Рассказ мой. Вычитка: Sanyendis.
– Тимоша, спишь ещё? Вставай, я завтрак приготовила. Оладушки, как ты любишь. Вставай, покушай, пока не остыло!
Ласковый голос звучал чуть приглушённо из-за накинутого на голову тонкого одеяла. Теперь Тим ложился спать только так – накрывшись с головой, закутавшись так плотно, что исхудавшая фигура на слишком большой для одного человека родительской кровати походила на кокон какого-то диковинного насекомого.
– Ага, тёть Тонь, сейчас, – в сознании всплывали зыбкие, тут же стирающиеся из памяти образы: колышущиеся, словно сотканные из плотных клубов дыма серые стены, бесконечные анфилады пустых комнат, обрывающиеся над пустотой лестничные пролёты. Он шёл вперёд, то и дело срываясь на бег. Преследователя пока не было видно, но Тим знал, что тот совсем рядом. Охотник никогда не спешил. Ему не было нужды торопить момент триумфа – уйти от него всё равно не выйдет.
Но в этих снах Тим видел свет.
– Тебе помочь? Вот, давай, потихоньку…
– Тёть Тонь, да чего вы, в самом деле! Я и сам могу, не впервой. Отвернитесь, пожалуйста.
Тим откинул в сторону одеяло, спустил ноги с кровати и привычным движением повязал сложенную в несколько раз ленту из тонкой ткани. Дома, даже оставаясь в одиночестве, он предпочитал ходить именно так, надевая тёмные очки только во время «выходов в свет», как он называл редкие прогулки в парк. Выбирался бы из дома, может, и того реже. Но врачи рекомендовали побольше бывать на свежем воздухе, и тётя Тоня напоминала об этом при каждом удобном случае. Тим в очередной раз усмехнулся про себя: Слава, лучший друг, частенько сравнивал его в этой повязке с персонажем какого-то из своих любимых аниме. Сам Тим на дух не переносил «эти дурацкие мультики» и каждый раз глухо ворчал, но всерьёз не спорил. Он прекрасно понимал, что приятель просто неуклюже пытается его подбодрить.
– Опять замотался, будто мумия какая! Ну что ж ты будешь делать… – кажется, тётя Тоня всплеснула руками. – Давай, умывайся да за стол, пока всё не остыло! А я собираться буду, мне ещё на работу сегодня, да своим надо чего-нибудь успеть приготовить. Через пару дней забегу. Ты звони, Тимочка, если что, звони!
Хлопнула входная дверь, скрежетнул ключ в замке. Из подъезда донеслось дребезжащее клацанье лифта. Раньше он и внимания не обращал на такие мелочи. Гиперкомпенсация, так, кажется, это называется?
Три шага вперёд, коснуться дверного проёма. Два шага направо, переступить порог. Ванная комната. Квартиру Тим знал, как свои пять пальцев: каждый поворот, каждый скрип пола. Успел выучить. Точнее, пришлось – тётя Тоня согласилась оставить его одного не раньше, чем убедилась, что он в состоянии сам о себе позаботиться. Но поначалу было непросто.
… – Да, ну и каша. Давай резак, вскрывать будем…
… – Вынимай, вынимай! Да осторожнее, не картошку грузишь! Что значит – ей уже без разницы? Всё равно надо уважение иметь!..
… – Да, не повезло пацану. Смотри, оба глаза…
… – Эй, да он вроде ещё дышит! Доктор, а ну, бегом сюда! У нас тут выживший!..
Полгода по больницам. Операции, обезболивающее, без которого не удавалось заснуть. Придавленную смятой дверцей ногу удалось спасти – на память осталась только лёгкая хромота. «Могло быть хуже, голубчик! А марафон вам, так сказать, всё равно не бегать, уж простите за прямоту», – как сказал оперировавший его хирург. Глазам повезло меньше. Очнувшись в первый раз и почувствовав на лице повязку, Тим сперва не слишком испугался. Понимание пришло позже, когда швы, наконец-то, сняли. Проснувшись посреди ночи, Тим потянулся смахнуть, как он думал, упавшее на лицо плотное одеяло. Пальцы наткнулись на неровный, бугристый шрам на месте глаз. Он не помнил точно, что было дальше. Кажется, он перебудил всю палату. Понося на чём свет стоит беспокойного соседа, другие пациенты вызвали дежурного врача, который вкатил Тиму лошадиную дозу успокоительного. А на следующий день пришла тётя Тоня, мамина сестра, и забрала его домой.
Тим покачал головой, отгоняя непрошенные воспоминания. Пора приводить себя в порядок и садиться за стол, пока, и в самом деле, всё не остыло.
– Тёть Тонь, здрасьте! Тимка спит ещё?
Парень как раз заканчивал мыть посуду, когда за дверью послышался знакомый жизнерадостный басок. Звонок сломался незадолго до того самого дня, и у Тима никак не доходили руки заняться ремонтом. Да и смысл – всё равно дверь тонкая, никакого звонка не надо, чтобы услышать гостя.
– Славентий, ты? Погоди, сейчас открою.
Вытирая руки полотенцем, Тим вышел в коридор и распахнул входную дверь. Шумный, непоседливый, вечно взлохмаченный, Славка ввалился в прихожую. Кажется, где бы он ни находился, ему удавалось занимать ровно в три раза больше места, чем на самом деле. Вот и сейчас, ввалившись в прихожую, он хлопнул друга по плечу, энергично потряс протянутую ладонь и запрыгал на одной ноге, зачем-то пытаясь снять обувь без помощи рук.
– Короче, Тимон, слушай внимательно! Есть дело!
– Сам ты… Пумба, блин. Я тебя сколько раз просил так меня не называть?
– Ути, какие мы нежные! Ладно, ладно, не кипятись. Слушай, говорю тебе, сюда, дело есть!
– Ну? Давай, не тяни кота за яйца.
– Может, хоть чаем угостишь? На улице холодрыга, будто и не сентябрь ещё.
– Сам завари. Чайник горячий, где пакетики лежат, знаешь.
Славка, словно растягивая удовольствие, прошествовал на кухню и привычно загремел чем-то в шкафу. Тим покачал головой: опять потом придётся искать и на ощупь расставлять кружки.
Слава уже успел с удобством расположиться во главе стола и задумчиво постукивал ложечкой в стакане, размешивая сахар. Сам Тим чай, да ещё и сладкий, недолюбливал, отдавая предпочтение кофе, и держал заварку исключительно для гостей.
– Ты Маринку помнишь? На пятом курсе училась, когда мы только поступали. Светленькая такая.
– Ну ты спросил. Хотя… Это не она ли с каким-то парнем связалась, а у него потом крыша поехала?
– Она самая. В общем, я тут встретил её, разговорились. Молодая вдова, понимаешь…
Слава нарочито медленно отхлебнул чай. Тим только тяжело вздохнул: когда на друга «находило», поторапливать его было бесполезно.
– Так вот. Короче говоря, слово за слово, рассказал я ей про тебя. И она кое-что посоветовала. Дала, в общем, адресок знающего человека…
Тим почувствовал, как в груди поднимается жаркая волна ярости.
– Слав, ты совсем тупой, да? Ты это видел? – взмахнув рукой, он резко сдёрнул с головы повязку. Судя по сдавленному вздоху приятеля, шрамы до сих пор выглядели не лучшим образом. – Ну? Что тут можно сделать, умник? Как вылечить то, чего, мать его, нет?
Чувствуя, как подрагивают от злости пальцы, Тим подобрал с пола повязку.
– Чувак, ты это, не кипишуй, – Слава, похоже, предпочёл не обижаться на вспышку друга. – Я всё понимаю, без обид, ага? Но и ты пойми, я ж не издеваюсь. Тут такое дело – у Маринки серьёзные проблемы со здоровьем были. Настолько, что… В общем, она уже думала, всё, помирать скоро. Парню своему не говорила. А потом ей тоже адресок тот дали. Она сходила и, того, поправилась, полностью, прикинь? Врачи офигели, говорят, не бывает такого. И знаешь…
Он снова отхлебнул остывающего чаю.
– В общем, она так говорила, что я ей поверил. Тим, ты пойми – хуже всё равно не будет. Давай, одевайся и погнали, а то темнеет рано сейчас…
– Славка, ты мой друг, – Тима всё ещё слегка потряхивало. Он думал, что успел смириться, свыкнуться с мыслью, что остаток жизни придётся провести вот так, в вечной темноте. Но до сих пор чужая жалость и сочувственные советы выводили его из себя. – Но, пожалуйста, ты сейчас просто езжай домой, хорошо? Не хочу я с тобой ругаться.
Грустно вздохнув, Слава одним глотком допил чай, молча пожал другу руку и пошёл к двери.
Проводив гостя, Тим прошёл в спальню (пять шагов прямо, порог, три налево…), и плюхнулся на кровать. В голове вспугнутыми птицами метались мысли. Может, не стоило прогонять Славку? Раньше Тим думал, что у него много друзей. Он легко сходился с людьми. В меру шебутной, в меру – ироничный, он быстро находил общий язык с незнакомыми людьми, и даже в новой компании к середине вечера становился за своего. Вот только когда всё случилось, когда он остался один, и стало понятно, что темнота вокруг уже не рассеется, как-то так вышло, что рядом с ним остались только тётя Тоня да Славка. Даже девушка, с которой, как ему наивно казалось, им суждено пожениться и жить вместе «долго и счастливо», только раз и забежала в палату, пробормотать слова извинения. «Ты же понимаешь…»
Тим застонал и перевернулся на спину. Да, подумал он. Если бы не «умные» часы, озвучивающие время, он и не знал бы, который сейчас час. Ночь, день… Для него теперь всё едино.
Тим и раньше любил спать, а теперь и подавно – сон стал для него единственной возможностью увидеть свет. Он усмехнулся. Сон – «маленькая смерть». Ты не помнишь его прихода. Наверное, умирать – так же просто? Ты просто не замечаешь, как переходишь на ту сторону. В какой-то момент боль, физическая и душевная, отступает, и ты оказываешься где-то там, оставив позади остывающее тело – словно ненужный багаж, который зачем-то таскал за собой столько лет. Вскоре после того, как пришло осознание, что дальше не ждёт ничего, кроме этой темноты, Тим долго, обречённо раздумывал, не стоит ли разом оборвать мучения, распрощаться с увечьем – да и с самой жизнью заодно. Никто, кроме Славки, об этом не знал. Они тогда почти всю ночь просидели на кухне. Говорили, пили, снова говорили – и Тим обещал не сдаваться. И он верил, что выдержал, справился, приспособился к новому существованию. Так зачем сейчас Славка сунулся с какими-то глупостями? Будто и так не ясно, что надежды на исцеление нет и не может быть.
Тим перевернулся на живот и накрыл голову подушкой. Давным-давно, когда ему было, наверное, лет десять, отец рассказал ему о парадоксе Тесея. Изменится ли объект, если последовательно заменить все его составные части? Останется ли человек самим собой, если по мере роста все части его тела успеют смениться, а некоторые – и не по одному разу? Может быть, тот, маленький Тимка, давно уже мёртв?
А если пойти дальше? Сколько частей целого нужно заменить, чтобы оно стало чем-то иным? Наше тело обновляется каждую секунду. Что, если мёртв и тот Тим, которого сегодня утром будила тётя Тоня? Или Тим, наоравший на лучшего и единственного друга? Если каждую секунду, каждое мгновение лежащий на кровати Тим умирает – и рождается заново, настолько быстро, что его сознание не успевает этого осознать?
Тим со вздохом провёл рукой по лицу. Когда ему, ребёнку, впервые пришла в голову эта мысль, он долго плакал – пока отец не объяснил, что то, о чём он говорит, не смерть, а просто изменение. Без изменений жизнь невозможна, это естественный процесс. Главное – непрерывность сознания, память, объединяющая тебя-прошлого и тебя-настоящего.
– Значит, – спросил он тогда, – память – это и есть душа?
Отец, задумавшись, растрепал ему волосы.
– Рановато тебе о таких вещах рассуждать. Вся жизнь впереди, не думай о всякой ерунде.
Интересно, подумал Тим. Я, лежащий сейчас на родительской кровати. Изуродованный, слепой, усталый. Это всё ещё тот же человек, что был тогда? Или уже кто-то другой? Что бы сказал я-тогдашний, встретив на улице себя-сегодняшнего? Сколько во мне осталось от того человека, от молодого парня с весёлыми карими глазами?
Темнота. Это сон? Он спит? Тим медленно поднял руку и провёл ею перед собой. С каждым движением его пальцы словно рвали тысячи тонких, едва ощутимых нитей, с тихим шорохом опадавших на невидимый пол.
Эй, эй, эй, эй… Раскатившееся было эхо быстро стихло, будто устыдившись поднимать шум в этом странном месте.
Кто, кто, кто… На этот раз эхо замолчало почти сразу – словно окружающая темнота жадно выпила сорвавшиеся с губ слова. Тим, вздрогнув всем телом, шагнул вперёд. Каждое движение сопровождалось тихим шорохом рвущихся невидимых нитей.
– Тим? – тихий женский голос за спиной. Из темноты выступила знакомая фигура. Это лицо… Не может быть!
– Тимочка! Это и правда ты! – женщина сделала несколько шагов навстречу, разводя руки, словно собиралась обнять Тима. – Я… Мы так давно ждём тебя! Подожди, я отца позову!
– Но… – Тим помнил, что его родители давно мертвы. Когда он смог ходить, чуть ли не первым делом попросил тётю Тоню отвезти его на кладбище, и долго плакал, гладя непослушными пальцами надпись на могильной плите. Кажется, видеть во сне мертвецов – плохая примета? – Ведь вы…
– Сын, – рядом с матерью соткался из темноты силуэт крупного, широкого в кости мужчины. Неизменные брюки, куртка с высоким воротником. Серьёзное, спокойное лицо. – Мать права, мы тебя давно уже ждём. Не торопился ты к семье, не торопился…
– Вы же умерли! Это не вы, я видел вашу могилу…
– Ха, – мужчина покачал головой. – Я ведь объяснял тебе, забыл? Мы изменились, только и всего. Главное – память. У меня память твоего отца, значит, я и есть твой отец.
– Мы – память, – подхватила стоящая рядом с ним женщина. – Мы не умирали, глупый. Мы ждали тебя.
Парень рывком обернулся. В круг света вступила новая фигура – высокий юноша в знакомой джинсовой куртке.
– Славка? Ты-то как тут оказался? Ты ведь живой?
– Ясное дело, живой! Каким же мне ещё быть? Батя твой мировой мужик, всё правильно сказал, ты бы прислушался. Чувак, фишка в том, что смерти на самом деле нет, приколись?
Оглянувшись, Тим понял, что не может толком разглядеть силуэты родителей. Их медленно приближающиеся фигуры словно были подёрнуты тонкой рябью от мельтешащих в воздухе нитей, за спинами колыхались тёмные полотнища, уходящие в вышину. Лица превратились в округлые пятна с провалами на месте глазниц.
– Мы – память о самих себе…
Чей это голос? Матери? Отца? Славки? Тим развернулся и бросился бежать. И сразу, как это бывает во сне, декорации изменились. На смену шепчущей, полной нитей темноте пришли знакомые сотканные из дыма коридоры. И ощущение взгляда в спину. На этот раз преследователь, кажется, потерял терпение. Из-за угла донеслись тихие шаги. Тим попытался, как обычно, кинуться наутёк, но ноги не слушались. Каждый шаг давался с неимоверным трудом, словно парень пытался бежать под толщей воды. Он рванулся из последних сил…
Удар. Тим, потирая ушибленное плечо, сел на полу. Всего-то одеяло слишком туго обмоталось вокруг лодыжек. Сев на краю кровати, парень спрятал лицо в ладонях. Этот сон… Голоса родителей, их лица казались такими реальными. Только во сне он теперь может видеть. Память о зрении, память о свете… Толком не понимая, зачем он это делает, Тим взял в руки телефон.
– Слав? Привет, это я. Хорошо, давай съездим к этому твоему… Человеку.
В конце концов, терять ему, и в самом деле, нечего.
Проснувшись следующим утром, Тим долго сидел на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Снотворное, которое рекомендовал врач, в последнее время почти не помогало. Засыпать-то он засыпал, но иногда казалось, что лучше бы не ложился – такой тяжёлой поутру была голова. И снова тот же сон. Каждый раз всё хуже: шёпот и звуки шагов за спиной, сверлящий взгляд в затылок, ноги, вязнущие в густом, будто сироп, воздухе… Спасибо хоть, мёртвые родители больше не снились. То просыпаясь, то снова проваливаясь в тяжёлое забытьё, Тим проворочался до самого прихода друга.
Обещанный «человек», похоже, обитал где-то у чёрта на куличках. Они долго ехали в какую-то глушь, дорога становилась всё хуже. По днищу машины барабанили мелкие камешки, Тима несколько раз так подбрасывало на сидении, что не прикусить язык удавалось только чудом.
– Тут ступеньки, осторожнее. Держись за перила, чувак!
– Учти, я в это вуду-шмуду и прочий гипноз не верю.
– А тут верить и не надо, бро. Ты, главное, делай, что он тебе скажет, и всё будет пучком.
Слава громко постучал в дверь. Послышались шаркающие шаги, скрипнула задвижка.
– А, Владислав. Это и есть, стало быть, твой дружок? Вижу, вижу… Запущенный случай, но не безнадёжный. Давайте, ребята, заходите.
Голос был… Странный. Говоривший словно пытался казаться старше своих лет, то и дело то срываясь на гулкий бас, то повышая голос почти до фальцета. Тим хмыкнул – на что только не пойдёшь, чтобы впечатлить клиента.
– Давай, устраивай его вот здесь. А сам посиди в машине, покуда мы тут пообщаемся.
Тим опустился в глубокое кресло, положил руки на кожаные подлокотники. В нос ударил запах сырости, старой пыли и подгорелой еды – похоже, хозяин не слишком утруждал себя поддержанием чистоты.
– Ну что, Тимофей, давай, кха, знакомиться. Имя твоё я уже знаю, ну а я – Феоктист Федотович. Но тут все меня зовут попросту, дядька Феоктист. Я уже привык, так что и ты тоже так называй. Тряпицу свою, кстати, можешь снять, здесь, кха-кха, все свои.
– Что, полюбоваться хотите? – Тим со вздохом размотал ткань. – Ну и как, нравится?
– Кха, напугать меня надеешься? – Феоктист зашёлся в кашляющем смехе. – Поверь, малец, бывает и хуже. Давно живу, всякого навидаться успел. И всяких ко мне приводили. Всем помогал, кому можно было помочь. Другое дело, не всем потом та помощь нравилась, кха…
– Да чем тут поможешь? – Тим снова вздохнул. – Или вы мне глаза новые можете отрастить?
– Отрастить, ишь ты. Тут отрасти, там прирасти… Быстрый какой. Давай-ка сначала разберёмся, получится ли тебе вообще помочь. Давай руку, кха, надо анализ провести.
Анализ, надо же, вяло подумал Тим. В твоей халупе только анализы и проводить… Но руку протянул. Кольнуло, а потом парень почувствовал, как кровоточащий палец обхватило что-то влажное, тёплое, шевелящееся. Тим с отвращением отдёрнул руку.
– Эй, как тебя, Феоктист, ты чего творишь?
– Чего, кха, творю? Говорю же, надо анализ провести. Помочь-то не всякому можно. Иному на роду написано страдать, с такими связываться толку никакого нет. А ты, кха… – до ушей Тима донеслось странное причмокивание. – Годишься, кха, годишься…
Парень услышал звук, будто сдвинули что-то тяжёлое. Шаги стали тише, потом снова приблизились.
– А ты, кха, знаешь, что просто так я не работаю? Заплатить сможешь?
– Заплатить? И сколько ты хочешь?
– Сколько, кха… Только деньгами всё и меряете, молодёжь… Обычаев не знаете, а туда же. И нет, этих глупостей, «отдай то, что имеешь, но о чём не знаешь», мне тоже не надо, кха.
Тим поперхнулся. Как старый хрен догадался, о чём он подумал?
– Что, удивлён? Да у тебя, пацан, всё на лице вот такенными буквами написано. Или, думаешь, старый – так сразу дремучий, ничего дальше носа не вижу? Начитаются своих книжек…
Судя по звуку, Феоктист смачно харкнул на пол.
– Нет, всё проще. Будешь мне должен одну услугу. Или отдашь одну вещь, которую попрошу, по первому слову, понял? Ты, кха, не смотри, что я старый – должок спросить сил хватит.
– Какую ещё услугу? Ты смотри, дед, я не по этой части!
– Ты говори, да не заговаривайся! – голос Феоктиста окреп, налился силой и обрёл какую-то нездешнюю глубину. – За такие намёки я и язык тебе могу вырвать, а потом скажу, что так и было, немым родился. Ну что, согласен? Решился, так говори громко и чётко: я, такой-то, готов с благодарностью принять твою помощь и расплатиться за неё, когда придёт время. Ну?
– Громко, чётко… Развёл тут мистики. Ладно, хрен с тобой. Я, Тимофей, с благодарностью принимаю твою, Феоктист, помощь, и готов расплатиться за неё, когда придёт время. Доволен?
– Принимаю! – басом рявкнул «доктор». А в следующую секунду сознание Тима затопила боль.
Шелест осыпающихся нитей. Запах прелой листвы и сырой, только что потревоженной земли. Шорох шагов за спиной.
Тяжёлая ладонь опустилась на плечо.
Сегодня просыпаться было особенно тяжело. Едва подняв гудящую, словно налитую свинцом, голову от подушки, Тим, охнув, перегнулся через край кровати и выплеснул на пол содержимое желудка. В висках стучало, живот то и дело скручивали спазмы боли, грудь горела огнём. Неужели умудрился отравиться? Или простыл? Только этого ещё не хватало. Согнувшись в три погибели, Тим проковылял в ванную, включил душ и несколько минут держал голову под струёй холодной воды. Стало легче. Тим нашёл брошенный на стол телефон.
– Слав? Что этот целитель хренов вчера со мной сделал? Я сейчас, кажется, сдохну.
– Целитель? Братан, ты о чём?
– В смысле – о чём? – Тим помотал головой. – Целитель твой, блин, народный, дедок такой стрёмный, к которому ты меня вчера возил? Или забыл уже? Феоктист, или как там его?
– Тима, чувак, ты завязывай в одиночку пить! Вчера я дома весь день сидел, за компом. Игрулю новую поставил, пива купил…
– Это что, шутка какая-то? Ты мне сосватал какого-то деда. Говорил, он, мол, может мне как-то помочь. Я тебя послал сначала, потом передумал, и ты меня вчера к нему возил. А он, сволочь, что-то со мной сделал, я блюю с утра, и голова болит зверски.
– Так, – голос друга в трубке зазвучал обеспокоенно. – Тима, ещё раз тебе говорю – не знаю я никакого деда, и не ездили мы с тобой никуда. Погоди полчасика, сейчас буду у тебя.
В трубке раздались гудки отбоя. Тим с усилием потёр лоб. Что за чертовщина? Новый приступ сводящей с ума боли бросил его на пол.
– Быстрый, кха... Молодой да ранний, видали таких, да, ужо навидалися… Да только кончаются все одинаково, дерьмо да кровяка, кха…
Тима разбудило монотонное бормотание старика. Тело не слушалось – собственно говоря, он его вообще не ощущал. Тим попытался пошевелиться и с ужасом понял, что не чувствует ни рук, ни ног, и не в состоянии даже закричать. А Феоктист всё так же монотонно бормотал где-то в стороне:
– Смотри-ка, уже ворохаться пытается, ручками-ножками сучить… Заставил же ты меня побегать, заставил. Долго уходил от меня, шустрик, да тока всё, добегался. Тебе ведь что было обещано? Глазки были обещаны. Ты ведь о глазках мечтал?
– О глазках, да, о них, родимых. А о ручках-ножках и прочем ливере ничего сказано не было, помнишь? Да и с ценой моей без торга согласился, кха, никто тебя за язык не тянул…
Новый шлепок и череда мягких ударов.
– Так что уж не обессудь, парнишка. Дядька Феоктист слово держит, но и своего не упустит. Так что глазки свои ты получишь, вволю глазок-то будет, кха. Ничего, ишшо во вкус войдёшь, самому понравится! А пока, ну-ка, нишкни!
Сознание снова заволокла тьма, на этот раз – без снов.
– …Такой молодой! Ох ты ж… Жить бы ещё да жить, пусть слепой, но всё не так…
– Тёть Тонь, не плачьте. Вот, держите, маленькими глоточками… Блин, мы с ним только поговорили…
– Поверить не могу, за что ж с ним так…
– …Да, большая скидка. Сами понимаете, после той истории…
– Помню, вроде писали в газетах что-то такое. Когда ж это было, года три назад?
– Да нет, пять лет уже прошло. Никто брать не хотел, хотя тут даже полы перестелили, видите? Суеверия…
Колыбельной шелестят падающие с невидимого потолка нити.
Осталось ли в нём что-то от того, кем он был раньше?
Он не помнит. Да и так ли это важно?
Вокруг темно, но он каким-то образом знает, что нужно делать.
– А вот и нет! Мам, не трогал я её игрушки, ну скажи ей!
– А вот и трогал! Мама, мама, посмотри, и у мишки тоже оторвал…
– Ужас какой! Никита, вот тебе иголка, нитки и пара пуговиц. Пришивай, немедленно!
– Мама, я не хочу эти пуговицы! Они зелёные, а у мишки глаза были голубые!
– Мама, оставь на ночь свет, ну оставь, пожалуйста! Мне страшно, там в углу кто-то есть!
– Никитка, ты уже совсем большой у меня, а темноты боишься. Давай-ка поцелую на ночь, и засыпай.
– Ну маааам! Он же смотрит! У него глаз нет, а он всё равно смотрит!
– Спокойной ночи, хороший мой.
С тихим плачем рвутся невесомые нити.
