
Обратная дорога в Тодморден дала Майлзу достаточно времени, чтобы поразмыслить над ненавистью, которую он теперь испытывал не только к семье викария, а также к Джейн Смит. Трудно предположить, что творилось в его голове в тот момент, но, возможно, именно во время этой поездки начали прорастать первые семена мести.
Убийство 2 марта 1868 года
В понедельник Майлз выпил стакан виски в "Черном лебеде" со своими друзьями и решительно отправился к дому викария.
Викарий Джон Плоу. Источник фотографии calderdalecompanion.co.uk
Неизвестно, где Майлз взял оружие, которое он позже будет использовать, но ему ловко удалось спрятать 3 пистолета под длинным пальто, которое он носил в тот вечер.
В 21.30 Джон Плоу после вкусного ужина звонил в колокол для молитвы. Услышав подозрительный шум, настороженный викарий отправился на задний двор, чтобы посмотреть, что происходит..
Позже, услышав суматоху и крики о помощи, исходящие снаружи, любопытная Джейн Смит тоже спустилась вниз, однако решительный и полный гнева Майлз был слишком силен для этих двух людей.
Недавно родившей Гарриет Плоу в тот день немного нездоровилось и она отдыхала в своих покоях на втором этаже, но Майлзу не составило труда отыскать и ее, больная женщина была третьим человеком, за жизнью которых он явился.
Другие люди в доме подняли тревогу и вскоре влюбленного преступника уже тащили вниз несколько полицейских констеблей, что удивительно, Майлз был совершенно спокоен и вел себя так, будто ничего не произошло.
Жена викария Гарриет Плоу. Источник фотографии calderdalecompanion.co.uk
Джейн Смит похоронили в тот же день. Джон Плоу умер спустя неделю, одной Гарриет "посчастливилось" больше всех: она выжила, но во время нападения погибла ее новорожденная дочь Хильда (неизвестно, был ли к этому причастен Майлз Уэзерилл).
Женщина скончалась через год после смерти своего мужа и дочери.
Разворот газеты об этом преступлении. Источник фотографии lawbookexchange.com/
20 марта 1868 года, когда Майлз предстал перед судом, присяжные почти сразу же вынесли обвинительный вердикт.
“Было бы прискорбно, если бы присяжные оправдали вас на основании невменяемости. Я не вижу ни малейших доказательств того, что на ваш разум когда-либо влияло что-либо другое, кроме мстительных чувств.”
4 апреля 1868 года толстая дымка опустилась на печальный Тодморден. Майлз Уэзерилл дрожащими руками цеплялся за молитвенник и громко произносил священные слова, пока пол не разверзся под его ногами и вечность не поглотила его.
P.S Эта статья была написана несколько лет назад. Сначала она жила на Дзене, потом ее растащили по разным уголкам интернета. Сейчас я по крупицам восстанавливаю архив. На создание таких материалов уходит много времени и сил. Если вам захочется поделиться этой статьей с друзьями или в своем блоге — лучшая поддержка для меня упомянуть, откуда она. Спасибо за понимание!
В первой главе я рассказал о том, зачем я приехал в Питер и как устроился на жительство в одну квартирку. В квартире я сразу обнаружил некоторые странности: визуальные эффекты в бумажной книге, передачи в телевизоре с намеками на мою персону, передвижения моих личных вещей по комнате, а также скелет в шкафу. Я рассказал о странностях этой веселой квартиры своим соседям по комнате, Санечке и Валечке. Они выслушали меня очень внимательно, испуганно и мило прижимаясь друг к другу, как птенчики. Время подошло к ночи. Мы залегли на заранее подготовленные позиции в виде койко-мест, и приготовились к сюрпризам. Что-то мне подсказывало, что основное веселье будет впереди.
*** Глава 2 из 3. Веселая квартира разбушевалась ***
В полночь я проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Это был Валечка, один из моих соседей по комнате.
- Проснитесь, пожалуйста, Константин, у нас большое несчастье, - жалобно хныкал Валечка, - я случайно убил Санечку.
- Как это "случайно убил"? – заорал я в ужасе и изумлении.
- Мы играли в новую ролевую игру "Вампир и его жертвы", и я случайно слишком сильно укусил его за сонную артерию.
Тут я обратил внимание, что Валечка был весь в крови, которой и меня успел перепачкать весьма обильно. На полу была красная лужа крови, в которой отражался желтоватый свет то ли луны, то ли уличного фонаря. Рядом с лужей крови, прямо на полу лежал бедолага Санечка, неестественного закинув голову.
- Быстро отойди от меня и успокойся, - приказал я Валечке, - немедленно начинай делать покойному искусственное дыхание рот в рот, а я вызову "скорую", морг, полицию и "ГорГаз".
- Зачем же "ГорГаз"? – захныкал Валечка.
- Запах тут какой-то приятный, но подозрительный. Похоже, на утечку газа, - пояснил я, - чего ждешь? Быстро оказывай первую помощь своему другу!
- Я не могу, - захныкал Валечка, - я страшно боюсь покойников.
- Странный вы народ, "голубые", - удивился я, - убивать вам не страшно, а оживлять боитесь. Все не как у людей.
Тут в дверь кто-то сильно и требовательно постучал.
- Кто там? – спросил я.
- Конь в пальто! – ответил из-за двери грубый мужской голос, - именем закона, открывайте!
- Костик, милый, не открывай, - в ужасе зашептал Валечка, - я не хочу в тюрьму.
Но я, конечно, не стал слушать этого придурка, подошел к двери и резко ее распахнул. В коридоре никого не было. Я внимательно осмотрел пол, стены и потолок. Никаких следов и других признаков присутствия кого-либо.
- Кто тут стучал, быстро проявись! – потребовал я, - а то будет хуже! Поймаю, убью!
В ответ мне была мертвая тишина. Такая мертвая, что было слышно, как далеко на кухне еле слышно капала вода из крана.
Я вернулся в комнату и аккуратно прикрыл за собой дверь. Валечка, побледневший от ужаса как смерть, сидел на своей кровати и щелкал зубами.
- Не бойся, Валюха, я этого гада поймаю, - постарался я успокоить Валечку, - сейчас, как только он себя проявит, я немедленно выскочу и схвачу его.
- Согласен, - всхлипнул Валечка, - у меня к Вам будет просьба, Константин. Давайте, на этого гада повесим убийство Санечки. А что такого? Два наших показания против его одного. Не отвертится, гад.
- Хорошо бы для начала его просто поймать, - ответил я, - а потом уж будем делить его шкуру и вешать убийства.
Тут в дверь кто-то тихо и ритмично постучал.
- Стойте, Костик, - зашептал Валечка, - я понял, нам надо угадать мелодию с нескольких стуков! Это "Полонез Огинского".
- "Полонез Огинского"! – громко объявил я.
- Правильно, - подтвердил голос за дверью, - второй раунд.
И принялся выстукивать что-то другое.
- Я понял, кто это там стучит, - вновь зашептал Валечка, - это Пит Бест. После того, как его выгнали из "Битлз", он ходит по домам и стуком напоминает нам о своей несчастной судьбе.
- "Битлз", песня "Is not she sweet", - объявил я.
- Правильно, - снова подтвердил голос за дверью, - теперь третий раунд.
- А сколько всего раундов? – поинтересовался я.
- Немного. Всего лишь 64, ровное число. В случае ошибки, игра начинается сначала.
В дверь снова начали стучать. На этот раз ритмичный рисунок был совсем простым. Три легких стука, три сильных стука, опять три легких стука. Затем пауза и повторение. И так раз десять или двадцать.
- Похоже, это азбука Морзе, - догадался Валечка.
- Да! Это сигнал "SOS"! И я эту помощь окажу, чего бы мне это не стоило, – закричал я, подбежал к двери, распахнул ее и выбежал в коридор.
В коридоре опять никого не было, но я уже был готов к этому.
- Кому нужна моя помощь, отзовись! Не надо меня бояться! – закричал я, - моя миссия оказать помощь пострадавшим, дать приют обездоленным, денег нуждающимся и немного ума идиотам!
На мой призыв никто не откликнулся, и я решил обойти комнаты соседей.
Комната Алика и Ольги оказалась незапертой. Я без стука зашел внутрь. Ольга в пеньюаре стояла у окна и плакала. Алик прыгал около нее, ругаясь по-грузински и махая топором.
- Зачем ты пришел ко мне в гости, а? – заорал он на меня, - я тебя, Костик, не звал, слюшай! Иди отсюда, чурка!
Оскорбления типа "чурбан", "чурка" Алик часто слышал на базаре, своей основной работе. Эти выражения ему так сильно понравились, что он стал и сам их использовать к месту и не к месту.
- Спокойно, Алик, - ответил я, - не надо нервничать. Я зашел, думал, помощь кому нужна. Но я вижу, раз у тебя есть топор, ты и сам справишься. Вы тут продолжайте свой диспут, я вмешиваться не буду. Да вообще, милые дерутся – только тешатся. А третий – лишний. Я ухожу. Желаю вам приятно провести время.
- Нет! – закричала Ольга, - ты не можешь уйти просто так! Ты в армии давал присягу служить прекрасным дамам, да еще и курсы прошел за счет государства "Помощь пострадавшей" и "Акушер - новичок". Настало время применить знания на практике. Не зря же тебя учили, слушай!
Тут Ольга вдруг резко выхватила у Алика топор и стукнула Алика по голове. Алик удивился, упал на пол, дернулся пару раз и затих. После этого Ольга вдруг прыгнула на меня, обвила ногами мою талию, губами впилась в мои губы так сильно, что я чуть было не задохнулся от неожиданности. После этого она начала царапать ногтями мое лицо.
Через минуту Ольга отклеилась от меня, как насытившийся клещ и вручила мне окровавленный топор.
- Надо придумать тебе алиби, что это, якобы, не ты убил моего бедного Алика, - ответила Ольга на мое вопросительное мычание, - иди, подкинь кому-нибудь топор. А я пока замету следы в комнате.
Когда красавица Флоренс Чандлер садилась на нью-йоркский пароход, направлявшийся в Англию, она, должно быть, верила, что весь мир лежит у ее ног.
Восемнадцатилетняя утонченная девушка оставляла позади свое богатое детство в Алабаме и отправлялась в путешествие всей своей жизни.
На дворе стоял 1880 год, и она сопровождала свою мать, баронессу фон Рокес, по самым модным местам Европы. Если бы она знала, что ждет ее в будущем, она бы развернулась и побежала домой.
Пройдет всего несколько лет, и ее имя в браке станет синонимом разврата и супружеской измены по обе стороны Атлантики. Еще не достигнув двадцати лет, она окажется осужденной женщиной, виновной в убийстве своего невинного и беззащитного мужа.
Поспешный брак
Меньше недели потребовалось юной Флоренс и ее матери, чтобы достичь берегов Англии. За это короткое время судьба Флоренс была предрешена. То, что должно было стать мимолетным курортным романом, переросло в помолвку.
Флоренс и Джеймс Мейбрик
Флоренс была сражена не красивым молодым кавалером, а англичанином средних лет, старше ее на двадцать четыре года, Джеймсом Мейбриком. Через несколько месяцев после прибытия в Англию они поженились.
Кем был Джеймс Мейбрик?
Джеймс Мейбрик был торговцем хлопком из Ливерпуля (Англия). Несмотря на "атрибуты успеха", трудно было понять, чем Джеймс Мейбрик привлекает молодую женщину.
Во время пребывания в Вирджинии он заразился малярией и лечился самостоятельно, используя различные "панацеи" из мышьяка и стрихнина. Тоники оказались эффективными не только от малярии, но и повышали его мужественность. К моменту встречи с Флоренс он уже был зависим от наркотических веществ.
С самого начала их отношений мистер Мейбрик держал свои скелеты в шкафу под замком.
Но как будто этого с̶к̶е̶л̶е̶т̶а̶ секрета в шкафу было недостаточно...
Оказалось, что Джеймс тщательно скрывал свою гражданскую жену в Уайтчепеле (Лондон). Сара Энн Робертсон, с которой он прожил много лет, родила мужчине по меньшей мере пятерых внебрачных детей.
Кризис в браке
После двух лет, проведенных в Америке, супруги вернулись в родной город Джеймса Мейбрика - Ливерпуль и поселились в доме Battlecrease House на берегу Мерси.
Battlecrease House, где жили Флоренс и Джеймс Мейбрик
В первые годы яркая молодая американка очаровывала ливерпульское общество, и все было хорошо. К 1888 году все изменилось.
Состояние Джеймса Мейбрика уменьшилось, а Флоренс еще только предстояло унаследовать свое. Несмотря на это, она продолжала тратить деньги на различные роскошества и жила в страхе перед гневом мужа.
К тому времени она стала матерью двух маленьких детей, на которых Джеймс практически не обращал внимания. Когда в 1888 году она узнала, что ее муж помимо всего прочего содержит любовницу и вторую семью, она пришла в ярость.
Джеймсу Мейбрику было уже пятьдесят лет, и он был ипохондриком, зависимым от наркотиков. Несомненно, молодая Флоренс посчитала, что имеет право на маленькое счастье, и закрутила роман со знакомым мужа, Альфредом Брайерли.
Неудачная цепь событий
В начале апреля 1889 года супруги все еще жили под одной крышей, когда Флоренс посетила местного аптекаря и купила несколько бумажек для устранения мух. Вернувшись домой, она вымочила их в воде и выделила мышьяк. Позже она заявила, что готовила тоник для своей кожи - вполне разумное объяснение в те времена, когда женщины часто использовали мышьяк для улучшения цвета лица.
27 апреля 1889 года Джеймс Мейбрик серьезно заболел после того, как выпил тоник, содержащий мышьяк и стрихнин. Страдающему мужчине поставили диагноз "тяжелая диспепсия" (ощущение боли или дискомфорта в верхнем отделе живота; диспепсию описывают как нарушение переваривания в желудке, избыточное газообразование, чувство раннего насыщения, ноющую или жгучую боль). Вскоре состояние мужчины ухудшилось, и доктора решили прописать Джеймсу лекарство на основе цианида. А Флоренс наняла медсестер для ухода за больным супругом.
8 мая 1889 года Флоренс попросила одного из своих слуг передать письмо Альфреду Брайерли. Он написал ей накануне и сообщил о своем отъезде из страны. Флоренс хотела встретиться со своим возлюбленным еще раз, но, к сожалению, письмо до него не дошло. Перехваченная няней, Алисой Япп, записка была передана сначала брату Мейбрика Эдвину, а затем главе семьи Майклу.
9 мая 1889 года Флоренс попросила медсестру своего мужа выйти из палаты, пока она будет ухаживать за ним. Когда подозрительная медсестра отказалась, Флоренс взяла бутылку тоника и отнесла ее в соседнюю уборную. Вернувшись, она незаметно поставила бутылку рядом с кроватью супруга. Полагая, что в бутылке что-то подмешано, медсестра передала ее братьям Мейбрика. После осмотра оказалось, что в ней содержится немного мышьяка. Позднее Флоренс утверждала, что ее муж, страдающий мышьяковой зависимостью, умолял ее добавить это лекарство в тоник.
На следующий день брат Джеймса, Майкл Мейбрик, увидел, как Флоренс переливает лекарство мужа в большую бутылку. Когда он столкнулся с ней, она заявила, что в маленькой бутылке был осадок и лекарство невозможно было взболтать как следует. Когда позже его проанализировали, в нем не было обнаружено ничего подозрительного. В тот же день медсестра утверждала, что слышала, как Джеймс Мейбрик жаловался своей жене: "Ты опять дала мне не то лекарство". Братья Мейбрик встретились с Флоренс и обвинили ее в попытке отравить их брата, и фактически посадили ее под домашний арест. С помощью слуг они обыскали дом в поисках мышьяка и нашли достаточное количество, чтобы убить пятьдесят человек. Сумма, которую Флоренс унаследовала бы, была ничтожно мала по сравнению с обвинением в отравлении.
11 мая 1889 года Джеймс Мейбрик умер.
Дознание
Как и в случае всех подозрительных или необъяснимых смертей, было проведено дознание. Вскрытие обнаружило в теле некоторое количество мышьяка, но его было недостаточно, чтобы вызвать смерть покойног . Причиной смерти явно было отравление, но как и когда была принята смертельная доза, осталось неясным.
Интересно, что дознание проводил близкий знакомый Мейбрика, который впоследствии стал владельцем арендованного Battlecrease House. Обвинители не сочли, что смерть Джеймса Мейбрика была следствием его длительного приема наркотиков, и вынесли вердикт об убийстве.
18 мая 1889 года Флоренс была арестована и заключена в Уолтон-Гол, мрачную викторианскую тюрьму.
Судебный процесс
Суд над Флоренс Мейбрик проходил в ливерпульском Сент-Джордж-холле и широко освещался по обе стороны Атлантики. Молодую женщину представлял выдающийся барристер сэр Чарльз Рассел.
Тем не менее, судебный процесс прошел с серьезными нарушениями. В состав жюри, состоявшего из мужчин, входили деловые знакомые Джеймса Мейбрика, но именно поведение судьи оказалось самым удивительным. В течение двух лет после проведения процесса судья Джеймс Стивен страдал психическим заболеванием.
С самого начала он был явно предубежден против Флоренс Мейбрик и при подведении итогов заявил, что, поскольку она была виновна в супружеской измене, она в любом случае была убийцей.
Флоренс признали виновной и приговорили к смертной казни.
Последовал общественный резонанс, многие поняли, что молодая женщина не получила справедливого суда, ее судили по ее моральным качествам, а не по ее фактической вине. В конце концов, пытаясь унять возмущение, министр внутренних дел заменил приговор на пожизненный, решив, что невозможно установить, дала ли Флоренс своему мужу смертельную дозу мышьяка.
Но даже это решение оказалось спорным: королева Виктория жаловалась, что это было: "Ужасно, что такая злая женщина должна избежать наказания из-за простого юридического казуса".
Освобождение из тюрьмы
После пятнадцати долгих лет Флоренс была освобождена из тюрьмы и вернулась на родину. В течение нескольких лет она зарабатывала на жизнь, читая лекции о своих ужасных переживаниях, но в конце концов погрузилась в безвестность. Ей больше никогда не суждено было увидеть своих детей.
Флоренс Мейбрик после освобождения
Она умерла 23 октября 1941 года без гроша в кармане, живя в убогих условиях в Гейлордсвилле (штат Коннектикут). Местные жители называли ее "кошатницей", но мало кто из соседей знал о ее ярком прошлом.
Связь с Джеком Потрошителем
История Флоренс закончилась бы с ее смертью, если бы не странное открытие, сделанное в девяностых годах прошлого века. В 1992 году некий ливерпулец по имени Майк Барретт связался с лондонским литературным агентом, утверждая, что нашел дневники Джека Потрошителя.
Дневники длиной более 90 000 слов были приписаны человеку, которого раньше никто не подозревал, - Джеймсу Мейбрику.
По общему мнению, в то время дневники были подделкой. Тесты бумаги и чернил оказались неубедительными. А поведение человека, обнаружившего дневники, вызвало наибольшие сомнения в их подлинности.
Майк Барретт неясно рассказал об обнаружении дневников и дважды признал их подделкой, после чего отказался от своих заявлений.
Джеймс Мейбрик казался маловероятным кандидатом на роль Джека-потрошителя, пока в 2017 году детективная работа не позволила обнаружить еще одну важную информацию.
Писатель Роберт Смит обнаружил, что трое знакомых Майкла Барретта работали в Battlecrease House в то время, когда он связался с литературным агентом. Роберт Смит утверждает, что эти трое мужчин, электрики, подняли половицы в старой спальне Джеймса Мейбрика, чтобы проложить кабели. Под половицами они обнаружили спрятанные дневники.
На сегодняшний день так и неясно, являются ли дневники подлинными...
Следователь нервно
постукивал пальцами по столу. Педагоги
делали вид что смотрят в тетради и
классные журналы, лежащие перед ними,
однако время от времени поднимали
головы, вопросительно переглядываясь
друг с другом. Наконец в коридоре,
протянувшемся
прямо за одной из длинных
стен учительской
комнаты, послышались звуки шагов
множества ног. Звонко и часто цокали
каблучки, очевидно директорских туфель,
но они тонули в резком
и твердом клацании — тут ошибиться
невозможно, издаваемыми форменными
милицейскими ботинками. Все
присутствующие в учительской комнате
как один подняли
головы и воззрились
на источник звука поворачивая
головы вслед за ним,
как будто могли видеть сквозь стены.
Дверь в учительскую
распахнулась, внутрь
быстро зашла
директриса, тут же остановилась и сделала
рукой приглашающий жест, как будто
хотела сказать дескать заходите гости
дорогие. И гости эти конечно зашли,
уверенно, по хозяйски и со строгими
лицами. Милицейские товарищи очевидно
посчитали, что объекты задержания
находятся прямо в этом помещении а
потому настроены были решительно.
Следователь не дал им теряться в догадках,
кого из присутствующих милых и
интеллигентных женщин разных возрастов
понадобилось «винтить». Он подошел к
прибывшим сотрудникам и быстро пожал
всем руки. Они же, здороваясь в ответ,
быстро козыряли. Все
друг друга конечно знали, как минимум
в лицо, город ведь небольшой и за многие
годы службы приходилось не раз пересекаться
при случае то там то сям.
«Проводите!»
- это следователь сказал предельно
деловым тоном директору, стоящей на
полюбившемся ей месте у двери. «За мной,
товарищи!» - это уже милиционерам.
Директор, морально уже полностью отдавшая
себя в распоряжение товарищей из органов,
чуть было сама не козырнула в ответ, но
похоже вовремя сдержалась. Она молча
повернулась и буквально помчалась
сначала по коридору а потом по ступенькам
лестницы в направлении
интересующего
следователя кабинета.
Советским правоохранителям ничего не
оставалось как припустить вслед за ней
чтобы не отстать.
Невиданная
процессия, летящая чуть ли не со скоростью
поезда по школьным коридорам, привлекла
внимание немалого количества учеников,
почему то болтающихся по школе во время
уроков. Директриса, возглавляющая
мчащийся
на всех парах отряд, не забывала впрочем
о своем педагогическом амплуа, а потому
завидев одиночек или целые группки
малолетних оболтусов, успевала строить
им грозные гримасы, что-то
шипеть и грозить
пальцем а то и целым кулаком, ничуть не
стесняясь милиции. Впрочем,
никакого
эффекта её психологические эскапады в
адрес учеников не имели — пораженные
зрелищем, они только
застывали на
месте раскрыв рты а про себя похоже,
клялись раз и навсегда, делать домашнее
задание и хорошо вести себя на уроках,
иначе и за ними вот так же милиция придет!
Ну а зачем же она тут тогда? Конечно за
этим! Это точно за двоечником и хулиганом
Колькой из шестого «А» идут! Ну а за кем
еще?
Однако
с безобразником
Колькой ребятки
не угадали. В тот самый момент, когда
прозвенел звонок, возвещающий о конце
очередного урока, процессия остановилась
у дверей кабинета математики, где сейчас
занимались десятиклассники. Все
малолетки,
находящиеся в рекреации перед кабинетами,
раскрыли глаза пошире, чтобы как можно
лучше все видеть. Еще бы, милиция то с
директрисой к старшакам похоже пожаловали.
Ага! Допрыгались! И поделом им! А то
пинаются на переменах, сумками своими
могут грохнуть по чем не попадя, из
туалетов младших прогоняют когда сами
туда компанией покурить втихушку
забурятся. Вот щас их всех милиция в
тюрьму увезет, будут знать! Счастью
школяров не было предела, некоторые аж
подпрыгивали от нетерпения.
Директор, хотя
как уже было сказано, самоподчинилась
представителям государственных органов,
но своего
наработанного
годами профессионализма совсем не
утратила. Остановившись перед дверью
в кабинет и услышав прозвеневший тут
же звонок, она быстро сообразила как ей
лучше
поступить. Протянув одну руку с
отогнутой вверх ладонью и пальцами по
направлению
к сопровождающим
её мужчинам,
она недвусмысленно дала понять, что они
должны остановиться и не двигаться без
команды. Те, уловив решительность в
жесте главной школьной начальницы, не
сговариваясь подчинились и встали как
вкопанные. Директор же, убедившись что
первая её команда в точности выполнена,
другой рукой взялась за ручку двери
кабинета, сквозь которую уже слышался
звук множества сдвигаемых с места
школьных стульев, веселые разговоры и
смешки.
Открыв на
себя дверь,
она не стала
сразу двигаться вперед. Вместо этого
она несколько секунд молча и строго
смотрела на группу школьников, уже было
собиравшихся распахнуть эту саму дверь
изнутри кабинета мощным толком, а то и
пинком, тем самым который
уже раз выполнив
великую миссию освобождения
пути
к свободе своим одноклассникам и
одноклассницам, уже собравшимися за
спинами лидеров. Милиционеры
и командовавший ими следователь услышали,
как веселый гомон учеников в эти несколько
секунд стих, сменившись недоуменным
молчанием.
Директор выждала
положенную паузу а затем спокойным,
деловым, не вызывающим никаких подозрений
голосом, попросила всех учеников снова
занять свои места, так как ей необходимо
сделать объявление. И
только после того, как ученики развернулись
и пошли
по проходам к
своим партам,
она сама вошла в класс и снова, уже по
выработавшейся сегодня традиции, встала
прямо возле оставшейся
открытой двери,
словно хотела видеть одновременно и
кабинет и коридор. Никакого удивления
у школьников такое поведение не вызвало.
Понятно
же что она, по своей неистребимо
директорской
привычке, желает контролировать все
доступное пространство вокруг.
Ученики, уже
вернувшиеся на свои места за партами,
снова загалдели.
Им самим
стало интересно, чего это такого
опять удумала
школьная администрация. Может субботник
какой намечается. Дак это в
принципе неплохо!
Можно
будет и по двести портвешка намахнуть,
после того как сухую траву граблями
поелозишь туда — сюда да в кучки скидаешь.
Лишь бы дождика не было. Или
общегородскую школьную дискотеку опять
задумали. Дак это вообще здорово! Девчонки
и пацаны с других школ придут, ну или мы
к ним придем. Весело будет! Ну и опять
же про двести а то и больше в этом случае
портвешка не забываем. Правда перед
такой дискотекой в этот день обязательно
отчетный пионерско-комсомольский
концерт положен,
на котором не
только зрителем в обязаловку придется
сидеть но и того гляди в участники
припрягут,
кому не повезет.
Без этого
никак! Нельзя же советской молодежи
просто так вот, за здорово живешь,
веселиться. Не-е-е-е-т! Сначала
нужно пройти правильную идеологическую
пропитку речами и песнями про коммунизм,
про всеобщее равенство и братство, про
достижения социалистического общества
и моральные принципы молодых строителей
коммунизма. А потом, так
уж и быть пляшите,
юноши и девушки, теснее сплочайте ряды.
Примерно в этом
русле текли мысли десятиклассников
с интересом
смотревших на директора школы.
Учитель математики, в
чьем кабинете до
сего момента проходил
урок, тоже
сидел за своим столом и посматривал то
на начальницу
то на
класс, периодически делая жесты,
призывающие учеников успокоится и
перестать шушукаться.
Ни он сам со своего места, ни другие
ученики, даже те из них, что некоторое
время назад
были у самой
двери, не видели правоохранительного
отряда, предусмотрительно остановленного
директором на
некотором расстоянии. Директор
же, все так же не
отходя от двери,
дождалась общего внимания к себе и
тишины в классе, вдруг сделала приглашающий
жест и школьники увидели как в класс
быстрым шагом вошли пятеро мужчин.
Шедший первым был
одет в короткий плащ, темно-серый костюм
с галстуком и имел при себе портфель а
потому мог сойти за кого угодно, за любое
лицо, которому по роду деятельности
нужно выглядеть представительно и
официально, так
что никаких особых
эмоций у
учеников не вызвал.
Зато профессиональная принадлежность
остальных четырех мужчин, зашедших
вслед за ним, не вызывала сомнений ни у
кого. Форменную одежду советской милиции
все советские
дети знали как родную с малых лет, не
смотря на то что совсем не часто видели
её на улицах.
Сначала
из стихов про
Дядю Степу, потом из букваря, потом из
очень полезных занятий по правилам
дорожного движения в младшей школе а
также из множества кинофильмов и
телепередач.
А на этих еще
были надеты портупеи и на ремнях висели
кобуры с пистолетами, краешки рукояток
которых, покрытые коричневыми рифлеными
пластиковыми накладками и прикрепленные
длинными свисающими ремешками к этим
самым кобурам, были прекрасно видны
сидевшим на первых партах. И
еще какие то закрытые сумочки
непонятного
назначения на этих самых ремнях висели.
Появление столь
серьезной группы сначала повергло
школьников в
состояние неимоверного удивления. Но
тут же все догадались — ага, понятно,
щас опять будет лекция о профилактике
подростковых правонарушений, комсомольской
бдительности, недопустимости пьянства
и табакокурения среди пионеров и
комсомольцев и прочее в
том же духе.
Знаем, проходили уже. Только в прошлый
раз, пару лет назад, им обо всем об этом
агитировала милая девушка, служащая в
детской комнате милиции, как она сама
представилась. Она была, если судить по
виду, всего лет на пять — шесть
старше, у неё
было милое личико и
приятный голос.
Такая если и
скомандует тебе, дескать а ну ка прекратить
безобразия, то не только не испугаешься,
а неудержимо захочется поцеловать её,
ну или хотя бы до дома проводить. А
уж как она время от времени сбивалась,
запиналась и от того безудержно краснела
— любо дорого было смотреть. И форма у
нее была простая — юбка,
китель с погонами без звездочек и пилотка
на голове. Оружием
при ней можно было признать разве что
черную папку
из кожзама и
каблучки туфелек с железными подбойками,
которыми она громко цокала по полу.
Никакого
пистолета у неё и
близко не было.
Школьники
снова перешли в режим повышенного
интереса, сосредоточив все свое внимание
уже на стоящих рядком перед доской
милиционерах.
И только два
человека в классе сейчас покрывались
потом и буквально стучали зубами от
появившегося вдруг чувства озноба.
Константин и Сергей всем своим нутром
чувствовали, что пришли эти строгие и
вооруженные товарищи по их души. Не
бывает таких совпадений! Не бывает! Они
сидели за разными партами и на разных
рядах. Каждому из них безумно хотелось
оглянуться на товарища, встретится с
ним взглядом, получить друг от друга
хоть какую то моральную поддержку. Но
каждый из них боялся не то что голову
повернуть, но
и просто скосить глаза в сторону
подельника, тем самым выдав себя. От
нервного напряжения в голове у каждого
из них что-то пульсировало, перед глазами
плыли полупрозрачные радужные пятна а
уши как будто заложило. Разум инстинктивно
пытался погасить реакцию нервной
системы, производя
успокаивающие мысли. А может действительно
пронесет! Может не за ними это! Может
действительно лекция или в добровольную
дружину вербовать пришли?! Совпало
просто так и все! Но тут же, от пришедшей
догадки, очередная волна противного
озноба
разлилась по всему телу а во рту мгновенно
пересохло. Ванька! Он же в школу сегодня
не пришел! Значит взяли его уже! А он их
сдал! Вот сука!
Тем
временем мужчина в штатском заговорил
сухим и твердым голосом, не оставлявшим
сомнений в его серьезности. Он поднял
свое красное с золотым гербом удостоверение,
чтобы видели все присутствующие, сообщил
свою должность, место службы а также
фамилию, имя и отчество. Так же, как ранее
в учительской комнате, он потребовал
от всех присутствующих оставаться на
своих местах и не предпринимать никаких
действий без его разрешения. Затем он
раскрыл свою, папку глянул туда и заявил,
что те, чьи имена и фамилии он сейчас
назовет, должны встать но при этом
оставаться на своих местах, по прежнему
не предпринимать никаких действий и
ждать когда к ним подойдут сотрудники
милиции. Все данные интересующих его
школьников он еще раньше выписал из
личных дел, хранившихся в кабинете
директора. Реакция всех учеников на
эти слова была
полностью аналогична реакции педагогов
в учительской комнате. Если до этого
момента они испытывали просто крайнюю
степень удивления смешанную с интересом,
то теперь все испуганно
замерли от
осознания чрезвычайной серьезности
происходящих
событий.
Сергей
Н…ов, прошу вас встать и оставаться на
месте! Все головы учеников медленно
повернулись к тому, чье имя назвали.
Сергей, не отрывая своего взгляда от
лица следователя, помедлил несколько
секунд, затем медленно и неуверенно
поднялся. Двое из милиционеров сразу
же направились к нему. Подойдя, один из
них аккуратно но твердо взял школьника
за плечо и выдвинул в проход между
партами. Второй из подошедших милиционеров
при этом оказался за спиной у подростка,
контролируя его со
спины. А вдруг
у него ножик за ремень сзади заложен?
То-то же, понимать надо! Тот милиционер,
что стоял перед Сергеем, обыскал
его — тщательно прощупал руки под
рукавами пиджака, корпус, область ремня,
левую и правую ноги под штанинами. Ничего
подозрительного нащупать не удалось.
Тогда он, чуть
повернув голову к его соседке по парте,
потребовал чтобы она встала и пересела
к другим школьникам. Девушка же, по
видимому испытывающая
сильнейший
шок и от происходящего и
от нескольких десятков глаз, направленных
сейчас на неё,
казалось не слышала этой
команды. Он
сидела совершенно неподвижно, её
глаза смотрели
в одну точку
перед собой. Тогда милиционер слегка
наклонился к ней и
тронул её за
предплечье. Девушка вдруг очнулась и
посмотрела на него. Пересядьте — новая
просьба прозвучала более мягко, не таким
официальным тоном.
Она закивала
а затем вдруг резко встала
и вместо того, чтобы попросить соседок
поделится с ней стулом, отбежала за
задние парты к подоконнику, где
остановилась и закрыла рот обеими
ладошками, неотрывно глядя на Сергея.
Из глаз у неё
текли слезы.
Константин
А...ев, прошу
вас встать и оставаться на месте! И
снова все головы учеников, в едином
синхронном движении, развернулись уже
в сторону Константина. Он так же медленно
встал, когда
к нему уже
подходила
другая пара
милиционеров.
Дальше повторилось все тоже самое — и
взятие в клещи с двух сторон, и последующий
обыск и
настоятельная
просьба
к соседке по парте освободить место.
Она
тоже не стала ни к кому подсаживаться
а выглядя
на удивление
спокойной,
прошла к уже
стоящей у окна девушке и встала рядом
с ней, сразу полуобняв за плечи
одноклассницу, еле сдерживающую рыдания.
Следователь,
убедившись что оба подозреваемых
обысканы и находятся под контролем
милиционеров, приступил к стандартной
процедуре, для чего подошел сначала к
одному затем к другому. И там и там
происходила одна и та-же история. Он
представлялся, показывал удостоверение
и сообщал задержанному о том что данный
гражданин задержан по подозрению в
совершении такого то преступления. В
связи с чем опять же этот самый гражданин
будет доставлен в городской отдел
внутренних дел. Его родители или опекуны
или иные законные представители будут
уведомлены о факте и причине задержания,
а также о месте содержания под стражей
в установленном законом порядке. Затем
поинтересовался, есть ли в школьных
сумках холодное или огнестрельное
оружие, боеприпасы, горючие или химически
активные жидкости. А может деньги или
ценные вещи? Получив отрицательный
ответ, предлагал добровольно
показать
содержимое сумок. Удовлетворившись
осмотром, подзывал
директрису и по быстрому составлял
акт о передаче ей
сумки
школьника
на ответственное хранение.
Для
следователя очень важен был этап
демонстрации учениками содержимого
своих школьных сумок. Нет, он вовсе не
надеялся увидеть внутри что-то интересное
для себя или незаконное. Он был уверен,
что в этих
сумках нет
ничего кроме тетрадок, учебников ну
еще любовных
записок может быть. Ему было важно хорошо
разглядеть
руки задержанных, а точнее говоря
кисти их рук.
И как раз
тут он увидел именно то, что надеялся
увидеть. Заметно
припухшие у основания пальцы, припухшие
костяшки и
заметные припухлости на наружных
сторонах
кистей. Причем
у обоих. И он
точно знал, что в боксерской секции,
когда на руках у
спортсменов надеты большие
и мягкие боксерские перчатки, таких
повреждений не получить. Кулаки опухают
только если лупишь ими по чему нибудь
твердому, например по голове другого
человека ну
или по гаражной
двери попадаешь
время от
времени.
Кроме
того, само за
себя говорило поведение
задержанных подростков, их пассивность,
подавленность,
их глаза наконец
— он немало за свою службу повидал таких
глаз, трусливо бегающих, не желающих
смотреть тебе в лицо. Если бы на месте
любого из них был бы действительно не
знающий за
собой вины
современный подросток, то он бы сейчас
обязательно стал шумно возмущаться,
кричать, спорить, просить учителей
помочь ему. Но эти нет. Они знают за собой
вину, они сейчас обескуражены тем что
их быстро нашли, они подавлены и от
неопытности в таких делах даже не
догадываются имитировать праведное
возмущение, как
поступают обычно опытные урки.
Вот наконец, под
неотрывными взглядами почти тридцати
одноклассников, все положенные
формальности процесса были выполнены,
на школьников надели наручники, оставив
руки перед собой, затем повели. Следователь,
как и положено главному, шел
впереди. За
ним шли задержанные, причем каждого с
обоих сторон сопровождало
по милиционеру, твердо держащих их за
плечи. Директриса же в этой процессии
не пожелала принимать участия, но не
только потому
что в ней уже не было необходимости —
дорогу из школы милиция и сама найдет.
Нет, за сегодняшний день она просто
напросто исчерпала весь запас имевшихся
у неё душевных сил. Как только учеников
с надетыми на них наручниками провели
мимо, она постояла еще секунду-другую
а затем медленно сползла вниз по стене,
возле которой стояла. Усевшись прямо
на пол, подтянув колени к себе, она
закрыла лицо руками и её тело затряслось
от рыданий.
Следователь же,
как только вывел возглавляемую
им процессию
из дверей кабинета в большую школьную
рекреацию чуть не выругался с досады
вслух, причем
самыми неприличными словами, которые
только мог знать профессиональный
советский юрист.
Он отчетливо
понял что достаточно длинный путь до
выхода из школы это будет, цензурно
выражаясь, тот еще путь, ну вы поняли.
Как назло, сейчас как раз была большая
перемена и слух о том, что отряд милиции
пришел арестовывать всех десятиклассников
за то что курили в туалете, с легкой руки
видевших этот самый отряд учеников
младших классов разлетелся по всей
школе чуть ли не со скоростью звука.
Конвой
шел сквозь плотную стену советских
школьников, глядевших на участников
процессии кто с испугом, кто с восторгом
а кто просто открыв рот и тараща глаза
от удивления. Среди школьников были и
учителя — те смотрели или с крайним
удивлением или со страхом. Хорошего тут
было лишь то, что вся школьная братия
разумно держалась на расстоянии, так
что у конвоя был своеобразный фарватер
шириной метров пять, проложенный в море
синей школьной формы и красных пионерских
галстуков.
Впрочем когда
подошли к лестничному пролету, возникла
заминка. Вся лестница наглухо была
забита теми, кто не успел, образно
выражаясь, занять места в
первых рядах возле
сцены. Следователь остановил конвой,
оглянулся назад, ища глазами директрису,
ставшую сегодня его верной соратницей
и чуть ли не правой рукой. Не найдя её,
он тем не менее
быстро и
решительно, без всяких церемоний
вежливости, указал пальцем на двух
учительниц, стоящих неподалеку в толпе
учеников
младших классов,
и затем так же, без всякой вежливости,
характерным сгибанием пальца поманил
их к себе. Повторять не пришлось,
учительницы, быстро но
профессионально аккуратно стали
пробираться
через ораву школьников.
Вверенные им
школьники
начальных
классов смотрели
на них с самыми разными мыслями.
Одни, в основном
девчонки,
смотрели на любимых учительниц с жалостью
и готовы были заплакать, решив что злой
дядька в костюме, который очевидно
руководил милиционерами, почему
то решил
забрать обеих женщин с собой, что им
сейчас тоже наденут наручники и поведут,
таких несчастных, неизвестно куда.
Другие же, в
основном конечно пацаны, наоборот,
решили что милицейский командир решил
позвать смелых
учительниц на
помощь, что
сейчас им даже пистолеты дадут
и они будут
помогать советской милиции ловить
хулиганов. Интересно, а они пистолеты
потом на уроки с собой принесут? А
если попросить, дадут их позырить? А
может
и стрельнуть разок дадут, если очень —
очень попросить?
Когда обе
учительницы
наконец подошли
к следователю,
тот
поспешил извинится за столь экстравагантное
приглашение и немедленно
дал им
задание - как
можно быстрее расчистить
лестничный
пролет вплоть до первого этажа. Новые
помощницы оказались на редкость
эффективными в обращении с множеством
детей. Действуя строго
и решительно
они буквально волной погнали перед
собой школяров
вниз по ступенькам лестниц, умудряясь
при этом следить за тем, чтобы никто из
них
не упал и не расшиб себе лоб или не был
затоптанным. Спускаясь
до очередного этажа, они запихивали
часть учеников в проем дверей этого
самого этажа
а затем громко выкрикивали одни им
известные имена и отчества других
педагогов, кабинеты которых находились
на этом этаже. Услышав ответ и считая,
что милицейский товарищ наделил их
какой — никакой властью, буквально
приказывали откликнувшимся встать в
проходе и не выпускать ни одного школьника
на лестницу, пока все не закончится.
Молодые учительницы
управились в несколько минут, расчистив
весь лестничный пролет до первого этажа.
Конвой двинулся
дальше, вниз по лестницам, затем прошел
по длинному
переходу вдоль школьных раздевалок и
наконец миновал главный вестибюль.
Когда проходили этот самый вестибюль,
следователя даже
позабавило
присутствие среди школьников целого
отряда тетушек, одетых в белые халаты
и белые фартуки. Ну
еще бы, доблестные работники школьной
столовой никак не могли пропустить
такое событие. Тем более что заполнившаяся
было детьми,
как и положено на большой перемене,
столовая вдруг быстро опустела, оставив
их пребывать в недоумении ровно до тех
пор, пока один из пойманных на ходу
школьников не просветил их о неожиданно
наметившемся культурно — зрелищном
мероприятии.
Наконец
все вышли на свежий воздух. Патрульный
УАЗик стоял прямо возле крыльца,
развернувшись к нему кормой в которой
находилась дверь в маленькую камеру
для перевозимых задержанных. Этих самых
задержанных, которые вели себя очень
тихо и послушно, смотрели
только себе под ноги, аккуратно
усадили на положенные места и закрыли
за ними дверцу с маленьким зарешеченным
оконцем. Кое
- кто из зрителей, высыпавших
в немалом количестве за ними на школьное
крыльцо, решил
что настало
самое время всплакнуть в
голос от такого
душераздирающего зрелища.
Следователь
недовольно
оглядел школьное
крыльцо и площадку перед ним, заполненные
учениками
и учителями. Хмыкнул себе
в усы, представив что начнется
в городе буквально в течении ближайших
минут. Ой что
начнется -я -я -я -я -я! Информация о
сегодняшних событиях в школе номер три
немедленно, как только они отсюда
уедут, разнесется
со скоростью сигналов
телефонных
линий и резвости
детских ног.
И по дороге
непременно
обрастет такими
домыслами, что даже представлять пока
страшно, не готов он пока
к этому морально.
Буквально все на ушах стоять будут! А
ну и пусть
стоят, раз им так хочется. А он
будет продолжать
делать свою работу, у него, как и у всякого
строителя коммунизма, планов громадье.
Точнее
говоря есть
один, но
четкий план
следственных мероприятий.
Но
кое-какие обстоятельства все же внесли
коррективы в его планы. Только хотел
разрешить милицейской группе вместе с
задержанными отбыть куда положено, как
его позвал в машину милиционер —
водитель. Когда он подошел, тот протянул
трубку рации. Докладывала группа,
направленная на квартиру третьего
подозреваемого, того самого Ивана. Как
выходило со слов командира, они уже
полчаса не могут достучаться в квартиру
из за двери которой доносятся очень
громкие звуки а во всех комнатах горит
свет, что хорошо заметно снаружи. Командир
запрашивал распоряжение что им делать
дальше — ломать дверь или вызывать на
себя пожарных, чтобы проникнуть внутрь
через окна. Ответственным квартиросъемщикам
по месту их работы на предприятия уже
отправили телефонограммы, но когда они
приедут
домой неизвестно.
Следователь, в свою очередь прокрутив
в голове разные варианты и
возможные последствия,
распорядился ничего не предпринимать,
оставаться на месте и ждать
его самоличного
прибытия.
Командир группы с явно слышимым
облегчением в голосе рявкнул «Есть!»
потом «Конец связи!».
Следователь,
немало озадаченный возникшей ситуацией,
буквально побежал к своему жигуленку,
припаркованному недалеко, прямо у ворот
школы. Стоит ли говорить, что такой
спринтерский забег солидного милицейского
дяденьки в костюме, принес
немало радости
несознательной части пионеров, которые
не пожелали проникнуться
всей тяжестью
несмываемого позора, упавшего
сегодня на всю
пионерскую
дружину и всех
комсомольцев их
любимой школы номер
три.
Квартира.
По прибытии на
адрес квартиры, где проживал третий
подозреваемый, многоопытный следователь
подумал о том,
что как бы сюда бригаду психиатров не
пришлось вызывать. Возле нужного подъезда
стоял милицейский УАЗик, стопроцентный
брат близнец того, что был возле школы.
А вокруг него, таращась то на дверь
подъезда то на окна квартиры, откуда
доносилась
хорошо слышимая даже
здесь музыка,
стоял почти
весь списочный
состав местных пенсионеров. Дорогу
в подъезд сквозь частокол пожилых людей
ему проложил милиционер — водитель,
заметивший начальство и зычно гаркнувший
«Пропустите товарищи!».
Поднявшись на
нужный этаж и оказавшись перед нужной
дверью, следователь только укрепился
в мысли о психиатричке. И очень ему не
хотелось такого поворота событий, ведь
подозреваемых нужно допрашивать и
изобличать, а психические эскулапы,
стоит их сюда впутать, могут упечь в
свои хоромы на
обследование минимум
на две недели. А столько времени у
следствия нет — в этом деле либо по
горячим следам либо никак.
Из за двери квартиры
действительно
доносились очень громкие звуки и было
понятно, что состоят они из звуков какой
то телепередачи накладывающихся на
звуки концерта из радиоприемника. Он
решил сам, для очистки совести, достучатся
до предположительно находящегося в
квартире школьника. Забарабанив кулаком
в дверь, он в перерывах между сериями
ударов зычно кричал «Ваня! Открой! Это
я, твой папа!». Его расчет был на то, что
находящийся, опять же предположительно,
в квартире подросток, на фоне всей этой
звуковой какофонии обманется, примет
его голос за голос отца и откроет дверь.
Очередной раз
постучав в дверь и прокричав в неё
заявление о
своем мнимом отцовстве,
следователь вдруг почувствовал, как
кто-то дергает
его за рукав. Он возмущенно оглянулся,
но стоящий прямо за ним милиционер
показал рукой на лестницу. Там, не доходя
несколько ступенек до площадки, стояла
женщина средних лет, прижимающая руки
к груди и глядящая на следователя очень
удивленными и одновременно
испуганными глазами. Как тут же выяснилось,
это была мама Ивана. Её
повезли
домой
на служебной машине организации где
она работала, как
только получили телефонограмму из
милиции.
Следователь решил
что хватит с него на сегодня
светских
церемоний и
буквально приказал женщине открыть
квартиру. Она, ошарашенная всем
происходящим, ничего толком не понимая,
но в силу материнского инстинкта
беспокоящаяся о своем сыне, немедленно
подчинилась и все буквально ввалились
в небольшую прихожую. Мать сначала
побежала в комнату сына но очевидно
никого там не нашла. После она метнулась
в большую комнату и оттуда раздался её
вскрик «Ваня!». Следователь заподозрил
недоброе и быстро прошел туда же. Однако
ничего страшного, как оказалось, не
случилось. Войдя в комнату он увидел
как в кресле, приставленному
почти вплотную к орущему
во всю мощь своего динамика телевизору,
сидит молодой человек и удивленно
смотрит на неожиданно возникшую в
квартире мать и незнакомых людей в
милицейской форме. Поразглядывав
их несколько секунд, подросток
спокойно протянул руку к телеприемнику
и выключил его. Затем
умолк и радиоприемник, располагавшийся
на кухне, очевидно один из милиционеров
догадался
выключить его.
Следователь, уже
который раз за сегодня, официально
представился,
показал
Ивану и его матери свое служебное
удостоверение. Затем уже персонально
Ивану сообщил о том, что сейчас он будет
задержан на основании того то как
подозреваемый в совершении преступления
такого
то и затем доставлен в местный отдел
МВД для содержания
под стражей и дальнейших
процессуальных
действий.
Повернувшись
к матери Ивана сообщил ей о том что она
имеет право ходатайствовать о разрешении
для участия в этих самых действиях как
законный представитель несовершеннолетнего.
Иван вдруг
встал с кресла,
спокойно посмотрел следователю прямо
в глаза и заявил, что он ни в чем не
виноват, но раз гражданин милиционер
считает иначе,
то спорить он
не будет и пусть
его арестовывают, после
чего вытянул
вперед руки. Кисти
его рук имели те же характерные
особенности, что и кисти рук его товарищей,
задержанных в школе.
Следователь отошел
в сторону и коротко кивнул старшему из
милиционеров. Тот в свою очередь подошел,
ловко застегнул
наручники и учитывая тот факт, что
подросток уже
был одет по
уличному, даже кеды на ногах имелись,
сразу повел его к выходу.
Мать
Ивана бессильно
опустилась в
кресло, где только что сидел её сын и
заплакала. Все таки материнское чутье
её не подвело вчера.
Выйдя наконец из
затхлого и мрачного подъезда панельки
на свежий воздух, следователь с огромным
удовольствием посмотрел
на чистое голубое небо, на безмятежно
плывшее по нему яркое, по осеннему чуть
красноватое солнце. И тут же волевым
усилием вернул свои мысли
в рабочее
русло. Ему
нужно как можно быстрее и во всех
подробностях поставить
в известность начальника следственного
отдела обо
всех деталях
произошедших
сегодня событий.
Шутка ли сказать — у всех на глазах,
средь бела дня советская милиция
арестовала трех советских школьников.
Все в маленьком городке Лир-сюр-Ис были поражены, когда стало известно о кончине месье Матиаса.
Ему ведь едва исполнилось сорок пять лет, и он был крепким и здоровым мужчиной. Примерно за три года до своей странной кончины он женился на молодой 20-летней девушке Анне Пейдефер, племяннице сборщика налогов, которую любил до безумия.
Конечно, после смерти мистеру Матиасу приписывали, что при жизни он был обладателем всех добродетелей.
Нелегко пришлось бы тому, кто осмелился бы сказать о нем, что он был ростовщиком или скрягой, как называли его при жизни.
Никому не пришло бы в голову заново опубликовать рассказ о его браке, который, несомненно, сделал ему честь, и который заставил бы вспомнить, как все боялись этого высокого, хитрого, скупого и богатого человека, который, как полагали люди, проводил свободные минуты за приготовлением ядов, с помощью которых он ставил опыты на собаках. Сейчас не время говорить об этом. Он был мертв. Мир его праху.
В конце концов, если подумать, было ли в этой смерти что-то такое уж необычное?
Очевидно, что месье Матиас предчувствовал ее приближение, ведь не он ли незадолго до этого послал в Париж за рабочими, чтобы возвести на кладбище часовню, которая в тот момент ожидала его останков? Кроме того, было замечено, что в последнее время он бродит по дому, словно опасаясь таинственных грабителей. Он уединился с женой и на несколько недель закрылся в своей лаборатории, дымоход которой, казалось, пылал каждую ночь. По словам доктора Лабарра, все это было предвестниками проблем с мозгом, и он решил, что смерть наступила от апоплексии.
Похороны господина Матиаса были великолепными. Треть населения города последовала за его останками к могильному двору, и можно даже сказать, что некоторые плакали, пока дубовый гроб опускали в склеп.
Скорбящие возвращались с похорон, гадая, что будет делать вдова.
Правда заключается в том, что мистер Матиас не был мертв.
Через два часа после церемонии любой, кто мог бы оказаться в склепе, где покоился гроб, подтвердил бы истинность этого утверждения. Раздались два резких щелчка, похожих на щелканье пружины, и гроб открылся, как шкаф. Месье Матиас сел и потянулся. Через решетку в потолке пробивался свет. Мужчина встал, медленно потирая слегка затекшие колени.
В целом он чувствовал себя комфортно, вполне комфортно. Доза наркотика, которую он тщательно отмерил, прежде чем принять, возымела желаемый эффект. Люди считали его мертвым и похороненным, тем лучше.
Уже давно месье Матиас занимался приготовлениями. Сейф был оборудован с особой тщательностью. В нем лежали подходящая одежда, еда и несколько бутылок хорошего вина. Поскольку ничто так не возбуждает аппетит, как похороны, пусть даже собственные, господин Матиас удобно расположился на гробу и выпил за удачу в будущем.
Самое время рассказать, почему по собственной воле мистер Матиас оказался в этот момент ниже поверхности земли.
Как обычно, в дело вмешалась женщина.
Не поддавшись женским чарам до сорока лет, мистер Матиас, в прошлом аптекарь, сделавший состояние на таблетках от спазмов, влюбился в красотку Анну Пейдефер, племянницу сборщика налогов в Лир-сюр-Ис.
Он грубо сделал предложение девушке, которая столь же грубо отказалась стать миссис Матиас, в результате чего он влюбился как дурак (прошу прощения, я должна сказать, как мужчина сорока лет, который позволяет себе влюбиться).
Не будучи слишком честным человеком, он сплел такую тонкую паутину вокруг сборщика налогов, что меньше чем через год, зная, что правительственные деньги подсчитываются неправильно, несчастный клерк всерьез задумался о целесообразности самоубийства. Именно в этот момент появился мистер Матиас в образе спасителя и выдвинул свои условия.
Племянница принесла себя в жертву, чтобы спасти дядю, хотя и была давно влюблена в молодого человека из соседнего города.
Как печальная жертва... Анна стала мадам Матиас.
Вскоре девушка ощутила на себе все последствия катастрофы. Мистер Матиас (и, возможно, он не сильно ошибался) был убежден, что жена его ненавидит. От этого убеждения до веры в то, что она его обманывает, был всего один шаг. Вечно терзаемый этим подозрением, он стал маньяком.
Он не позволял жене выходить за порог, и не разрешал никому навещать ее. И все же мистер Матиас воображал, что причина, по которой он не уличил жену в проступке, кроется в его неловкости, и мысленно считал себя ослом.
Именно тогда его осенила блестящая идея. Он притворится, что отправляется в путешествие, не в Версаль или Гавр, а в долгое, долгое путешествие в загробный мир, из которого ему будет очень трудно вернуться.
А потом, как-нибудь ночью, он вернется живым, как всегда, к великому смятению виновной.
Он дал себе три дня времени, и, думая обо всем этом, был вполне доволен собой, удобно устроившись в гробу.
Третий день подходил к концу, и мистер Матиас начал проявлять нетерпение. Он ждал, когда кладбищенские часы пробьют одиннадцать - час, который он выбрал для начала работы.
Все его планы были хорошо продуманы. Стена кладбища ограничивала его владения. У него был полный комплект черной одежды, в которой он мог бы предстать в образе призрачного аптекаря. На кладбище он наденет свой саван, чтобы соответствовать преобладающему цвету местности. Перебравшись через стену, он прямиком направится в дом своей жены. И тогда начнется веселье!
Мистер Матиас оделся и, когда все было в порядке, опрокинул мраморную плиту, закрывающую склеп, поднялся наверх, открыл дверь и вышел на кладбище с намотанной на руку простыней.
Как только он оказался в переулке, то развернул простыню и попытался накинуть ее на плечи. Но простыня оказалась довольно тяжелой, и попытка не удалась. Как раз в тот момент, когда он собирался повторить попытку, позади него раздался голос:
- Я помогу тебе.
Хм. Неприятный сюрприз.
Голос, обратившийся к месье Матиасу, принадлежал пономарю кладбища, старому Гримботу, странному человеку, хорошо известному во всех окрестных тавернах. Он приблизился и, глядя мистеру Матиасу прямо в лицо, воскликнул:
- Здравствуйте! Это вы, мистер Матиас? Уже!
Мистер Матиас, ничуть не смущаясь, продолжал наматывать на себя саван, надеясь, что это избавит его от некстати появившегося спутника. Однако этого не произошло. Напротив, Гримбот любезно помог ему надеть простыню и уложить ее так, чтобы складки изящно ниспадали.
- Я только что покинул свою могилу, - начал мистер Матиас, произнося слова вполголоса. - Понятно, - сказал Гримбот, прерывая его. - Похоже, вы торопитесь гораздо больше, чем остальные.
Месье Матиас не слушал его. Теперь он шел длинными шагами, на цыпочках, как привидение. Гримбот не отставал от него и продолжал
- Другим эта идея приходит в голову не так скоро. Обычно проходит месяц или два. Мистер Матиас внезапно повернулся к нему и протянул обе руки, воскликнув: "Прочь, сквернослов! Прочь! - Тише! Тише! - сказал Гримбот отеческим тоном. - Не обращайте на меня внимания - в конце концов, я полагаю, вы просто хотите проветриться, как и другие ребята.
Мистер Матиас продолжал идти вперед, не считая нужным отвечать. Вскоре он различил в темноте ворота кладбища. Будучи всегда готовым к худшему, он прихватил с собой несколько луидоров.
- Пойдемте, - сказал он, протягивая пару золотых Гримботу, - Не будем терять времени на разговоры. Позвольте мне взять ключ от ворот. - Что! Ключ? Вы хотите выйти? Забавная идея! Но, говорю, ничего подобного! - Я дам вам четыре луидора! - простонал мистер Матиас. - Прекратите, - ответил Гримбот, - а не то я стукну вас по голове. Я не возражаю против того, чтобы вы покинули свою гробницу и гуляли. Другие тоже так делают. - Другие! Какие другие? Гримбот широко развел руками, отвечая: "Ну конечно же, мертвые! - Мертвые - кто говорит с тобой о мертвых? Я жив, я все еще живу, разве ты не видишь? Это ужасная шутка, но, видите ли, я хороший парень. - Пойдемте, выпьем со мной.
Его рука, словно клещами, вцепилась в запястье мистера Матиаса. Он потащил его к небольшому зданию и заставил войти на первый этаж.
Мистер Матиас был буквально ошарашен. Закрыв дверь, Гримбот взял с полки бутылку и, наполнив два стакана, взял один из них и протянул ему, сказав:
- За вас, мистер Матиас. - Послушай меня, добрый человек, - сказал мистер Матиас. Вы хотите пошутить за мой счет. Хорошо, хорошо. Но для всего есть свое время. По причине, которая касается только меня, я позволил себя похоронить. Теперь дело огромной важности требует моего присутствия снаружи. Отпустите меня, и, уверяю вас, я хорошо вам заплачу.
Пока он говорил, Гримбот медленно обошел стол и встал спиной к двери.
- Вы хорошо говорите, - усмехнулся он. - Значит, вы живы, да? Ну, вы не первый, кто мне это говорит. Видите ли, я слышу такие странные истории. Я очень люблю своих подчиненных. Каждый вечер один или два из них без церемоний приходят выпить со мной. Вчера вечером это был нотариус. Вы знаете, кого я имею в виду - вашего соседа, Раделя, того, у которого сломана колонна. Позавчера вечером ко мне заходила мадам Клоден, очень красивая женщина, могу вам сказать. Я хороший парень. Я позволяю им гулять по ночам и болтаю с ними, но что касается того, чтобы отпускать их на улицу, за ворота, то это совсем другое дело.
Мистер Матиас начал чувствовать себя неловко. И неудивительно, ведь Гримбот говорил с идеальным спокойствием, словно понимал всю ответственность своей должности.
Он был среднего роста, плотного телосложения, с руками, как у гориллы. Глаза у него были черные и блестящие. По телу мистера Матиаса пробежала дрожь, когда его осенила мысль, что этот человек сумасшедший. Да, должно быть, так оно и есть. Он, должно быть, провидец, который верил, что его кладбище населено призраками. Он жил в фантастическом мире, порожденном мозгом пьяницы.
Мистер Матиас начал говорить, просить, умолять. Как мог он, добрый, отзывчивый, умный Гримбот, допустить такую ошибку, приняв его за мертвеца, - и разразился хохотом.
- Вот! - отрывисто сказал Гримбот, - хватит об этом! Раз уж вы не хотите вести себя разумно, вам придется вернуться обратно. - Опять? Куда? В гробницу? Никогда!
Господин Матиас смотрел на огромные руки. Охваченный ужасом, он огляделся по сторонам в поисках отверстия, через которое можно было бы сбежать. Но оно было только одно - дверь, а напротив нее стоял Гримбот! Так или иначе, он должен был пройти, чего бы это ни стоило! И он с криком бросился вперед.
Гримбот спокойно протянул вперед руку, в которую плотно впилось горло нападавшего. Мистер Матиас икнул и попытался бороться. Рука сомкнулась еще плотнее. Мистер Матиас сполз на пол, некоторое время брыкался, а затем остался неподвижным.
Гримбот, как человек, привыкший к подобным происшествиям, поднял его и, ступая с достоинством человека, сознающего свой долг, понес обратно к гробнице, где бросил его в склеп. После этого он пнул плиту на место, закрыл решетчатую дверь и продолжил свою прогулку среди гробниц, бормоча:
- Вы когда-нибудь видели подобное? Хотел выйти на улицу, а!
А что касается миссис Матиас...
Вдова вскоре смогла выйти замуж за того, кого всегда любила.
Жду Вас на моем канале в Телеграм Пуаро отдыхает! Буду рада каждому подписчику)
Довольно часто можно столкнуться с таким мнением, что труп играть просто: лег себе и лежишь. С одной стороны, да. С другой – не так уж редко я слышал от каскадеров, что «бегать, падать – это нормально, но самое сложное – лежать потом трупом».
Лично мне приходилось «умирать», а потом оставаться на площадке трупом довольно много раз. И каждый раз все по-разному происходит. Предубеждений у меня по этому поводу нет, поэтому в этом плане меня киношная смерть не напрягает.
В чем зачастую состоит задача каскадера? Надо «умереть». Иногда красиво, иногда не очень. Но после смерти ведь должен остаться труп. И ему придется потом какое-то время быть в кадре…
Пока только один раз мне повезло. Меня «взорвали», я упал, но потом вместо меня положили парнишку из актеров массовых сцен, а я пошел «умирать» в другом месте. Но лежать потом пришлось уже после второй «смерти».
Ради интереса – вот видео из сериала «След» (серия «Сбежавший труп»). Съемки проходили, когда я еще каскадером не был. Это просто игровая роль, но для примера как раз подойдет.
Что касается потенциальных сложностей, с которыми может столкнуться неудачливая «жертва»:
1. Лежать трупом придется на неудобной, холодной, мокрой, грязной, неприятной поверхности. И далеко не всегда вы можете под себя что-нибудь подложить. А моей подруге как-то пришлось несколько дублей неподвижно лежать в лесу, где ее атаковали комары. Хорошо, известный актер («муж жертвы») вмешался и попросил обработать ее репеллентом.]
2. Надо не двигаться до конца дубля, а там может быть довольно длительный диалог – например, такой, как в приведенном мной видео. И я, пока лежу, не знаю, меня снимают или актеров (согласитесь, было бы странно, если бы тело вдруг приоткрыло глаз, чтобы узнать, можно ли уже глотнуть воздуха и пошевелиться). А это значит, что надо стараться не дышать или дышать максимально незаметно (очень медленный вдох и такой же выдох). Или дышать больше животом, чтобы грудь не шевелилась (если вы в одежде, что бывает, кстати, не всегда).
Скажем, когда были съемки в морге (это игровой морг), мы сразу снимали сцены для нескольких серий. И вот передо мной снималась девушка. Я по рации слышал, как долго они не могли снять ее совершенно неподвижной: то глаз дергаться начинал, то уголки рта, то веки подрагивали и т. п.
Хорошо, что я в тот раз справился довольно четко. Меня даже режиссер похвалил: я настолько вжился в роль, что и на крупных планах не было видно, как пульсирует жилка (хотя вены у меня довольно крупные и располагаются близко к поверхности. Кстати, когда вам светят прямо в глаз фонариком (вы могли видеть недавно мой пост про сериал «Скорая помощь»), тоже непросто сдержать рефлексы.]
3. Дублей может быть много. Представьте, что каждого актера надо снять со своей точки – то есть здесь уже как минимум сколько актеров, столько и дублей, плюс еще снимают и контрольные, если что-то пошло не так. Так что это может продолжаться практически бесконечно.
4. Поза может быть очень неудобной, особенно если «убили» вас как-то жестко. Например, нога неестественно подвернута, рука куда-нибудь заброшена… Конечности начинают быстро затекать, а менять положение тела нельзя порой несколько дублей подряд. Вот как хочешь, так и терпи.
5. Нужно четко запоминать позу, в которой лежишь. Да, тебя могут потом подправить, посмотрев записи на плейбэке, но в целом лучше и самому не ошибаться (если вы, конечно, не хотите стать потом героем роликов про киноляпы).
6. Вот пример из видео: я лежу под простыней, её с меня резко снимают. Что в таких случаях происходит с глазами, когда после практически полной темноты в них даже через закрытые веки попадает очень яркий свет? Да, глаза или веки могут дернуться, а этого допускать нельзя.
7. Еще хуже, что, когда задерживаешь дыхание, начинает более явно пульсировать вена на шее. Ну про это я уже немного говорил.
8. А если еще и с открытыми глазами сидеть привязанным к стулу, а тебя исследуют, вот уж заморочка…
9. И ведь пока ты лежишь, вокруг могут носиться люди, перепрыгивать через тебя, падать рядом, что-то ронять. Так, во время съемок фильма «Аванпост» я валялся на полу, а на меня набегала толпа, кто-то перепрыгивал, кто-то быстро пробегал мимо меня (причем в основном это были актеры массовых сцен, не имеющих большого опыта в кино). Скажу я вам, это было очень неприятно. Изначально я постарался улечься так, чтобы на руки не могли наступить, да и чтобы голову если и задели, то с минимально возможным уроном. Хорошо, что все обошлось. Но знавал я случаи, когда людям руки отдавливали во время дублей.
10. А еще могут быть взрывы. И приходится лежать, не двигаясь, в то время, когда на тебя сверху сыплется земля. Хорошо, если еще повезло лежать лицом вниз в это время. А мне, например, во время съемок «Ивана Денисовича» пришлось лежать лицом вверх. Да и во время самого «бабаха» надо не дергаться.
Фото как раз из "Следа".
Мне кажется, сказанного вполне достаточно, чтобы доказать: отыгрывать роль трупа – это далеко не всегда сплошной отдых.
Пусть смерть будет только киношной. Всем хорошего настроения!
В продолжение поста о том, Трудно ли играть трупов?, я решил отдельно рассказать об одном случае.
Параллельно со «Следом» какое-то время снимался его аналог – «Свидетели». Там даже группы одни и те же работали, отчего иногда на площадке случались забавные моменты, когда начинали искать чемоданчик «ФЭС» из другого сериала. Но я сейчас не о самом сериале, а том, как у меня там получилось «засветиться» в роли эксгумированной старушки.
Итак, съемка получилась весьма интересной и необычной, но по итогу, когда я посмотрел, что получилось, оказалось, что «бабку» эту старались показывать только издали. Разве что вначале она была близко, но в расфокусе.
Весь эпизод я решил здесь выложить полностью, чтобы на его примере пояснить отдельные моменты. Итак, это «Свидетели 2. Золотая рыбка». Съемка состоялась еще в 2017 году.
Пойду по порядку. Съемки проходили в павильонном «морге». Я приехал и сразу же отправился на грим, о сложности которого меня предупреждали.
Гримеры обрадовались моему приходу и сразу попросили раздеться. Конечно, здорово, когда такие приятные женщины просят тебя раздеться, но они не пояснили, до каких пределов.
В общем, разделся до трусов, посадили в кресло, и только потом выяснилось, что гримировать будут только лицо и туловище (без конечностей). Впрочем, в любом случае джинсы могли бы случайно уделать какой-нибудь краской, так что все шло по плану.
А вот дальше меня обрабатывали в четыре руки. К сожалению, теперь воспоминания немного померкли, осталось больше общих впечатлений.
На меня наносили довольно жидкий, если не ошибаюсь, латекс или что-то вроде него, который постепенно на мне застывал. Когда его размазывали, старались сделать «кожу» дряблой – она уже начала разлагаться, извините за подробности. Ведь гримировали меня в семидесятилетнюю умершую бабушку, которую эксгумировали. Это заняло довольно много времени (не эксгумация, а нанесение грима).
Параллельно работали и над лицом. Был налеплен нос, еще добавили латекса на само лицо, заклеили один глаз и только потом уже все замазали полностью. Так что дальше мне все время приходилось оставаться одноглазым.
После основной массы латекса дальше уже добавлялись «оторвавшиеся» куски, а по финалу все это еще и раскрашивалось разными красками, чтобы придать телу больше «землистости», да и вообще такой разложенности…
На голову примерили парик – тот подошел прямо как родной.
Наверное, на все про все ушел примерно час. И вот я уже предстал таким красавцем (красавицей?)…
Ждать пришлось недолго – меня позвали в кадр.
Вот тут было все просто: мне помогли погрузиться на выдвижную полку в игровом морге. Вначале полка выдвинута, я просто лежу. Кадр начинается со съемки (поверх моей головы) входящего сотрудника. И вот тут вредная жилка на шее начала выдавать меня. Оператор все пытался подстроиться, чтобы ее не было заметно. Возможно, и из-за этого тоже потом все показали в некотором расфокусе, кто знает. Или чтобы не ранить нежные чувства зрителей (хотя столько работы гримеров ушло)…
Я специально оставил весь диалог героев, чтобы вы понимали: все это время я не знал, когда попадаю в кадр, а когда нет, так что приходилось сдерживать дыхание и ждать команды «стоп». А дублей было не менее четырех-пяти… Хотя, может, и больше (и это не считая репетиций).
По кадру видно, что в конечном итоге меня задвигают внутрь и закрывают дверцу. Вот на такие съемки лучше не попадайте, если у вас есть боязнь замкнутых пространств. Внутри реально места мало даже для меня, а я не самой крупной комплекции. Да, там светят лампочки, так что не приходится лежать в темноте, но все же…
После каждого дубля кто-то из постановщиков открывал дверцу и выдвигал меня на исходную точку. Все было хорошо, пока не сняли финальный кадр. Я услышал слова: «Сцена снята, объявляется обед».
«Отлично! – подумал я. – Моя сцена закончилась». Затем я слышу, как люди ходят, что-то делают, чем-то гремят, но меня не открывают. Шагов становится все меньше, звуки затихают. А я все лежу. Когда уже все затихло, я начал подозревать неладное. Послышались еще шаги, и я решился наконец подать голос:
– Есть кто-нибудь? Можно меня вытащить?
Где-то после второй попытки дверца открылась и меня выдвинули.
– Тебя чего, здесь забыли? – удивленно спросил какой-то парень.
– Похоже на то, – улыбнулся я.
Вот она, свобода!
В принципе, это был павильонный морг, поэтому чисто теоретически я, наверное, смог бы как-нибудь проползти ногами вперед к противоположному концу, где, судя по всему, можно было найти выход. Изнутри дверцу я открыть никак не мог, но кто знает… Так что повезло, что кто-то зашел и мне не пришлось искать запасные варианты.
Хорошо, что мне выдали простыню, в которой я мог передвигаться, а то гримерка была в одном месте, а павильон в другом, куда еще надо пройти по общим коридорам.
А вот дальше началось самое, по сути, трудное: мне надо было разгримироваться. Да, девушки помогли снять парик, разлепили мне глаз, но удалить весь латекс – это было очень трудное дело, поэтому меня отправили в душ (благо, он был тут же).
Сколько я там провозился, даже не представляю, но, думаю, полчаса минимум. Повезло, что у меня туловище не отличается повышенной волосатостью, а то я бы, наверное, заодно прошел и полную эпиляцию. Безжалостную и неотвратимую. А если бы еще и ноги гримировали? Тогда, пожалуй, лучше было бы заранее побриться полностью, а потом уже идти на грим. Каждый волосок чувствуешь, когда случайно отрываешь его или неосторожно пытаешься снять с него куски этой субстанции!
В общем, после серьезной борьбы дело было сделано. Что там осталось на дне душевой, даже трудно описать… Вспомните какой-нибудь фильм ужасов, где остатками какой-нибудь разложившейся органики усеян весь пол. Здесь была примерно та же картина. Все, что мог, я собрал и выкинул, а то можно было бы засорить сливное отверстие по полной.
Затем гримеры помогли мне привести лицо в порядок и стерли то, что еще осталось. Наконец-то я почти что стал самим собой. Правда, дома еще денек-другой отскабливал свою «вторую кожу», которая отказывалась покидать меня.
Вообще очень интересно работать со сложным гримом, но вот разгримировываться – это потом намного сложнее. Отдельная песня – это как порой приходится ехать домой со следами «побоев», струпьями, "кровавыми" подтеками, покрашенными спреем волосами, разноцветными руками или подведенными глазами на общественном транспорте (после длинной смены часто такое состояние, что за руль лучше не садиться). Но это уже совсем другая история…
Надеюсь, я никому не испортил аппетит. Всем хорошего настроения!
Комментарии