Последняя печаль

Однажды я раздавал листовки и стал лучше разбираться в людях.

Мне было 27 лет. Я оказался в сложной ситуации. Уволившись с одной работы слишком долго искал новую. И в один прекрасный момент, подбивая бюджет осознал, что денег до первой зарплаты хватает едва-едва. И то, только в том случае, если я пару раз откажусь от роскоши в виде еды.

Я сел и стал думать, что можно сделать. Занимать у знакомых не хотелось. Брать кредиты - тоже. Можно было попросить помощи у родителей, но я решил оставить этот вариант как запасной.

В общем, я залез на авито и стал искать разовую подработку с выплатой день-в-день.

Мне повезло. В 15 минутах ходьбы от моего дома располагалось кафе-столовая. Им требовался раздатчик листовок, поскольку находились они за углом от проходного места и люди их не замечали.

Суббота и воскресенье. По три часа. Выплата каждый день, сразу по окончании. Сумма меня вполне устроила.

Стоять нужно было на Австрийской площади. Место не в самом центре города, но и далеко не окраина. Поговорив с владельцем и получив от него пачку листовок, я занял стратегически выгодную позицию у пешеходного перехода и принялся за дело.

Поначалу я хандрил. Мне 27 лет, а заниматься приходится такой фигнёй. Не дай бог ведь кто увидит. На всякий случай надел тёмные очки.

Но был июнь, стояла отличная солнечная погода. В футболке и шортах мне было комфортно. В ушах играл мой любимый плейлист. Вокруг были симпатичные дома, а проходящие люди легко брали у меня листовки и дружелюбно улыбались. Я и сам не заметил как начал улыбаться в ответ и настроение мало-помалу улучшилось.

И тут, спустя пару часов, по всем законам жанра я встретил знакомую. В мою сторону по каким-то своим делам шла моя бывшая однокурсница Олеся.

Я поплотнее надвинул на нос очки и принялся старательно разглядывать тротуар под ногами.

- Привет! А ты чего тут делаешь? - Услышал я знакомый голос и почувствовал, как начинаю краснеть. Начал что-то мямлить, но потом осекся и рассказал всё как есть.

- И чего? - Удивилась Олеся. - Ну и что здесь такого? Я понимаю, если бы ты милостыню просил и смущался. А тут - трудный момент. Они у всех бывают. Ты нашёл вполне достойное решение. Так что завязывай хернёй страдать.

Мы поболтали ещё пару минут. Потом попрощались. Олеся попросила писать и не пропадать. И уходя взяла у меня листовку.

После этого у меня на душе совсем отлегло. Я успокоился настолько, что даже снял очки, когда солнце ушло с того места, где я стоял.

Владелец кафе со мной расплатился честно. Так что на следующий день я приступил к раздаче листовок в прекрасном расположении духа. Трудности были вобщем-то позади. И далось мне это достаточно легко.

А потом я заметил ещё одну бывшую однокурсницу - Аню. Она не спеша шла в мою сторону, задумчиво глядя перед собой.

- Аня, привет. - Поздоровался я.

Она повернула голову в мою сторону и замедлила шаг. Сперва она посмотрела на моё лицо и у неё на губах стала проступать приветливая улыбка.

Но потом её взгляд скользнул на стопку тёмно-красных листовок у меня в руках. Глаза округлились, а улыбка сохранилась, но стала больше похожа на сдерживаемую гримасу отвращения.

- При… вет. - Поздоровалась она, не останавливаясь. - Я… Это… Тороплюсь очень сильно…

Набирая скорость, она с гадливой улыбкой осмотрела меня округлёнными глазами с головы до ног и умчалась вдаль.

Я посмотрел на листовки у себя в руках и пожал плечами. В конце концов - ей же хуже. А ведь могла бы получить тридцатипроцентную скидку на обед в кафе “Фиалка”.

Скетчи:

Пост первый - Как я с 12го этажа упала и осталась жива

Пост второй - Как я с 12 этажа упала и выжила - 2 часть

Первый пост под тегом «жесть», открывается только с браузера

Итак, несколько тем остались неосвещенными, ну что же — по заявкам трудящихся.

Во-первых, вот пруф — скрин с паблика больницы им. Вересаева -

Во-вторых, вот этот шкафчик, с которого я упала -

В-третьих, "три из пяти" (уж не знаю, чем всех заинтересовала эта история О_о)

Лежала я тогда уже в отделении, в палате на шесть человек. Пять моих соседок - бабушки с возрастами от 70 и дальше, с ДЭПами, парезом и прочими веселушками. Большинство в памперсах, в своём мире, застрявшие в семидесятых и блаженном полусне.

Время под вечер, вижу, как ко мне подкрадывается медсестра с уколом обезболивающего. У меня возникает лёгкое противоречивое ощущение: с одной стороны, мне очень больно двигаться, а спину я уже отлежала, и потому обезболивающее очень вовремя. С другой стороны, по этой же причине я не могу подставить жопку под укол, а ляжки у меня исколоты уже просто в ноль. Обменявшись понимающими взглядами, мы начинаем переворачивать меня на бочок, я делаю неловкое движение и хрипло, голосом Джигурды, которому прищемили бубенчики, ору. Лица медсестры я не видела, но готова поспорить, что она меня была готова удавить подушкой. Укол-то мне поставили, но под долгий, звучный и раскатистый звук пердежа со всех концов палаты, кроме моего. Бабушки испугались и обкакались, а та, что рядом со мной лежала, испугалась так, что затаилась. Пришедшие санитарки мрачно выяснили это спустя пару минут. Так меня потом и называли - "три из пяти".

В-четвертых, анафилактический шок.

Лежала я, напомню, с воспалением послеоперационного шва, плохо поддающемуся лечением антибиотиками. Дошло до того, что выяснили единственный антибиотик, который мне помогал - рифампицин. В больнице его не было, ну да и шут бы с ним, но по всей Москве он был только в двух аптеках! Но ладно, купила мама мне 20 ампул на 10 капельниц (единственное лекарство, не считая обезболивающих, которое мы покупали за свои деньги), стали мне ставить этот клюквенный морс

и все, вроде, нормально было, даже температура начала потихоньку падать (два с лишним месяца на балансе 38 - это вам не шуточки), но наступает у меня последняя капельница, ставят её мне, и я чувствую, что что-то не то. Ну вот не то. Мне как-то дышать мокро.

Лежу, созерцаю потолок, ко мне еще соседку подселяют в палату, отвлеклась так, болтаем о чём-то с её дочерью (там дочь старше меня), а я всё кашляю и кашляю, она уже коситься начинает. "Да это всё туберкулёз, собака такая" - отмахиваюсь, а сама не понимаю, что происходит-то. Неужели анафилактический шок? А где тогда боль в груди?

А, стоп. Точно. Вот она.

Шаблонным выражением "на грудь словно плиту положили" сама себе ставлю галочку напротив одного признака, потом напротив другого, третьего. "А позови медсестру, пожалуйста" - кокетливо покраснев аки рак и надрывно кашляя в подушку, прошу я сына соседки слева. Он постоянно находился рядом с матерью последние три дня и от скуки начал мне симпатизировать. "Окей, а что сказать ей?". Вот тут я подвисаю. Персонал знает, что устраивать истерики на пустом месте я не буду, это факт, но у них таких умирающих от холодного чая - всё отделение. А сказать "у меня анафилактический шок" - не поверят диванному диагносту же, да? "Скажи, что у меня капельница дует" - томно перекрываю себе эту самую капельницу в ноль, замечая, что периферическое зрение начинает туманиться, и вокруг огромная куча черных мошек летает. И всё мокрее и мокрее дышится. Уже даже появилась мысль маме отбить смс какую-нибудь нейтральную в духе "я люблю тебя", на которую явно последовала бы реакция "я тебя тоже, а ты что, опять под наркотическими обезболивающими?" - настолько мне не свойственны подобные жесты.

Но фигушки. Пришла медсестра и сказала: "а, перекрыла. Молодец. А че с тобой? Шок? А я всё думаю, как подключичный катетер "дуть" может". Ладно, доставай пеленку, ща блевать будешь. Щас с лекарством вернусь".

Ну, об этом, слава могучему Пикабу, я уже знала. Что после введения лекарства все в китов играют, в смысле. Была, так сказать, морально подготовлена.

Вернулась медсестра с парочкой во-о-от такенных шприцов и начала по одному засаживать их мне в подключичку, по ходу действия комментируя "высунь язык и дыши, как собачка после пробежки. Молодой человек, отвернитесь!" - это уже сыну соседки. Среагировал, видимо, на привычное "как собачка".

Ну что поделать, дышу. Легче не становится, в глазах круги. "Сейчас будет жар по всему телу, это нормально". Жарко было почему-то только в пятках, даже обидно всему остальному организму. Потом стало легче. Меня так и не стошнило. Такой вот бесславный конец истории с неплохой заявкой. Потом ко мне поднялась анестезиолог-реаниматолог и они с заведующим отделением совместно решили, что антибиотик просто слишком быстро капал, вот и пошёл шок. А так как это была последняя капельница, то вопрос был автоматически закрыт.

В-пятых, как я труп нашла. Изначально я грубовато выразилась. Правильнее было бы - как у меня умерла соседка по палате.

По понятным причинам имени её называть не буду (тут меня и так уже бывший одноклассник нашёл О_о).

Женщина лежала уже до того, как я поступила. Ей было 65 лет, у нее были по пах ампутированы обе ноги, у неё был очень любящий муж и не особо любящая дочь. Муж был на пенсии, каждый день часам к 9 утра он приезжал к ней и до 6-7-8 вечера сидел у неё, как на работе. Сканворды вместе разгадывали, молодость вспоминали, истории рассказывали, планы строили. Дочь приезжала раз в неделю на час, сидела в телефоне и потом быстренько уходила.

На мой вкус, мадам была довольно злопи*орная, но ко мне она не цеплялась, поэтому я автоматически заключила пакт о ненападении и забила. И вот лежим мы с ней, а я смотрю, что градус адекватности-то понижается. За ней следили санитарки, потому что на сиделок, по словам мужа, денег не было, и она то одну по матери пошлёт, то через день другую, то штору сорвёт с карниза, то с кровати навернётся на заживающие после ампутации культи (ааа, я в миг её падения впервые в жизни глаза от страха закрыла). То у неё трещины по стенам начали проходить, то собаки с кошками по палате тыгыдымкать. И гляжу я, что дочери давненько уж нет, и муж начал приезжать уже не один, а с её лучшей подругой, но общаться в основном с подругой, и вещи какие-то муж начал забирать, потому что раньше на тумбочке свалка была, а теперь уже пустовато даже... И помню, как он забирает вечером у неё телефон, потому что она имела привычку часа в два-три ночи начинать звонить всем подряд в последние пару дней и не пойми чего требовать, ну и просит меня, если что, звонить ему, мы давно номерами обменялись. Я удивилась этому, ну да ладно. Весна. Первое мая. Он заезжает в 9 утра, полтора часа у неё сидит и уезжает, я подумала, по делам на часик, но он уехал на весь день, хотя обещал, что побудет с ней. Она в проблеске сознания, ждёт его, потом опять во муть бессознательного, но всё равно ждёт его, и так на качелях. К вечеру засыпает. Темнеет. Она лежит на спине и громко храпит. Я лежу и читаю, мне вообще пофигу, кто там какие звуки издаёт. И вот, она затихает, а потом каааак всхрапнёт - и молчком. Минуту. Вторую. Третью. Я раз позвала, два - тишина. Ну, чо делать - пока встала, пока аппарат повесила, пока слезла с кровати, пока дошла - минуты три точно я к ней добиралась. Подхожу, а у неё глаза открыты. Ну, я за руку трог-трог, а рука холодная. Я до сих пор не понимаю, как она могла так быстро начать остывать, у неё максимум десять минут на это было, но факт. Ну чо, вызвала медсестру, поковыляла на пост, чтоб её из  палаты быстрее увезли. Я была не готова видеть реакцию бабок на её смерть.

Мужу позвонила сама через минуту, не стала ждать звонка от врача на следующее утро, сами медсёстры попросили. Он словно и не удивлён был.

А деньги на сиделку, как потом выяснилось, были у них. Но это уже не моё дело.

В-шестых, разбавим тягучую атмосферу заметками о том времени: "Ко мне в палату на соседнюю кровать положили новую пациентку. Очень в возрасте. Лежачую. У неё есть кружка, из которой она пьёт чай и больничный компот. В неё же она писает, чтобы не заморачиваться с судном. Но она не моет эту кружку...

В-седьмых, отступление, которое я хотела сделать: в гнойной хирургии 9 пациентов из 10 - это диабетики первого типа. У старшего поколения от любой царапины гангрена начинается. Удаляют палец, послеоперационная рана начинает капризничать, и удаляет половину стопы, потом всю, потом ногу до колена... Короче, выписалась - отобрала нахрен у мамы все ножницы и кусачки, если педикюр дома делаем, то только пилочками. И вам всем советую.

И да, всякая ерунда может привести к жутким травмам, особенно у пожилых. С той весны я маму на табуретки уже не пускаю.

Теперь о всяком: мы не заплатили за лечение ни копейки, все было выполнено по полису ОМС.

Ни одной взятки не давали, только подарки пост-фактум, хотя я бы на месте мамы давала подарки конвертами, а не тортами и коньяками. Ну хотя бы пиццами, что ли.

Никто из медперсонала, кроме одной санитарки из первой реанимации, даже если и думал о том, что я не случайно выпала, не сказал мне об этом, и вообще, были вежливы и учтивы. 10 корпус Вересаева, вы лучшие!

За время лечения, то есть за 2,5 месяца я похудела на 10 кг (не будем о том, за сколько я их набрала обратно, угу?).

Голос так и не восстановился, я до сих пор разговариваю, как Джигурда с прижатыми бубенчиками.

Я хожу уже с апреля 2019 года, в июле получила инвалидность третьей рабочей группы на год.

В июле же я несколько раз проходила за один заход по 4,5 километра, это меня так воодушевило, что я с больничного вышла на работу, но не вытянула, ушла в очередной отпуск, и в середине августа уволилась, сейчас пока на пенсии, но гипотетически уже готова к офисной работе.

Вот и всё, на остальные вопросы отвечаю строго в комментариях %)

Всем добра и пёсиков (кошку поймать не удалось)

Роковая химчистка

Любовь с первого взгляда бывает разной. У Толика она случилась с набором «Юного химика». Его детская комната представляла собой настоящую лабораторию: баночки, мензурки, колбы, пробирки. Мальчику кружили голову красивые и бурные реакции, переходы агрегатных состояний, яркие цвета, а всем остальным членам семьи голову кружили выделяемые во время опытов газы, лениво утекающие через вентиляцию в виде форточки.

После школы Толик отучился на химика-технолога и десять лет проработал на промышленном предприятии, где любовь к химии росла стремительно, а вот зарплата была весьма статичной.

В какой-то момент Толик понял, что пора двигаться дальше, и купил себе второй судьбоносный набор, на этот раз для химчистки мебели. Широкие просторы бизнеса открывались ему. Толик грезил о финансовом благополучии, а еще о приятных трудностях, с которыми он будет самоотверженно справляться. Второе наступило чуть раньше и сильно преобладало над всем остальным.

— Алло, добрый день, это химчистка с выездом на дом? — поступил первый звонок в четыре утра. Голос в динамике был жутко взволнованный, клиент старался произносить слова шепотом.

— Доброй ночи, — протерев глаза пальцами, сказал Толик. — Да, всё верно, перезвоните часиков в девять.

— Я не могу, — продолжили шептать, — у меня срочное дело. Вы можете выехать сейчас? Плачу по двойному тарифу.

Тут Толик оживился. Фраза «двойной тариф» для него всегда была чем-то абстрактным, словно из сценария к фильму, как, скажем, фраза «выпивка всем за мой счет».

— Что нужно очистить?

— Ковёр. Выезжайте прямо сейчас, адрес я вам скину.

— Хорошо-хорошо, дайте мне десять минут на сборы, и я выезжаю, — уже окончательно проснулся Толик.

— Отлично, адрес пришлю.

Вызов сбросили.

Оборудование было уже в машине и ждало своего часа. Толик быстро оделся, причесался, проверил свежесть дыхания и двинулся в путь. Через полчаса он был на месте и стучал в дверь.

— Кто там? — спросили настороженно.

— Химчистка!

— Тихо вы, не кричите, — появилось в приоткрытой двери взъерошенное мужское лицо. — Заходите.

Толик переступил через порог, и клиент тут же закрыл все замки́.

— Вы кровь оттираете?

— Оттираю, — на автомате ответил Толик, а через секунду у него всё внутри похолодело.

Пазлы сами сложились в картинку: раннее утро, двойной тариф, ковёр, странное поведение клиента, кровь. Хотелось закричать, но Толик не мог себя пересилить, он и кричать-то, кажется, не умел. Рука сама потянулась за телефоном, но клиент схватил его за эту руку и потащил в комнату, при этом возбужденно и негромко повторяя:

— Я не виноват, не виноват, меня осудят, а я не виноват, оно само так вышло, само…

Толик заметил на ламинате свежие красные капли и, высвободив руку из хватки, выудил из кармана куртки спрей для удаления жирных пятен, которым собирался удалить кое-кому зрение в случае нападения.

Но когда они зашли в комнату, напряжение спало. Между телевизором и диваном лежал белый ворсистый ковёр, а на нем виднелось небольшое бурое пятно размером с футбольный мяч.

— Понимаете, я вечером купил говядину, принёс домой, а тут слышу, сигнализация на машине сработала. Я к балкону. Смотрю, какие-то малолетки на мой капот залезают. Пакет с мясом бросил и бегом. А когда пришел, тут уже это, — показал мужчина дрожащим пальцем на пятно. — Квартиру два дня назад снял, а утром хозяин обещал приехать за этим самым ковром. Я не могу переехать, мне тут до работы пять минут! Я не виноват же… — ныл мужчина.

Толик проверил в зеркале прическу и, не обнаружив на голове седого блеска, спокойно вздохнул.

— Дайте мне пятнадцать минут, всё сделаем.

— Спасибо большое! — громким шепотом произнёс мужчина.

Пятно легко вывелось. Уж что-что, а химию Толик заказал самую лучшую. А некоторые средства доработал сам в заводской лаборатории. Правда, по окончании клиент начал юлить и намекать, что двойной тариф за пятнадцать минут работы — это грабёж, и даже предлагал частично расплатиться говядиной. Толик спорить не стал. Забрав, что есть, он уехал из квартиры, добавив номер заказчика в чёрный список.

Удивительно, но новый заказ поступил Толику еще до обеда. Он и не ждал, что бесплатное объявление в интернете даст такой эффект, но результат был серьезный, как и запах, с которым Толику пришлось столкнуться на месте.

Химик еще на первом этаже учуял стойкий аромат, сравнимый разве что с ароматом скучающей женщины, которая зашла в магазин парфюмерии, чтобы попрыскаться тестерами. А подниматься нужно было на седьмой.

В квартире клиента у всех членов семьи был виноватый вид. Особенно у кота. Все они вели себя очень смущенно и тяжело вздыхали, в том числе кот.

— Проходите, — вежливо, но при этом совершенно отрешенно предложил глава семейства.

Толик натянул на лицо респиратор и зашел.

— Что у вас случилось?

— Наш Константин последнее время много нервничал. Он пережил утрату боевого духа, когда не смог поймать залетевшую моль, и на почве душевного дисбаланса перестал верить в себя. В общем, начал ходить мимо лотка.

Взглянув на морду кота, Толик увидел на ней отпечаток грусти и настоящей есенинской меланхолии. Казалось, что вот-вот животное достанет сигареты и уйдет на балкон — смотреть на облака и думать.

— Он у вас такой утонченный, вы его косметикой, что ли, кормите? — спросил Толик, чувствуя, как вытекают глазные яблоки.

— Нет-нет, что вы. Это мы так с запахом боремся. Вы знаете, ничего не помогает. Разные средства покупали, но, кажется, наш Константин — потомок кота Менделеева. Он открыл совершенно новый химический элемент, с которым не справляется ни одно средство.

В глазах хозяина читалась обреченность и легкий ароматический дурман. Но он был прав. Среди общего амбре отчетливей всего чувствовался кошачий аромат. И это действительно был запах горечи поражения.

— Есть ли средство? — спросил с надеждой хозяин кота.

«Девяносто пятый бензин и коробок спичек», — хотел было сказать Толик, но вспомнив, что сам искал трудностей, просто кивнул и принялся за дело.

Начал Толик с простых общих средств, но, когда стало понятно, что Константин не только очень эмоциональный, а еще и очень талантливый кот, пришлось изобретать реагент прямо на коленке. Всё семейство было изгнано из дома в гости к родственникам. Толик остался один с пораженной ароматами квартирой. Найдя мел в детской комнате, он прямо на полу начал составлять формулу, куда внес новый элемент от Константина, назвав его «Гадий». Через полчаса задача была решена.

Смешав несколько сортов самой едкой химии, Толик уничтожил пятна и запахи.

— Я и моя семья в неоплатном долгу перед вами, — жал руку Толику глава дома. — Боюсь только, всё зря, — опустил глаза в пол мужчина, — Константин всё еще пребывает в печали.

— М-я-я-я-у, — трагично затянул в подтверждение кот.

У Толика на ключах висела лазерная указка, которой он иногда баловался от скуки. Выпустив красный пучок, он привлек внимание кота. Тот долго сопротивлялся искушению — раны были слишком глубоки. Но природа взяла верх, Константин прыгнул на точку, и в этот момент Толик выключил указку. Красный зверь был пойман, а гордый собой Константин тотчас ускакал в туалет.

— Спасибо вам, спа-си-бо, — чуть ли не плача, произнес отец семейства.

— Вот, подбадривайте его почаще, — протянул Толик указку.

На следующий день Толику позвонил странный человек.

— Вы гуся двухметрового почистить сможете? — вот так начался диалог.

— Может, вам лучше к ветеринару, ну или к генетикам? — предложил удивленный Толик.

— Боюсь, они мне не помогут. Приезжайте, прошу, мне домой надо, а я грязный. Магазин гаджетов «Гусь», Центральная, сорок девять. Я тут, на скамейке, — продиктовал адрес клиент.

Делать нечего, Толик сел в машину и отправился на заказ. И правда, двухметровый гусь сидел на скамейке возле магазина, подперев клюв крыльями. Человек, работающий в костюме ростовой куклы, был вне себя от горя. Около часа назад его окатил из лужи проезжающий мимо автобус, и парень теперь не мог сдать костюм и закончить смену.

— Директор сказал, что если не верну его в том виде, в котором брал, то буду уволен, а мне ведь за комнату платить, — плакался «гусь».

Делать нечего, пришлось отмывать бедолагу прямо на улице. Выглядело это очень забавно, особенно когда Толик командовал: подними левое крыло, подними правое, не ерепенься. Кто-то снял это на телефон, наложил музыку, видео быстро завирусилось. Не прошло и часа, как у магазина начала скапливаться очередь, пошли продажи. Появился директор, предложил Толику устроиться на полставки мойщиком гуся, но, получив отказ, обиделся и сказал, что не будет платить. Со студента, работающего в костюме, Толик деньги брать не стал и решил на сегодня закончить, но не тут-то было.

— Алло, алло, выездная химчистка? Мне срочно нужна ваша помощь!

— И вам срочно?! — еле сдерживая раздражение, буркнул Толик.

— Вопрос жизни и смерти! Умоляю вас.

«Никогда бы не подумал, что химчистка может быть такой роковой услугой!» — с этими мыслями Толик снова отправился на сверхсрочный заказ.

Когда он прибыл на место, дверь ему открыл мужчина лет сорока, от которого весьма недурно пахло. Рядом с ним стояли две широко улыбающиеся девочки-близняшки лет пяти, что тоже могли похвастаться благородным ароматом. А еще там был мопс, и он тоже источал замечательный букет.

— Понимаете, какое дело… — начал рассказывать клиент, пустив Толика на порог. — У жены есть дорогие духи. Ну как есть — были. Осталась половина… — он закусил губу. — А теперь я, дети, наш пёс и, самое главное, наше кресло впитали эти самые духи. Я виноват — не углядел за проказницами, — показал мужчина на девчонок, пытающихся защекотать хрюкающего-пукающего пса до истерики. — Можете скрыть следы преступления? Я заплачу, сколько скажете.

Подобные аргументы уже начинали казаться Толику проклятием. Духи оттирались плохо, чувствовалось качество, а еще хозяин без конца нудел над ухом.

— Понимаете, какое дело… Эту линейку больше не выпускают, жена очень экономно ими пользовалась. Теперь она меня убьёт. Как думаете, если разбавить спиртом, она не заметит?

— Только если она прыскает их внутрь, — иронично пошутил Толик.

— Что же мне делать? Я ведь не куплю их нигде, жена в санатории с тещей, приедет через два дня. Детям нельзя без отца расти… — не прекращал свой трагичный монолог мужчина.

— Дайте мне флакон, попробую узнать состав, — устало сказал Толик, закончив с креслом.

— И что, вы сможете сделать такие же? — просиял вдруг клиент.

— Сомневаюсь. Иначе бы все делали. Но я могу попробовать смешать эфирные масла с вашими остатками, может, и получится подделать.

Толик сам понимал, насколько глупо это всё звучит, и хотел было сказать, что пошутил, но мужчина набросился на него с флаконом и начал умолять попробовать.

Толик забрал флакон, бубня себе под нос проклятия. Этим же вечером он созвонился со своим одногруппником, работающим в лаборатории, где имелся хроматограф, и выпросил у него помощь. На следующий день Толик уже знал состав ценного парфюма, оставалось подобрать пропорции. Сутки он не брал заказов, занимаясь исключительно опытами: смешивал, выпаривал, синтезировал — чему был несказанно рад. Вся эта затея с выездной химчисткой начала казаться ему бредом. Место Толика было в лаборатории!

Когда обоняние окончательно атрофировалось, а нос начал гореть огнём, Толик закончил. Утром он передал флакон со смесью страдальцу, и тот, понюхав его, хотел расцеловать химика, но Толик отбился.

— Жену вашу всё равно не обманем. Это совсем не то, чем она пользовалась, — пытался вразумить Толик нелепого бытового афериста, но тот его не слушал и уже спешил домой приводить в жизнь свою махинацию.

Толик решил взять себе еще один выходной и всё хорошенько обдумать. Он вдруг четко осознал, что его место рядом с колбами, мензурками и спиртовками, а не грязными диванами и старыми коврами.

Вечером раздался звонок.

— Алло, это я. Ну, с духами который, — представился мужчина.

— Ну и как всё прошло?

— Она догадалась. Сразу, — признался мужчина.

— Я же говорил, — ни капли не удивился Толик.

— А вы можете нам пару литров таких духов намешать? — прозвучало внезапное предложение.

— Не понял… — Толику показалось, что он разучился понимать родную речь.

— Жена говорит, что ей ваш аромат даже больше понравился — не такой резкий и более стойкий.

— Вы сейчас шутите?

— Нет-нет, какие уж тут шутки. Я готов внести аванс.

Толик ничего не понимал. Ему, конечно, понравилось играть в парфюмера, но это было не то же самое, что в действительности работать над созданием духов. Уж он-то, как никто другой знал, сколько труда стоит обучиться той или иной профессии. Но от предложения не отказался. А когда получил оплату, продал всё своё оборудование и записался на курсы парфюмеров. Кажется, он впервые почувствовал, что встал на верный путь и собирался пройти эту дорогу до самого конца.

Александр Райн

Дмитрий Сергеевич Березин и думать не думал о пенсии. Проработав сорок лет киномехаником в самом известном кинотеатре «Художественный», он настолько прикипел к своей должности, что оторвать его от места можно было только огромным ломом или пудовым замком. Последний он и увидел, когда пришел на работу субботним октябрьским утром.

— Эй! Что за дела?! — дергал за ручку Березин. — Ау, мне, вообще-то, новую пленку готовить надо к показу! — кричал он в закрытое окно, барабаня ключами по стеклу, но с той стороны никто не отвечал. Кинотеатр закрыли, а ему даже никто не позвонил.

Всё случилось так внезапно. Директор сам до последнего не верил и надеялся на чудо, но чуда не произошло. Поэтому, бросив всё как есть, он лично опечатал помещение и второпях, словно покидал не кинотеатр, а печальные стены мавзолея, рванул на море — разгонять хандру. А вот персоналу пришлось проникать внутрь за своими личными вещами через окна, выходящие на задний двор.

Вечером того же дня о банкротстве «Художественного» трубили местные теленовости и кричали заголовки газет. Сильнее всего печальное известие ударило по киномеханику. Если знаменитая мраморная лестница, огромная каскадная люстра, оригинальная лепнина на потолке, буфет с вкуснейшими эклерами были душой кинотеатра, то Березин был его сердцем. Еще до времен глянцевых постеров он сам рисовал афиши, сам занимался мелким ремонтом зала, сам таскал тяжеловесные бобины в рубку. Всё это стало тенью прошлого. Кинотеатр законсервировали на долгих двадцать лет. А вот сердце Березина законсервировать не удалось.

«Хотя бы еще один показ, хотя бы один, новинка же пришла…» — с этими словами на устах он в последний раз закрыл глаза через месяц после банкротства.

***

— Товары по акции? Шоколад, пена для бритья, армянский коньяк, кошачий корм, — голосом робота спросила кассир Наташа, просканировав очередную вереницу товаров на ленте.

— Подскажите, а где у вас тут попкорн готовый можно купить? — ответил вопросом на вопрос мужчина.

— Готового нет, есть для микроволновки. В отделе с чипсами.

— Нет-нет, меня интересует именно готовый. У вас в зале так вкусно попкорном пахнет горячим, что аж слюнки текут, — не отставал покупатель, вытирая губы. — Прям как во времена «Художки», — хитро подмигнул он.

Кассир намека не поняла. Она работала только третий день в новом супермаркете, который был открыт в здании бывшего кинотеатра. Наташе было пять лет, когда его закрыли, и о том, что здесь когда-то стояли ряды кресел вместо стеллажей с макаронами и лимонадом, а там, где бросила якорь ее кассовая стойка, раньше была самая настоящая сцена, она даже не задумывалась.

— У нас нет готового попкорна, — сказала она всё тем же монотонным голосом. — Пакет надо?

— Давайте, — потянулся за кошельком расстроенный мужчина.

— Три рубля.

Закончив с покупателем, Наташа вышла из-за кассы и направилась в зал расставлять товары.

Не успела она схватиться за бородинский хлеб, как до ее слуха донеслись громкие выстрелы. Все посетители магазина тут же легли на пол, заложив руки за головы. Лишь спустя пять минут стало понятно, что никто в действительности не стрелял.

— Что за идиот у вас тут так шутит? — завопила женщина, слившаяся с картошкой как хамелеон.

— Прошу прощения. Но это не сотрудники магазина виноваты. Должно быть, дети балуются, — обратилась к покупателям заведующая Ольга Петровна, прибежавшая из уборной на звук выстрелов.

— Ну так наймите охранника! Я тут чуть второго ребенка не родила, хотя его еще даже в планах нет. Ух, страсти какие! Дайте мне ваш коньяк по акции, — женщина поставила на ленту свою корзину и вытерла проступивший на лбу пот, — и съесть что-нибудь.

— Кошачий корм? — спросила не менее встревоженная Наташа.

— Лучше шоколад.

***

Не прошло и двух дней, как начали происходить другие странности.

Вместо табличек с акциями и скидками сами собой появлялись рисованные афиши к фильмам и мультипликациям разных лет. Только что тут были куриные крылья «две упаковки по цене одной», а вот уже афиша к мультфильму «Побег из курятника». Вместо акции на французский багет проявилось лицо Жана Рено из популярной кинокартины девяностых «Леон», а молодой Шварценеггер, возвышаясь над стойкой с консервами, сурово наблюдал за покупателями в образе терминатора.

Как-то раз Наташа попыталась вызвать на подмогу второго кассира по громкой связи, но стоило ей открыть рот, как она не своим голосом заговорила:

— Кинокомпания «Коламбия Пикчерз» представляет...

Продолжалась внезапная стрельба, иногда посреди дня в магазине раздавались звуки взлетающего самолета или стук судейского молотка, открывающего заседание. А еще этот постоянный запах попкорна... Им пропиталось всё вокруг, даже охлажденная рыба и любитель дешевого парфюма грузчик Валентин.

Только слепой или дурак мог отрицать, что в магазине творилась чертовщина. На горизонте замаячили первые увольнения. Продавцы умоляли хозяина пригласить батюшку или экзорцистов, чтобы вывести барабашку. Но дальновидный бизнесмен сделал ход конем и вместо этого нанял Леонида — широколицего, бритоголового и жадного до слов охранника, от которого так и несло тяжкими телесными. Леонид напоминал бетонный блок: такой же большой, такой же непробиваемый и такой же бездушный. Ему что нечисть, что физический хулиган — всё едино и наказуемо.

В первую же смену Леонид предотвратил две кражи, принеся в подсобку за шкирку одного нерадивого старшеклассника-второгодника и одного вполне состоявшегося в жизни слесаря. Клептоманы послушно оплатили штрафы и обещали Леониду отныне держаться подальше от его вотчины.

На второй день службы, ближе к закрытию магазина, в торговом зале снова раздались звуки стрельбы. Как обычно, поднялся визг, покупатели бросали корзины, либо пытались выбежать прямо с ними, но Леонид был начеку и, словно шахматные фигуры, расставлял людей возле касс. Вскоре стрельба сменилась душераздирающими и невероятно громкими криками, как кричат обычно в фильмах ужасов.

Вся работа остановилась. Кассиры, закрыв уши, забивались под свои аппараты, продавцы протискивались за холодильники, а двое мужчин, чуть не подравшиеся из-за последней банки сайры, жались друг к другу, как зашуганные котята. К крикам добавилась нагнетающая музыка и какое-то дикое рычание. Это был настоящий кошмар наяву, парализовавший весь супермаркет, и только Леонид с невозмутимым лицом вышагивал между рядами, стараясь найти источник беспорядка.

— Выходи, я сильно бить не буду, мне запретили, — вел Леонид переговоры с невидимым хулиганом. Вся надежда была только на этого бесстрашного лысого рыцаря в синей рубашке.

Барабашка пробовал стращать охранника разнообразием: торговый зал мигал тревожными огнями, гудели сирены, падали невидимые метеориты, извергались вулканы, рычали Кинг-Конги… Но сломал Леонида саундтрек к фильму «Титаник». Мужчина как-то резко расклеился, забился в угол кондитерского отдела и, надувая пузыри носом, принялся поедать конфеты с ромом.

— Вы не понимаете. Я со своей первой девушкой в кино на него ходил! А потом она к моему брату ушла, — оправдывался он перед продавцами, когда те вытирали ему сопли и выводили из магазина под бередящий душу вокал Селин Дион.

Последней каплей для хозяина магазина стала вывеска. Гадина потухла и больше не включалась, чего не скажешь о давно отключенных от сети ретробуквах, больше полувека восседавших на фасаде здания. «Художественный» сиял золотом и привлекал к себе внимания намного сильнее, чем искушающие чревоугодием вывески кафе и баров.

Приглашенные электрики три часа тыкали индикаторными отвертками во всё и во всех, а потом чесали головы, но ничего вразумительного так и не выдали. Творилось физическое беззаконие, над которым были не властны ни паяльник, ни изолента.

В магазин стали стекаться люди, но не за сосисками и авокадо, а с одним-единственным вопросом: «А что, кинотеатр снова работает?»

Для консультации была найдена одна из сотрудниц бывшего предприятия. За скидку в тридцать процентов на весь товар она поделилась своими соображениями.

— Это Березин, наш киномеханик. Он так и не смог принять закрытие кинотеатра. Ходил, повесив нос, и без конца повторял: «Мне бы показ провести, новая лента же пришла».

— Да с чего вы взяли? — отказывался верить в иррациональную чушь хозяин продуктового.

— А я эти афиши видела раньше. Узнаю́ его стиль. Обратите внимание, у всех героев ленинские носы, — женщина показала на Шварценеггера и на Тома Круза. — Это почерк Березина, его фишка.

— И правда, необычно, — вгляделся в измененные голливудские лица мужчина. — А как же нам от него избавиться?

— Ну вы спросили тоже! Я в гардеробе работала, могу вам подсказать, как на один крючок четыре куртки без петелек повесить, а с призраками, извините, дел не имела, — развела руками женщина и пошла собирать корзину продуктов.

— А может, нам кинопоказ провести? — предложила кассир Наташа.

— Это еще зачем? — нахмурился хозяин.

— Ну, раз призрак мечтал о последнем сеансе, то логичнее всего будет этот сеанс провести, чтобы успокоить его.

Словно в подтверждение этих слов из ниоткуда раздались голоса невидимых матросов:

— Да, капитан!

Хозяин магазина задумался. Оборудование кинотеатра так и не удалось продать. Оно и двадцать лет назад считалось устаревшим, а сейчас и подавно. Кинопроектор до сих пор покоился в старой рубке киномеханика, накрытый одеялом паутины, словно саваном.

Поднявшись наверх, куда Дмитрий Сергеевич Березин взбирался день за днем в течение сорока лет, бизнесмен не без усилий открыл старую дверь и включил свет. Бойницу, через которую кинопроектор стрелял на экран, зашили гипсокартоном и закрасили, но орудие по-прежнему было нацелено точно туда, где теперь стояли кассы. Хватанув носом пыли, мужчина дал несколько залпов, затем, отчихавшись, принялся взглядом изучать лабораторию киномеханика. Стоило признаться, что он и сам скучал по временам, когда кинотеатр был жив. В памяти всплывал поход с родителями на премьеры фильмов «Пираты XX века», «Спортлото-82», «Кин-дза-дза!». А после уже он сам смотрел тут и «Криминальное чтиво», и даже первую «Матрицу». Здесь же впервые поцеловал свою будущую жену и попробовал тот самый попкорн, а про мороженое в железной вазочке и вспоминать было больно.

«Кинопоказу быть!» — решил про себя мужчина.

— Вот только где взять пленку? — произнес он вслух.

Спустя мгновение свет в рубке погас, осталась гореть лишь одна лампа. Она-то и подсветила железную коробку с кинолентой, так и не вернувшейся в кинопрокат.

Хозяин магазина сдул пыль и прочитал название: «Пила».

— А попроще ничего нельзя было предложить?! — спросил мужчина у пустоты.

Тут рубка затряслась, замигала, раздался грохот корабельной артиллерии.

— Ладно-ладно, «Пила» так «Пила». Тоже мне, принципиальный какой полтергейст.

О творившейся в бывшем кинотеатре, а ныне супермаркете, чертовщине знал уже весь город. И когда магазин объявил о грядущем кинопоказе, желающих прийти нашлось немало. Дабы соблюсти все условия и не злить и без того слишком требовательный дух Березина, хозяин супермаркета распорядился нарисовать афишу от руки, а сам отправился за консультацией в другой, более современный кинотеатр, где трудился коллега Березина.

Через неделю всё было готово: прорезано окно для кинопроектора, заказана и заменена проекционная лампа, демонтированы и передвинуты кассы, растянуто полотно и установлены стулья. Кассир Наташа (как единственная, кто имел диплом архитектора) нарисовала афишу, не забыв про ленинский нос. Про попкорн тоже не забыли. В торговом зале на постоянной основе был установлен небольшой аппарат. Но и другие продукты и напитки с радостью покупались любителями пошуршать и пожевать по время кинопоказов. За соблюдением порядка следил вернувшийся в строй Леонид, пообещавший больше не плакать.

Когда всё было готово, хозяин зашел в рубку и с глупым видом начал тыкать пальцами по кнопкам, используя инструкцию, но какая-то сила вытолкнула его наружу. Выключился свет, в динамиках зазвучала музыка, начался киносеанс.

Никому не видимый Дмитрий Сергеевич Березин снова стоял у штурвала и следил за тем, чтобы всё прошло как положено. Дух его торжествовал как никогда прежде.

Когда на экране побежали титры и торговый зал наполнился аплодисментами, в рубку ворвался возбужденный бизнесмен.

— Товарищ дух, вы погодите упокаиваться! У нас тут онлайн-продажи билетов все рекорды бьют. Да и продукты хорошо под кино идут. Завтра вечером надо бы еще два раза ленту показать, а может, и послезавтра. Вы, главное, вывеску не гасите пока и сами никуда не уходите. Слушайте, хорошо же вышло, может, и получится как-то совмещать. Вернем часть ретростиля, добавим второй зал, склад, конечно, придется потеснить, но разберемся! Кинотеатру быть!

Тут-то Березин и задумался над тем, что за сорок лет работы он всего трижды ходил в отпуск, да и пенсию так и не встретил, а всё кино да кино. Как-то резко вдруг накатила усталость, и пугать никого больше не хотелось. Но что-то продолжало держать его тут. Наверное, надо было всё-таки оставить после себя что-то.

И он оставил открытой дверь в свою рубку, где и творилась вся магия кино, чего не сделал его прошлый начальник, повесив пудовый замок.

Александр Райн

— Когда можно приехать за номерами? — небрежно спросил Фролов, позвонив по объявлению.

— Здравствуйте. За номерами?.. Так я же машину продаю… — удивилась женщина-продавец.

— Ведро с гайками себе можете оставить, а мне номера нужны. Откуда они у вас такие, если не секрет?

— Из ГАИ, когда оформляли, нам их там и выдали… — не понимала сути вопроса женщина. — А вам зачем номера? Машина же на ходу еще. Муж говорил: подварить, подкрасить, пыль с панели протереть и еще лет пятнадцать можно ездить.

— Хорошо, — Фролов старался держаться холодно и не выдавать переполняющую его радость, — через час готов приехать забрать.

— Ой. Ну… ну приезжайте, я сейчас тогда салон пропылесошу.

— Ок.

Фролов был тот еще щеголь: золотой ребенок, пафосная молодежь. Брендовая одежда, брендовая техника, брендовые девицы. Внимание и уважение для него являлось жизненной необходимостью — без этого он чах и терял самоуверенность. А тут такой крутой автомобильный номер по цене прошлогоднего айфона. Нужно только доехать до какой-то мухосрани. Хорошо, что в мире остались ограниченные идиоты.

Через час Фролов уже стоял возле белых «жигулей» с ярко-красными полосками. На заднем стекле машины прицелом выделялся крест, а на дверях — выцветшая надпись: «Медицинская служба». Но главным здесь был хромированный бампер, гордо держащий драгоценный номер «Т333ТТ».

— Муж всегда говорил, что ТТТ — это тьфу-тьфу-тьфу, он после каждого вызова плевал так через плечо, — с наивной улыбкой объясняла полненькая и вспотевшая от уборки салона хозяйка. — Он на этой машине двадцать лет фельдшером отработал у нас в городе. За свой счет ее покупал, сам за рулем ездил.

— Угу, угу, — без интереса кивал Фролов, прикидывая, как бы ему поскорее оторвать благородные цифры и буквы от этой скверны на колесах.

— Вы, кстати, молодой человек, можете и сами на ней еще поработать. И клеить ничего не нужно, — женщина пальцем придавила отошедший край буквы «ж» в слове «служба», но тот снова отлип.

— Спасибо, — рыгнул Фролов и отсчитал наличку.

Через два дня на пункте скупки металлолома от машины оторвали двери с надписями, сняли стекла, вытащили все органы и еще живые сиденья, а затем обескровленную и выпотрошенную «четверку» без какого-либо уважения расчленил газовый резак.

Очищенный и обновленный номер теперь красовался на новеньком кроссовере, подаренном Фролову родителями на окончание института.

После оформления машины Фролов решил сделать круг почета по городу, чтобы оповестить весь белый свет о своем приобретении. Горячая кровь бодро циркулировала по молодому организму, и правая нога Фролова работала как пресс, вдавливая педаль газа в пол и заставляя стрелку спидометра быстро ползти вверх.

Красные сигналы светофоров, камеры, пешеход, шагнувший на двухмерную зебру, — все эти препятствия и возможные штрафы вызывали у водителя лишь скуку, и он бессовестно игнорировал их. Но вот внезапное падение оборотов двигателя Фролов игнорировать не мог. Машина не слушалась, на грубости и другие истерики водителя не реагировала. Фролов давил на газ, словно пытался накачать надувной матрас ножным насосом, но машина тормозила и вот-вот должна была остановиться. Свернув с главной дороги, Фролов накатом добрался до каких-то гаражей, где машина окончательно заглохла.

Фролов крутил ключом, снова ругался, затем вызвал по телефону эвакуатор и собирался перемыть кости всему гарантийному отделу салона, где купил машину. Покинув автомобиль, он обошел его, зачем-то попинал колеса и собирался зайти за гаражи, чтобы немного растопить снег собственными жидкостями, как вдруг заметил возле ворот одного из гаражей чье-то тело.

«Задолбали эти бичи», — подумал Фролов и отправился за гараж делать свои грязные дела. Закончив, он снова взглянул на человека. Судя по одежде и гладко выбритому лицу, а еще дорогому телефону, лежащему рядом с мужчиной, это был никакой не бомж. Фролов подошел ближе и заметил валяющийся рядом увесистый лом. Очевидный вывод напрашивался сам собой: падение было делом рук коварной воды, но не огненной, как поначалу решил Фролов, а замерзшей. Дядька явно расчищал вход в гараж ото льда. Молодой человек попытался растолкать мужчину, но тот никак не реагировал. Нащупав пульс на скукожившейся от холода руке, Фролов достал из кармана телефон и набрал номер скорой.

— Ожидайте бригаду, — сухим голосом ответили ему по телефону и, дав какие-то вводные по первой помощи, попросили дождаться врачей. Но у Фролова и так не было выбора.

«Вот мне делать-то больше не… И надо же было этому корыту сломаться!»

Пока не земле остывал человек, у Фролова остывали его драгоценные понты.

Скорая не спешила, эвакуатор тоже; пострадавший не просыпался и менялся в цвете, как неопытный хамелеон. Снег белый, а мужик — синий. Фролов начинал психовать.

«Да чтоб тебя!»

С этими словами он открыл заднюю дверь своей машины и, не скрывая брезгливости, вцепился в мужчину. Приподняв его, молодой человек заметил красное пятно там, где только что лежала голова. Впервые в жизни вскрыв автомобильную аптечку, Фролов достал бинт и, периодически потирая свой текущий нос, сделал из мужчины Тутанхамона, забинтовав ему половину головы и лица, а затем затащил на заднее сиденье, обещая, что позже вышлет счет за химчистку.

Сев за руль, Фролов без какой-либо надежды крутанул ключом. Машина рыкнула, загорелись приборы, задула холодным воздухом печка.

— Че за прикол? — спросил у Вселенной водитель, но Вселенная промолчала в ответ.

Не желая больше тратить свое золотое время, Фролов поехал к ближайшей больнице, надеясь как можно скорее вернуться на свой воображаемый подиум.

Не без проблем и дополнительной ругани с персоналом, Фролов сдал болезного в травмпункт и, отменив скорую и эвакуатор, вернулся на главную дорогу. Включив погромче музыку, чтобы выветрить из памяти неприятные события, он мчался вперед, плохо подпевая голосам, льющимся из колонок. Не проехав и трех километров, водитель снова почувствовал неладное. Руль не слушался, поворотники включались сами собой, а тормоза, наоборот, не срабатывали. Машина шла юзом и игнорировала дешевые Фроловские угрозы продать ее за бесценок.

Всё произошло быстро и на глазах самого Фролова. Впереди, в трехстах метрах от светофора, на котором его машина остановилась, произошла авария. В одной точке пешеходного перехода сошлись две непредсказуемые стихии: таксист и курьер на электровелосипеде. Оба нарушили правила: один не пропустил пешеходов, спеша на заказ, другой тоже торопился на заказ и не спешился при пересечении улицы.

Фролов попытался свернуть, чтобы не приближаться к аварии, но машина знать ничего не хотела и тащила его прямиком к месту происшествия, с которого уже скрылся таксист.

Курьер был жив и изнывал от боли. Его рука была изогнута под прямым углом и напоминала ту самую букву, на которую начинаются многие плохие слова и популярная болезнь желудка.

Машина Фролова заглохла в метре перед потерпевшим.

Совершенно не понимая, что происходит, Фролов тоже вспомнил много слов на ту самую букву и адресовал их своей машине, дополнив прилагательным «китайское». А потом бросил еще пару слов в адрес уехавшего таксиста.

Курьер смог сам встать, а значит, травм с позвоночником у него, вероятно, не было, но от срочной госпитализации человек бы точно не отказался. Машина Фролова по-прежнему не заводилась. В голове парня возникла пугающая теория.

 — Слышь, болезный, сядь-ка в машину, — обратился Фролов к курьеру.

Тот, кажется, намеревался отказаться, но Фролов намекнул, что недалек тот час, когда болеть будут обе руки, и курьер повиновался. Машина тут же завелась. Проклиная всё на свете, Фролов помчал в сторону больницы.

— Вы наш новый водитель, что ли? — спросила уже знакомая женщина в приемной.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — сплюнул он в ответ и, поймав себя на страшной мысли, выругался.

Фролов мчал как безбашенный «шашист»: обгоняя, резко перестраиваясь и проскакивая перед трамваями. Он решил как можно скорее добраться до дома и оставить свои понты для обитателей парковки, надеясь, что завтра странная напасть его минует; но до завтра было еще далеко.

Фролов был готов в жизни ко многому: к большим деньгам, большой любви, большой популярности и большим перспективам, но вот к чему он не был готов, так это к тому, что придется принимать роды, а больше никого рядом для помощи не будет…

Фролов стоял на очередном светофоре, когда пассажирская дверь его машины открылась и на заднее сиденье взобралась женщина, готовая вот-вот явить миру нового человека.

— Вы кто? — спросил испуганно Фролов, не понимая, как вообще женщина смогла открыть заблокированную дверь.

— Я заказывала до третьего роддома, — обливаясь по́том, пыхтела женщина.

— Это не такси! — закричал Фролов, и женщина закричала в ответ, но то был крик безысходности, а не злости.

— Да вашу ж налево! — выругался Фролов и ударил по газам.

Впервые его навыки хамского вождения приносили пользу. Фролов нарушал все известные правила, а сзади готовилось что-то страшное. К роддому он подъехал вовремя, но столкнулся с самой непробиваемой, жестокой и принципиальной силой в мире — оператором шлагбаума. Фролова не пропускали, а сзади уже появлялся новый пассажир.

Роды прошли успешно. Подоспевшие к их окончанию врачи предложили юному «акушеру» перерезать пуповину, но тот лишь чудом не падал в обморок.

Через пару часов об этой истории уже знал весь город, а экстремальную езду Фролова засняли более пятнадцати камер, и записи эти транслировались по всему интернету. Штраф набежал приличный, Фролову даже светила уголовная ответственность. Но когда про пафосного водителя рассказал курьер и тот дядька, что потерял сознание, администрация города совместно с ГИБДД решили пойти на компромисс. Герою-лихачу дали выбор: лишение прав и условный срок или полгода работы водителем в скорой помощи за полноценную оплату плюс стаж в трудовой книжке.

Фролов подумал, что скрутит проклятые номера и, отработав положенный срок, вернется к своей привычной беспечной жизни, где за всё платят папа с мамой. Но когда в новостях написали, что пассажирка-роженица назвала в его честь сына, он изменил свое решение. Что-то в его ветреной, набитой исключительно самодовольством голове щелкнуло. Фролову понравилось быть героем. Впервые в жизни его уважали за дело, и это, черт возьми, было жутко приятно.

— У меня тогда тоже есть условие, — сказал Фролов. — Я буду работать на своей машине.

Семён, как обычно, приехал в студию за сорок минут до начала съемок, чтобы хорошенько подготовиться: настроить свет, расставить штативы, продумать варианты ракурсов. Сегодня у него должен быть всего один клиент. И тот по подарочному сертификату. Месяц выдался безрыбным, и, кроме этого заказа, который оплатили еще бог знает когда, других клиентов не было. Всё общение велось по переписке. Как Семён ни старался уточнить, что это будет за сессия: свадебная, семейная, детская, романтичная — клиент оставался немногословен и требовал просто сделать хорошее фото.

В назначенный час в дверь постучались, и на пороге появился усатый щекастый мужичок лет шестидесяти с жидкими, зачесанными на бок волосами, одетый в синюю фланелевую рубашку в клетку. Помимо этого набора мужчина обладал суровым, недовольным взглядом и практически не моргал. Он тяжело и громко дышал, словно пытался накачать грудь воздухом, стать невесомым и улететь, или просто был на взводе и готовился к конфликту.

— Константин, — коротко представился мужчина, — на фотосессию.

— А… э… вы один? — спросил растерявшийся Семён.

— А вы еще кого-то видите? — ответил вопросом на вопрос Константин, не сводя при этом с Семёна немигающий взгляд.

— Нет, прошу прощения, — виновато улыбнулся фотограф, а затем собрался с мыслями и «включил профессионала»: — Как будем сниматься, а главное — для чего? Для портфолио? Для личной страницы в социальных сетях? Для супруги? — Семён смотрел на клиента через объектив камеры, прикидывая лучший ракурс.

— Фото на памятник, — коротко ответил Константин и медленно накачал легкие очередной порцией воздуха.

— Какой ещё памятник? — убрал камеру Семён.

— Надгробный, — буркнул клиент и, медленно пройдя к высокому барному стулу, что стоял посередине студии, взобрался на него.

— Да вы что… я же… Я такие не делаю, — растерялся фотограф.

— У меня оплачено. Два часа, — помахал Константин сертификатом. — Или снимайте, или возвращайте деньги, — договорив, он начал было слезать со стула.

А вернуть деньги Семён не мог. Не было денег. Проездной на автобус да мелочёвка на воду из автомата. Остальное на кредитной карте.

— Ладно, подождите. На памятник — так на памятник, — сказав это, Семён даже представил новую строчку на своём сайте: «Специальное предложение: Фото на памятник. Будете самым красивым среди будущих соседей». Даже в мыслях от этого черного юмора Семёну стало не по себе.

Парень понятия не имел, как делают такие фотографии, да и лицо у клиента без всякого надгробия было каменным. Достаточно одного чёткого кадра. Но тут мужчина выдал:

— Только нормально сделайте. Не хочу, как в паспорте.

Семён щелкал с разных ракурсов, экспериментировал с эффектами, настраивал свет, просил повернуться, улыбнуться, разозлиться, но все до единой фотографии получались как на паспорт, ну или на удостоверение охранника. Нужно было разговорить клиента, чтобы тот хоть немного начал проявлять эмоции. Да и обстановка в студии впервые была как в склепе.

— А зачем вам такое фото? Я прошу прощения, если лезу не в свое дело, не поймите меня неправильно. И я заранее вам сочувствую, у вас болячка какая, да? Извините еще раз, — старался быть тактичным Семён.

— Нет у меня ничего. Вчера только диспансеризацию прошел: гастрит и остеохондроз в легкой форме.

— А что тогда вас сподвигло? — не прекращая фотографировать, спрашивал Семён.

— Да на работе этот сертификат подарили. У нас начальник молодой пацан, шибко юморной. Но я не привык подарками разбрасываться, вот и пришел, — Константин говорил, но создавалось ощущение, что двигаются только его губы.

— И вы решили сделать фото на памятник? — продолжать кружить вокруг клиента Семен, отщелкивая кадр за кадром.

— Да. Решил. Больше не на что тратить такой подарок. А так хоть с толком.

— Ну да, нуда, логично... А семья? Слушайте, а давайте сделаем для вашей супруги пару добрых или страстных фото?

— Нет ее, супруги. Ушла пятнадцать лет назад к другому, — Константин слез со стула и попросил воды.

— Вон кулер, угощайтесь, — показал Семён на аппарат. — Слушайте, ну а дети? Может, для них фото сделаем? На память? Ну, в смысле, на нормальную память, а не как вы там решили…

— Дочь со мной не общается. Жена против меня настроила. Сказала, что она меня все равно толком не знает, так как я всю ее жизнь по рейсам мотался. Я дальнобойщиком был. Это сейчас в железнодорожное депо перебрался. — Допив воду, он вернулся на стул.

— Я-с-с-с-но… — задумчиво протянул Семён. — Про родителей, я так понимаю, лучше не спрашивать?

Константин повесил голову на грудь и замотал ею.

— Слушайте, у меня тут в загашнике есть кое-что, подождите минутку! — Семён отложил фотоаппарат и бросился к реквизиту, что был сложен в темном углу.

Константин недовольно хмыкнул и взглянул на наручные часы.

— Алле-оп! — Семён достал из огромного цилиндра фокусника бутылочку рома. — Давайте по наперстку?

— Спасибо, не буду, — прохрипел Константин.

— Ну чисто для блеска в глазах, чтоб вы со своего будущего поста на мир смотрели с ухмылкой, а? Чтоб он знал, мир этот, что вы до конца не поддавались унынию и плевать хотели на все эти неприятности! Ну?

— Ну… ну ладно, давай немного, для горла разве что, першит с утра, — прокашлялся для виду Константин.

Выпив по полрюмки, мужчины продолжили. У Константина зарделись щеки, он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Слушайте, а может, добавим чего? — предложил Семён.

— Чего добавим?

— Ну, реквизит какой. Хотите, колдуном вас оденем: плащ, колпак… Или там безумным ученым сделаем: халат, парик Эйнштейна…

— На надгробное фото? — с недоверием посмотрел на фотографа Константин.

— Ну а что такого? Я понимаю, если родственники такое фото выбирают, не спросив покойного, а вы-то сами можете решить. Кого вам потом осуждать, кроме себя?

— И вас, — напомнил Константин.

— Ну, я надеюсь, вы ко мне во сне приходить не будете? А то приснитесь мне в кошмаре, скажете, что вам теперь надо на пропуск в райские кущи делать снимок.

Тут впервые Константин засмеялся, и Семён не упустил свой шанс. Щёлк.

— Поздравляю, ваше первое позитивное фото за сегодня.

— Вот хитрюга, — цокнул языком клиент. — А кроме колдунов и ученых предложения есть?

— А что бы вы хотели?

— Не знаю даже, — задумчиво почесал подбородок мужчина, — всегда хотел быть детективом.

— Ни слова больше! — загадочно улыбнулся Семён и побежал к реквизиту. Послышался звук двигаемых по вешалке плечиков, шум коробок. — Вуаля! Костюм Шерлока Холмса! — продемонстрировал Константин шляпу охотника на оленей, плащ и даже изогнутую трубку.

— Да у тебя, смотрю, чего только нет, — усмехнулся Константин, облачаясь в костюм.

— А то! Предлагаю еще на два пальца для резкости, а? — помотал он бутылкой.

— Давай, — согласился новоиспеченный детектив, — но не будем увлекаться. Я вообще редко пью, правда.

— Я тоже. Эту бутылку нашел, когда снял студию три года назад. От бывших арендаторов осталась.

Выпили. Началась съемка. Константин переместился со стула в кресло и очень достоверно изображал задумчивого Холмса. Семён даже поверил, что в голове мужчины вот-вот раскроется какая-то удивительная загадка.

— Слушай, а костюм мушкетера есть? — загорелись вдруг глаза у Константина, которые, к слову, начали моргать.

— Нет, — виновато поджал губы фотограф, — но есть костюм гусара.

— А давай. Всегда хотел сыграть Ржевского!

— Не вопрос, — через пятнадцать минут Константин отважно смотрел в сторону наступающего невидимого врага, а рукой тянулся к сабле на своем ремне, который отказался снимать.

— Отлично! Супер! Экспрессии надо еще добавить, — подбадривал его Семён, и полностью раскрепостившийся Константин добавлял.

Выпили еще по чуть-чуть и замахнулись на колдуна и ученого. А потом и вовсе начали всё подряд мешать, как разыгравшиеся дети: парик Эйнштейна надевали с мундиром, вместо колпака колдуна — гусарский кивер с плащом. В общем, развлекались как могли.

В какой-то момент у Семёна зазвонил телефон. В динамике спросили, нет ли возможности прямо сегодня провести фотосессию? На что он сразу ответил отказом. Не мог он бросить Константина, когда тот наконец начал в человека перевоплощаться из камня, да и сам Семён давно так весело не проводил время.

После съемок мужчины выключили везде свет, оставив гореть одну желтую лампу, погрузившую студию в полумрак, и переместились к компьютеру, где начали изучать свежие фотографии.

— Вот эта хорошая. И вот эта тоже. А эта вообще умора, — похихикивал Константин, разглядывая себя в кресле с трубкой.

— Слушай, Кость, ничего, что я на ты? — спросил Семён.

— Ты, конечно, мне в сыновья годишься, но ничего, — улыбнулся Константин.

— Спасибо. Так вот, слушай, а может, ну его, это надгробие? У тебя страница в социальных сетях есть?

— Была какая-то, я не помню, лет десять назад что-то регистрировал, — ответил тот с сомнением.

— Ну так давай восстановим и еще парочку создадим, а фотки туда загрузим? Ну жалко же такое добро от мира скрывать, — захихикал Семён, показав пальцем на полугусара-полуволшебника.

— Жалко, — согласился Константин. — Давай попробуем.

— Отлично!

Семён начал быстро создавать страницы в социальных сетях, а заодно и на сайтах знакомств.

— Это еще зачем? — нахмурился Костя.

— Ну пусть будет, для прикола. Там все такие с серьёзными лицами, а ты будешь вот такой вот — с чудаковатым, но, прошу заметить, качественным портфолио, — убеждал фотограф.

— Ладно, — махнул рукой Костя, — раз по приколу, то можно. Лишь бы меня потом всяким спамом не доставали.

Они выпили еще понемногу напоследок и разошлись. Перед уходом Семён взглянул на часы — прошло семь часов с начала съемок.

Семён решил прогуляться до дома и всё переварить в голове: надгробия, костюмы, образ Шерлока Холмса. Он шагал и сам не замечал, что всю дорогу улыбается. Давно он так здорово не проводил время.

Через три недели он передал Косте флешку с фотографиями. Тот выглядел намного лучше, чем в день их знакомства. Моргал, нормально дышал, болтал, одним словом — помолодел.

В следующий раз они встретились через полгода. Костя появился на пороге студии, держа за руку довольно миловидную даму.

— Что? Опять на надгробие? — испугался Семён.

— Не-не-не, — засуетился Константин, улыбаясь параллельно своей спутнице, — на этот раз что-нибудь романтичное, ну и… веселое.

Он подмигнул Семёну и начал доставать из пакета костюмы, которые ему и его даме сшили по заказу в ателье. Затем он достал со дна пакета коробку конфет с ромовой начинкой:

— Ну а это — для блеска в глазах!

Александр Райн

Мыс Горн. Сезон бурь. Ван дер Деккен, будь он проклят ещё раз, показал всем, что бывает, если не следить за языком. К нашему большому сожалению, некоторых история ничему не учит.
Ах да, забыл представиться. Старший помощник Джонс, к вашим услугам. Иногда я забываю про манеры, что, в общем-то, неудивительно, при всём бардаке, который творится на нашем судне. Вчера пришлось застрелить матроса Боширова, который отказался выполнять свои обязанности и подбивал экипаж к мятежу. Так этот засранец встал и пошёл драить палубу как ни в чём небывало. Вот и как прикажете держать дисциплину, когда даже вздёрнутый на рее Боширов продолжал материться и богохульствовать, пока боцман лично не вырвал ему язык? Жаль, что к утру отрастет.
К капитану, конечно, есть отдельные претензии, но раз уж мы влипли в эту историю, то приходится терпеть. Раньше я был уверен, что современный корабль способен выдержать любую бурю, но после первой попытки прохода мыса Горн я убедился в обратном. Наш ударный крейсер швыряло, как резинового утёнка в ванне с расшалившимся ребёнком. Половину команды смыло за борт, впрочем, большинство из них мне никогда не нравились, да и через неделю они выползли обратно на палубу, сплёвывая водоросли и матерясь.
Именно в тот момент я заподозрил неладное. Да, конечно, я немного туповат, раз не сразу допёр, что утонувшие матросы, вылезающие на палубу – это не к добру. Вторым звоночком для меня был тот момент, когда пришлось застрелить внезапно сошедшего с ума боцмана. Старый ублюдок решил, что мы все прокляты и начал усиленно молиться, отрывая экипаж от работы. Когда Мнишек с дыркой в лысой башке поднялся с палубы и начал рассказывать, как это больно, остаться без мозгов, я начал что-то подозревать.
И сразу же пошёл к капитану. Из-за запертой двери капитанской каюты я слышал только богохульства и ругательства, поэтому, через несколько дней, принял решение взломать дверь. Я уже говорил, что не очень умный? Полдня мы пытались выломать гермодеврь ломами, пока одному матросу не пришла в голову гениальная идея срезать петли плазменным резаком. Команда у нас такая же, как и я. Хотя что-то мне подсказывает, что до мыса мы были поумнее.
Срезав-таки петли и сняв дверь, мы увидели капитана с дыркой в виске, перед которым лежала какая-то бумажка. Старый козёл был безвозвратно мертв, а на бумажке было написано, что он продаёт душу за то, чтобы команда судна жила вечно, пока корабль не пройдёт мыс Горн. Ублюдок, как и ранее Ван дер Деккен, забыл о том, что нужно указывать количество раз, которое корабль должен пройти этот грёбаный мыс.
Прошло уже четыреста лет, как мы скитаемся по морям в безуспешных попытках преодолеть страшную бурю, начинающуюся сразу же, при подходе к этому сраному мысу. Все корабли данной конструкции уже давно сгнили, как и наши родственники и друзья, а мы продолжаем коптить море и выполнять клятву дохлого капитана.
На этом прошу меня извинить, мыс уже виден невооруженным взглядом. Пора брать командование и гнать пинками моих раздолбаев. Должны же мы, хоть когда-нибудь, преодолеть этот мыс.
Надеюсь, что не навечно ваш, старший помощник Дэйви Джонс, и.о. капитана, ударный крейсер конструкции «Магеллан» Айвазовский.

Навеяно творчеством Джейсона Парджина ("Дэвид Вонг"). Вычитка: Sanyendis.

‑ Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…

До отвращения жизнерадостная мелодия так и ввинчивалась в уши. Максим, тихо застонав, похлопал ладонью по прикроватному столику. Когда-то ему казалось забавным установить на будильник песенку доброго крокодила из детского мультика. Чёрт, как же болит голова! Это всё Вадик. Печень у него, что ли, железная? Надо же было предложить запивать пиво коньяком. «Повышать градус можно, главное, чтобы дуга была плавная…»

Рука, наконец, наткнулась на телефон, будильник затих. Откинув в сторону чуть влажное от пота одеяло, Макс пробурчал:

‑ Маринка! Маринка, вставай, снова ведь опоздаешь!

Ну и соня, поймал он себя на недовольной мысли. Другая, может, уже давно бы на ногах была – завтрак готовила, убиралась или что там ещё положено по дому делать.

‑ Ну и ладно, хрен с тобой. Мне на работу пора!

Но фигурка что надо, не отнять… Наклонившись, Максим поцеловал спящую девушку – и тут же брезгливо отпрянул. За неожиданно холодными, липкими губами подруги что-то неестественно, механически шевельнулось. Он с трудом подавил инстинктивный порыв вытереть ладонью рот.

‑ Эй, ты в порядке?

Он потряс девушку за плечо. Рука девушки безвольно и как-то вяло соскользнула на одеяло, голова перекатилась по подушке. За подрагивающими веками полузакрытых глаз виднелись тонкие полоски белков. Маринка тихо вздохнула во сне и издала негромкий звук, словно собиралась сглотнуть. По её горлу прокатился небольшой бугорок, рот приоткрылся, и Максим впервые в жизни понял, что означает выражение «волосы поднялись дыбом». Две тонкие чёрные лапки, покрытые густыми волосками, показались в уголках рта девушки. С влажным звуком глазные яблоки утонули в глазницах, а потом, провернувшись, вывалились на кровать; за каждым тянулись расправляющиеся пучки сегментированных паучьих конечностей.

Дико завопив, Максим, развернувшись, бросился к двери. Нога, как назло, подвернулась на прикроватном коврике (сколько раз говорил дуре, чтобы убрала!). Падая, он успел почувствовать, как смыкаются на голой лодыжке холодные пальцы существа, которое ещё вчера было его девушкой…

###

‑ Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…

Максим подскочил в кровати. Со лба катился пот, руки ощутимо дрожали, сердце, кажется, готово было выпрыгнуть из груди. Чёртов будильник. Чёртова жара. Чёртово пиво… Приснится же такое. Он тревожно покосился на спящую рядом подругу.

‑ Марин, Маринка! Спишь?

Из-под вороха тёплых не по сезону одеял показалась взлохмаченная русая голова.

‑ Уже нет, твоими стараниями. Ты псих, в курсе? Всю ночь во сне бормотал что-то, а под утро пинаться начал. Нажрался, так ложился бы на диване.

‑ Да ерунда, просто кошмар приснился. Да такой натуральный! Ну-ка…

Максим осторожно потрогал губы девушки, игнорируя недоумённый взгляд.

‑ Нет, точно просто кошмар. Брр… Ладно, я на работу, не скучай без меня!

Кое-как приведя себя в порядок, Максим подхватил рюкзак с ноутбуком и направился к лифту. Ржавое чудовище, подумал он. И кто только додумался установить в новом доме такого динозавра? Железные решётки, сквозь которые видно проплывающие мимо кирпичные стены, дрожащий пол, гудящие от напряжения тросы. Такой лифт уместно смотрелся бы разве что в каком-нибудь доживающем последние деньки советском НИИ. Покачав в очередной раз головой, он зашёл в кабину, вручную задвинул за собой дверь и нажал на изъеденную временем цифру «один». Лифт со скрежетом тронулся вниз.

Хотя… С каких это пор лифт так скрипит? Они с Маринкой переехали в этот район меньше года назад, вскоре после того, как застройщик сдал наконец-то дом. Будущее семейное гнёздышко, как они шутили – если, конечно, дело дойдёт до свадьбы. И лифт… Максим потряс головой, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль. Лифт в доме тоже был совсем новым. Он вспомнил висевшее в кабинке зеркало во всю стену.

Макс оглянулся по сторонам. Он давно уже должен был приехать на первый этаж! Словно отзываясь на его мысли, пол дрогнул, и стены за ржавой решёткой заскользили быстрее, ещё быстрее… Пытаясь удержаться на ногах, Максим ухватился за поручень, но тут же в панике отдёрнул руку – холодный металл под пальцами подрагивал, словно живой, и слегка проминался. Дребезжание лифта и свист разматывающихся тросов сливались в высокий вой. Дверь кабинки пронзительно заскрипела и пару секунд спустя унеслась куда-то вверх, увлекаемая потоком воздуха. Скорчившись на дне, Максим с ужасом наблюдал, как на глазах расширяются пазы в стенах, как куски металла улетают в пустоту. Стены шахты пропали; крошечная площадка лифтовой кабины падала, окружённая океаном голодной темноты, в которой далёкими звёздами перемигивались крошечные красноватые огоньки.

«Не может быть, это всё сон! Это всё сон, я хочу проснуться! Проснуться! Ну же!.. – Максим зажмурился, до хруста сжимая кулаки. – Просыпайся! Просыпайся! Давай!»

Одно из красных пятнышек стремительно приближалось. Перегнувшись через край, Максим понял наконец, что это такое.

Чей-то изучающий глаз.

– Аааааа!

Алое сияние разлилось вокруг.

###

– Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…

– Аааааа!

Разрывая горло криком, Максим подскочил на кровати. Рядом что-то недовольно проворчала Маринка. Не просыпаясь, девушка подтащила к себе подушку и накрылась с головой. Тьфу ты… Неужели просто сон? Пытаясь выровнять дыхание, Макс медленно разжал сведённые судорогой пальцы; на ладонях остались багровые отпечатки глубоко впившихся в кожу ногтей. С такими снами… Интересно, что сказал бы по этому поводу дедушка Фрейд? Пожалуй, к чёрту лифты – сегодня можно и по лестнице спуститься.

Дорога в офис прошла без приключений, остатки сна выветривались из головы. Скинув куртку, Максим едва успел добраться до своего стола, как навстречу метнулась Светка-Подберёзовик. Девушку, весьма, кстати, миловидную брюнетку, прозвали так после корпоратива, на котором та, слегка перебрав, на спор съела упомянутый гриб сырым. К счастью, эксперимент обошёлся без последствий – не считая намертво приклеившегося прозвища.

– Макс, ну где ты ходишь? Ты на часы, на часы смотрел? Все уже собрались, тебя одного ждут!

– Собрались? – Максим недоумённо потёр рукой лоб. – Куда собрались?

– Ты что, смеёшься, да? Прикалываешься? Нашёл время! Давай, ноги в руки, и выступать!

Выступать? Максим бросился следом, на ходу пытаясь вспомнить, кому и о чём он должен сегодня рассказывать. Память, как нарочно, отказывалась выдавать хоть что-то осмысленное, подбрасывая совершенно бредовые картины: женские губы с паучьими лапками, плавящийся в ладонях металлический поручень, красный глаз со сжатым в точку зрачком...

Впереди показались высокие деревянные двери; Максим вспомнил, как коллеги за глаза посмеивались над боссом, заказавшим в конференц-зал почти трёхметровые резные ворота, иначе не скажешь, из морёного дуба. Подберёзовик вдруг опустила руку ему на плечо:

– Ни пуха, Макс. Держись, ты всё поймёшь, я верю. Не забывай…

Замолчав на полуслове, она несколько секунд серьёзно смотрела ему в лицо.

– Я в тебя верю.

Невесело улыбнувшись, девушка развернулась и бросилась бежать обратно по коридору; её силуэт мелькнул на фоне далёкого витражного окна, освещённого закатным солнцем, и исчез.

Максим повернулся к двери и повернул узорчатую ручку в форме головы диковинного зверя. Огромный зал встретил его тишиной и полумраком; над рядами стоящих вокруг овального стола кресел, развёрнутых спинками к входящим, виднелись затылки коллег.

– А вот и наш герой! Просим, просим! Проходите к микрофону, чего же вы встали на пороге?

Шеф. Тучная фигура Вениамина Константиновича застыла в одном из углов, рядом с колышущимися стенными портьерами, украшенными модным в этом сезоне узором в красно-фиолетовую клетку. Фалды сшитого на заказ чёрного сюртука опускались почти до лодыжек. Мужчина приглашающе махнул рукой; его лицо, полускрытое тенью, так и излучало гостеприимство.

Изо всех сил стараясь шагать медленнее, Максим двинулся вперёд, судорожно пытаясь собраться с мыслями. Коллеги, сидевшие вокруг стола, молча провожали его взглядами. Двенадцать человек. Двенадцать – и ни человечком больше, как любил шутить шеф. Счастливое число…

Максим вдруг остановился. Двенадцать? Но ведь их в отделе было всего пятеро – не считая «дяди Вени», как любил называть себя шеф, будучи в хорошем настроении. И работу они обычно обсуждали по-простому, в курилке…

– Ну что же вы, голубчик, замерли? Никак вспомнили что-то важное?

Конец фразы утонул во влажном жужжании. Максим рывком поднял голову – взметнувшиеся в воздух фалды нелепого сюртука шефа трепетали, напоминая матово-чёрные надкрылья огромного жука.

– Мы так долго ждали вас, правда, коллеги?

Макс с ужасом оглянулся по сторонам. Безучастные лица сидящих за столом людей трескались, будто тонкие фарфоровые маски, и из трещин начинали сочиться серые дымные пряди, двигавшиеся по полу в его сторону. Тонко взвизгнув, он бросился к двери.

– Бегать запрещено по соображениям техники безопасности, молодой человек!

Седые пряди захлёстывали ноги, замедляя движение, не давая сделать очередной шаг. «Неужели снова сон? Проснуться! ПРОСНУТЬСЯ!!!»

Туман застилает обзор…

###

– Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…

###

Холёная ладонь опустилась на подлокотник мягкого кресла.

– Весьма изобретательно, стоит отдать тебе должное. Надолго его ещё хватит?

– Ещё с полтысячи раз, может, чуть больше. Потом, пожалуй, дам немного отдохнуть. Кстати….

– Хм?

– Ты ведь знаешь, я обязан дать ему шанс, таковы правила. Так вот, чтобы освободиться, ему достаточно просто пожелать заснуть. Заснуть, а не проснуться, понимаешь?

Над столом звучит раскатистый смех.

Привет, Вомбатяни!) Или Вомбратюни?)Попробую и я выложить здесь что-нибудь из своего творчества, вдруг кому-то понравится! Небольшой  фантастический рассказик:

Девятьсот одиннадцатый кабинет

"Если иногда человек не терпит неудач, значит, он не бросает вызов самому себе."

Алексей поднимался на девятый этаж старого бизнес-центра. В руках он вертел телефон, чтобы в любой момент подсмотреть номер кабинета, хотя и так прекрасно его помнил.

«Девятьсот одиннадцать», — думал он, — «Как порш, хех. Спокойно старый, только не пошути так. Не поймут же!»

Быстро прошёлся по протёртому линолеуму вдоль видавших лучшие времена дверей. На каждой висели таблички: «Консалтинговое агентство o.b.Money», «Турфирма Oceanic Flight 815», «Склад беспроводных наушников NGPlus».

Всё не то, ведь звонили и приглашали на работу в автосервис, где-то здесь должен был находиться их офис. Так, и где же... Ага! Вот и девятьсот одиннадцатый кабинет.

— Твою ж... — прошептал Алексей, глядя на полую дверь. Он понял это по вырезкам, прикрытым стеклом, за которым виднелась длинная цепочка из десятков шестерёнок разного размера. Самая большая никак не меньше автомобильного колеса, а самая маленькая, — присмотрелся Алексей, — точно устанавливалась пинцетом.

В центре этой механической кавалькады красовалась позолоченная шестерёночка, украшенная витиеватыми надписями на разных языках. На русском она гласила: «Войти поможет стук мотора».

— Мотор стучать не должен! Ну и шутки у них, — хмыкнул Алексей, а сердце вдруг забилось быстрее. Рука предательски вспотела. Повернув ручку, он толкнул дверь, но не тут-то было. Шестерни лишь бряцнули зубцами, не пуская гостя.

«Заперто?! Лёха, соберись!» — он судорожно разблокировал телефон и прочёл заранее открытое СМС.

— Ага, ага... Комплекс тот, этаж тоже. Кабинет девять-один-один, — бурчал он. — Будьте как дома! Шутники, блин. Куда там постучать-то надо?

Алексей по старой привычке отстучал по двери ритм: тук-тук, ту-ту-тук, ту-ту-ту-ту, ту-тук.

— Эй, ты, дара-рам, выходи со мной на связь, — тихо гнусавил он, как делал уже тысячу раз, пытаясь достучаться до товарища по съёмной квартире, постоянно застревающего в душе. Не прошло и секунды, как шестерёнки послушно закрутились, издавая приятный гул. Звонко щёлкнула щеколда, дверь отворилась.

Алексея встречал статный лысеющий мужчина в пиджаке с закатанными рукавами. Его густые усы контрастировали с тонкими, сжатыми в сдержанной улыбке губами.

— Ком райн, биттэ, — кивнул тот и вытянулся в полный рост, звонко щёлкнув каблуками. — Вы, верно, герр Алексей?

— Точно так, хэ! Вот, по объявлению пришёл.

— Прошу! — сказал мужчина и радостно окинул рукой помещение.

Именно помещение, — язык не поворачивался назвать «это» кабинетом. Широченный стол для переговоров был завален чертежами с изображением каких-то цилиндров, трубок и шестерёнок. Поверх чертежей и схем лежала толстая жёлтая папка с кучей бумаг, на ней поверх слов «Дело номер» красовалась выведенная от руки надпись «Трифонов Алексей Викторович» и его фотка в халате, кажется, медицинском.

«Чёрт возьми, откуда у странного мужика столько компромата?!» — по телу Алексея пробежали мурашки. Стараясь отвлечься, он мотнул головой и рассмотрел комнату. Слева стоял шкаф с моделями машинок разных размеров и цветов. Справа расположился настоящий автомобиль. Правда, он оказался частично закрыт моделью двигателя. Чересчур громоздкого и, судя по всему, безнадёжно устаревшего.

А ещё чуть дальше виднелась пыльная конвейерная линия.

К такому Алексей точно не был готов. Тесты — хоть сто, курьёзные вопросы — да хоть двести. Мало, что ли, видео на Ютубе пересмотрел? Но здесь же грёбаный музей! Куда он вообще попал? Это HR агентство или что?

— Воу, — только и смог выдавить Алексей, ошеломлённо уставившись на автомобиль. — Это жук?

— Сами, вы, Алексей, жук. А это — Вольксвагн Кэфё.

— Ого...

Мужчина отошёл к окну, достал из брюк фляжку, сделал глоток и скривился.

— М-мда. Что же, приступим к собеседованию, — сказал он и сел за стол. Алексей последовал примеру и аккуратно устроился напротив.

Мужчина вытянул из внутреннего кармана очки в тонкой оправе, нашёл в папке нужный листок и кивнул своим мыслям:

— Так, вы пишите, что работаете в скорой помощи. Почему решили уйти?

— Хэ, да всё банально — устал я. Мне 35 уже, не вывожу смену.

— Что-то со здоровьем?

— Да нет, просто... — вздохнул Алексей. — Устал морально. Иногда буквально без отдыха выхожу на вторую смену, потому что боюсь, что могу не успеть спасти чью-то жизнь! А люди не понимают, думают, мол я угробить их хочу, когда на очередном выезде отказываю в уколе без показаний. У меня сердце болит за людей, стараюсь помогать им, как когда-то помогли мне, а в ответ столько злости и безразличия... Не могу больше. Уж лучше в машинах копаться, — усмехнулся он. — Они урчат порой, но я чувствую, что по-доброму!

— Угу, — мужчина медленно кивнул и сделал пометку в деле. — То бишь сердечко всё же беспокоит? Работа у нас сложная, знаете ли.

Алексей откинулся на спинку и с гордостью сказал:

— Здесь всё в порядке! Закаляюсь, бегаю, боксом занимаюсь! Уже не такой шустрый, как раньше, но вы не беспокойтесь, в тачках ковыряться — много здоровья не надо!

— В тачках — да... — протянул мужчина и задумчиво постучал по столу костяшками пальцев. — Скажите, у вас есть медицинское образование?

— Так да, врач я! Хирург в областной больнице! Был... А фельдшером последние годы на буханке гоняю, так это... платят больше...

— Я слышал другое. Может быть, вы что-то запамятовали?

Алексей отвёл взгляд, делая вид, что рассматривает крайне интересное масляное пятно на побелённом потолке. И как оно туда попало, интересно?

— Герр Алексей?

Тот вскинул брови, посмотрел в глаза собеседника и стал рассказывать:

— Пьяный был. Сел за руль. Попал в аварию.

Слова вырывались изо рта резко, возвращая в тот проклятый вечер. Воспоминания приносили страдания.

— Дурак, да, знаю! Убить людей мог, знаю! Но размотался один, никого не задел. Меня фельдшера по кусочкам собирали. Вся кожа в рубцах, ожоги, пробитое лёгкое. Я за свою глупость сполна заплатил! — выпалил Алексей.

Он глубоко вдохнул, задержал дыхание, почувствовал стук сердца в ушах, затем медленно выдохнул и потряс руками. На предплечьях выступили набухшие от напряжения вены. Переведя дух, он продолжил:

— Как в себя пришёл через полгода — вышел на работу, а меня в фельдшера разжаловали. Плевать они хотели на образование и заслуги. Либо так, говорят, либо катись к чёрту, пьянчуга. А дальше вы в курсе, не задалась у меня карьера.

— Интерресант, — кивнул мужчина. — Зарплатные ожидания как в резюме?

Алексей вспомнил, как советовали отвечать на этот вопрос диванные эксперты с Ютуба, но после такого эмоционального всплеска буквально сдался. Все эти ужимки, прыжки. Противно. А хочется, чтоб было по-человечески, по-настоящему.

— Ну, я там пятьдесят написал, но, чесслово, мне и сорок можно, лишь бы на жизнь хватило. С машинами люблю возиться, а из СМП уйти хочу поскорей.

Мужчина молча встал, отошёл к конвейерной линии, и принёс оттуда нечто похожее на металлический надувной шар, или перевёрнутую грушу с выпирающими поршнями, как у маленького двигателя внутреннего сгорания. Положив странный двигатель на стол, небрежно стукнул по нему: «ту, ту-ту-ту, ту, ту-ту».

Груша открылась.

— Ничего себе! — Алексей прильнул к столу, с искрой в глазах разглядывая литые конструкции труб, клапанов, шестерней и маленький, почти игрушечный, ремень ГРМ. — Как кукольный домик, только для настоящих мужчин!

— Сможете разобраться в работе сего агрегата — удвою ставку.

— Разберусь, не вопрос! — обрадовался Алексей и тут же с недоверием сощурился. — Удвоите ставку? Восемьдесят тысяч? В чём подвох?

— Сто, Алексей Викторович. На период обучения, так сказать. А подвох... мне нужен свой человек, который не боится трудностей, знает анатомию и...

— И?

— И сможет перебрать мотор, не заглушая его. Только не пугайтесь, — мужчина присел напротив Алексея и расстегнул рубашку, проведя рукой по солнечному сплетению. «Ту, ту-ту-ту-ту, ту-ту-ту», — простучал он по груди и в ней с тихим щелчком открылось маленькое окошко, за которым гудели довольно быстро вращающиеся шестерни; поднимались и опускались поршни в цилиндрах.

— Ебучие пироги! — вскрикнул Алексей, невольно вскакивая и смещаясь назад. Кресло опрокинулось на спинку, а сам он, чуть было не упав, длинным прыжком отскочил к двери и дёрнул за ручку. Та не поддалась.

Мужчина молчал и с ухмылкой наблюдал за реакцией.

— Что за фокусы?! — громко спросил Алексей. — Зеркала?!

— Найн, — ответил тот, надменно улыбнувшись. — Расслабьтесь, герр Алексей, я же не собираюсь с вами драться!

Только сейчас Алексей осознал, что стоит в боксёрской стойке и мерно покачивается.

— Рефлексы, — буркнул он и осторожно подошёл поближе, рассматривая сердце. — Хэ, вот эт да-а! Только что ж не было ни щели...

Модель несколько отличалась от той, что на столе. Цилиндров всего три. Расположение шестерней слегка смещено, но металл и размер тот же.

Виртуозно сняв ремень, мужчина открутил несколько болтов, удерживающих шестерни и выложил их на стол, запачкав папку с резюме моторным маслом. Затем, не глядя сунул большой палец внутрь механизма, и принялся работать им, поддерживая вращение цилиндров. Мужчину нисколько не смутила медленно отвисающая челюсть Алексея. Буднично насвистывая простенькую мелодию, он снял с принесённого образца новые шестерни и, сложив зубцы одной рукой, вставил на место.

Финальным аккордом мелодии стал любовно прилаженный ремень ГРМ.

— Браво! — Алексею только и оставалось, что аплодировать, когда дверца с тихим щелчком затворилась, скрывая любые следы вмешательства. — Почему не в виде сердца?

— Дизайн должен быть функциональным.

— А это... это законно?

Морщины на лбу мужчины разгладились, и он усмехнулся:

— Не очень! Металлоискатели недолюбливаю, а МРТ — мой злейший враг, если понимаете о чём я, — подмигнул он.

Алексей хлопал глазами, находясь в шоке от увиденного.

В голове вертелся только один вопрос:

— Но зачем нужен я? Вы и сами неплохо справляетесь.

— О, майн либа фрройнд! Даже с таким, не побоюсь этого слова, кунствёрк — произведением искусства, я не вечен! Мне нужна смена, и всё указывает на вас, Алексей. К сожалению, мои старые фройндэ, придумавшие первые версии сердец, давно почили.

— Насколько старые?

— Не забивайте голову, Алексей. Моих друзей звали Рудольф и Николаус. Вы должны быть им благодарны, что добирались до нашего захолустья не пешком.

— Какие-то нерусские имена. Немцы шоль?

— Вы очень проницательны. Икь хайсе, Фердинанд, — мужчина встал, щёлкнул каблуками и протянул руку.

— А-а, — растерялся Алексей и с опаской пожал руку, словно боясь обжечься. — Так эт самое, чёж вы в России-то забыли, Фердинанд?

— Вы не поверите, но именно здесь наши изобретения пользуются широким спросом. Никто больше не согласится устанавливать в груди ДВС. А тут тебе и новое сердце и курить больше не надо — все лёгкие в дыму. Хе-хе. Их мы, кстати, тоже меняем. Постсоветское пространство идеально подходит для нашей айн вэнихь незаконной индустриализации человеческого организма. Так что дерзайте, герр Алексей!

— Хэ... — протянул тот, почёсывая макушку.

— Ну, что ж, дорабатывайте две недели и жду вас в девятьсот одиннадцатом кабинете с надписью Порше. Ах да, не забудьте на выходе ваше личное постукивание.

Алексей попрощался, дёрнул дверь за ручку, но не тут-то было. «Тук-тук, ту-ту-тук, ту-ту-ту-ту, ту-тук» и дверь отворилась сама.

Спускаясь с девятого этажа, Алексей находился в недоумении. В голове роилось столько мыслей и вопросов, что ни один не удавалось поймать и обдумать.

Почти спустившись на первый этаж, вдруг задумался, а не почудилось ли ему всё это? А стоит ли возвращаться к странному мужичку, чей голос всё время общения казался таким знакомым?

Оказавшись на первом этаже, он нервно настучал по карману с ключами привычный ритм: «тук-тук, ту-ту-тук, ту-ту-ту-ту, ту-тук!»

Под футболкой послышался тихий щелчок.

Лавашов вошел в квартиру, арендованную для него конторой, и ноздрями втянул затхлый воздух и осевшую на желтых стенах пыль.

— Ну здравствуй, новый сарай, — поприветствовал Лавашов свое пристанище на ближайшие восемь месяцев и звонко чихнул.

Новый сарай ответил скрипом деревянных полов и шумом с улицы.

В Пресноводинск Лавашов приехал в командировку. Его фирма недавно снесла частный сектор и гаражный кооператив, а теперь должна была взять лопату и рассечь город высокоскоростной магистралью надвое, как червяка.

На чехословацкий письменный стол лег ноутбук, скромный гардероб Лавашова поместился на стуле и частично на подоконнике. Остальные вещи сами собой распределились по поверхностям в процессе обживания.

Кроме старой мебели и вываливающихся розеток был тут еще пузатый телевизор марки LG, покоившийся под кружевной салфеткой.

— Винтаж! — присвистнул Лавашов.

Этим же вечером он включил телек, чтобы тот работал фоном. Не любил мужчина тишину, в ней зарождались мрачные мысли. Лавашов начинал думать о том, что ему уже сорок, а он всё так же безнадежно холост, об обстановке в стране и мире, о том, что Брюс Уиллис больше не снимется в новых фильмах…

По всем каналам показывали только серую рябь. Лавашов нажал на кнопку девяносто девять раз — ничего. И только на сотый появилась картинка.

— О какая, — по́шло улыбнулся телезритель, заметив на экране привлекательную ведущую местных новостей.

Молодая, чуть старше двадцати, она отвечала всем параметрам вкуса Лавашова: в нужных местах стройная, в других, наоборот, объемная. Милая, естественная — в общем, мечта, до которой Лавашову никогда не добраться с его-то скромностью.

Сделав погромче, мужчина уселся за стол, включил лампу, ноутбук и, отхлебнув кефира из бутылки, принялся работать.

— Сегодня мэр города Пресноводинска Илья Колычев торжественно перерезал ленточку новой школы по адресу: Сырокопченова, 4а. Школа рассчитана на восемьсот учащихся, — вещала с экрана ведущая, когда Лавашов сверял спецификацию проекта.

Услышав краем уха информацию, он оторвал взгляд от ноутбука и взглянул в окно. В сумерках чернела общеобразовательная школа номер тринадцать, о которой говорилось в новостях. Судя по недавно перекрашенному козырьку и по количеству проделанных детьми дыр в заборе, работала она не один год.

Ну да, всё правильно. Лавашов со своей профдеформацией сразу обратил внимание на подпорченный вентфасад.

Бросившись к телевизору, он решил проверить, не ошибся ли адресом.

На экране была та самая школа, что и за его окнами, только выглядела она действительно новой, а пышные клены, высаженные по периметру, торчали хлипкими низкорослыми саженцами.

Дальше шел какой-то странный реклaмный ролик. Лавашову показалось, что он видел его сто лет назад. «Таких шоколадок уже, кажется, и не продают», — раздалось где-то у него в голове.

Снова на экране возникла ведущая.

— С вами Алиса Бакланова, мы продолжаем выпуск новостей. Горводоканал обещает провести полную замену оборудования в северной части города уже к две тысячи девятому году. Как сообщает глава департамента… — мурлыкала красотка-дикторша, а Лавашов всё никак не мог взять в толк, что происходит. Кажется, это были новости из позапрошлого десятилетия.

«Запись, что ли, какую показывают?» — подумал он про себя.

Прослушав информацию о водоканале и о предстоящих концертах в местной филармонии, он дождался момента, когда на экране возник телефонный номер студии. Текст предлагал позвонить в прямой эфир и обсудить острые социальные вопросы города.

Смеха ради Лавашов набрал номер на своем смартфоне и, ожидая ответа вроде «номер не существует», глупо улыбался. Но тут пошли гудки.

— А у нас первый звонок в эфире, — произнесла Бакланова. — Добрый вечер, представьтесь, пожалуйста, — послышался ее голос в динамике телефона Лавашова. От неожиданности мужчина чуть не метнул телефон в стену, но, вспомнив о цене гаджета, передумал.

— А-а-ал-ло, — поздоровался он, и голос его прозвучал в телевизоре.

— Представьтесь, пожалуйста, — повторила Бакланова.

— Д-д-дмитрий.

— Дмитрий, вы хотите поговорить о том, возможно ли строительство новой магистрали на месте частной застройки?

— Нет. Не хочу. Я ее уже строю, — сообщил дрожащим голосом Лавашов. — Простите, а какой у вас сейчас год?

На секунду лицо ведущей стало пунцовым. Психов в прямом эфире ей только не хватало.

— У нас прервалась связь с Дмитрием, мы ждем новых звонков от наших телезрителей, — включила профессионала Бакланова, но тут снова раздался голос Лавашова:

— Вообще-то я тут.

— Так, Лёва, что там у вас? Отсоедините его, — прошипела ведущая сквозь натянутую улыбку.

— Алло, Алиса, это Дмитрий. Простите, я сам не понимаю, что происходит, но тут явно творится какая-то ерунда, — продолжал портить эфир Дима.

— Дорогие телезрители, у нас технические неполадки, приносим извинения.

Бакланова встала со стула и вышла из кадра. Дальше послышался противный женский мат и громкий стук в металлическую дверь.

— Лёва, вашу ж налево, я вас сейчас на британский флаг порву, открывай!

Наблюдая за происходящим, Лавашов потянулся к бутылке кефира и внимательно посмотрел на срок годности и на процент содержания алкоголя.

— Чё происходит-то? — снова появилась в кадре взбеленившаяся Бакланова. — Смешно вам, твари? Прикольчики, да?! — кричала она куда-то мимо камеры.

— Алиса, послушайте, кажется, у нас с вами тут временной мост выстроился, — совершенно серьезно сказал в трубку Лавашов.

— Какой еще, к чёрту, мост?! Единственный мост выстроился в деревне Верхняя Каменка, в семидесяти километрах от райцентра, — вернулась к своим новостям перепуганная до смерти Бакланова. — Выпустите меня, прошу! — выла она и стучала ногами по полу.

— Я... я не знаю как! Подождите!

Обойдя телевизор, Лавашов убедился, что с техникой всё в порядке. Правда, ни антенны, ни ТВ-приставки не было: прием шел буквально из ниоткуда. Вытащив штепсель из розетки и вернув его обратно, мужчина нажал на кнопку. Бакланова всё еще была в студии и, сидя за рабочим столом, хныкала, упершись в него лбом.

— Алиса, послушайте, какой у вас сейчас год? — повторил вопрос Лавашов.

— Две тысячи седьмой, — прогундосила Бакланова.

— Алиса, вы, главное, не паникуйте. Клянусь, я тут ни при чем! Ну, может, разве что в церковь не хожу и на Крещение не купаюсь, но в целом веду образцовую жизнь.

— Я похищена, да? — обреченно спросила Бакланова, всё еще не поднимая головы.

— Нет. Но вы, кажется, застряли во времени!

— Как это? — спросила Бакланова, подняв наконец зареванное лицо и осмотрев свою одежду. — Я вообще-то слежу за модой!

— Да при чем тут это? На дворе сейчас две тысячи двадцать четвертый.

— Зачем вы издеваетесь?

— Да не издеваюсь я! — прикрикнул Лавашов, и это подействовало на Бакланову как пощечина. — Как называется ваш телеканал?

— «Баланс»…

— Минуту, я сейчас в интернете гляну, что у вас там за сбои.

— Только не пропадайте, умоляю!

— Да я с телефона гляну, сейчас на громкую связь поставлю.

— Как это — с телефона? — удивилась Бакланова.

— Да тут нормально 4G ловит. Жаль, Wi-Fi нет, — тыкал Лавашов по сенсору.

— Ни хрена не поняла… — только и ответила Бакланова.

Проштудировав несколько сайтов, Лавашов почувствовал, как постепенно выпадает из реальности.

— У меня для вас плохие новости… — произнес он бесцветным голосом.

— Дожили. Ведущая новостей в прямом эфире слушает плохие новости от телезрителей, — вздохнула Бакланова. — Валяйте.

— В общем, телеканал ваш закрыли в две тысячи седьмом после пожара на студии. Тогда погибло пять человек. В том числе…

— Да не тяните вы!

— В том числе телеведущая прямого эфира новостей «Пресноводинск 24» Алиса Бакланова.

Даже через выпуклый экран старого телевизора с низкокачественной картинкой было отчетливо видно, как покраснели глаза у Баклановой.

— Так это что, получается, я тут застряла навечно, что ли?..

Лавашову словно старых тряпок напихали в горло: ни слова сказать, ни вздохнуть нормально.

— Дмитрий, вы чего молчите? Вы тут? Дмитрий!

— Я здесь. И это… Можно уже на ты.

— Действительно, чего это я. Вежливый, блин, полтергейст. Вот ведь угораздило. Не могла я застрять в прогнозе погоды у Журавлева? У того хоть бутылка коньяка всегда под столом. Так и вечность скоротать можно… — рассуждала сама с собой Алиса.

— А что у вас там еще за новости? — решил отвлечь новую знакомую от мрачных мыслей Дима.

Собравшись кое-как и растерев слезы вместе с тушью по щекам, Бакланова зачитала остальные новости.

— Дачник из Пресноводинска вырастил самую большую в стране тыкву. Пятьдесят процентов жителей региона в этом году собираются провести предстоящий отпуск на море. В очередной раз побежден злостный ротавирус, и в очередной раз без единой жертвы. Налажен импорт продукции Пресноводинского Завода биметаллических радиаторов отопления, — девушка рассказывала, а на экране сами собой включались заготовленные сюжеты и старая реклама.

— Какие прекрасные новости, — с легкой тоской произнес Лавашов.

— А у вас там что творится в мире? — спросила Бакланова.

— Да так… Примерно то же самое. А у тебя семья есть? Муж, дети? — поспешил сменить тему Лавашов.

— Нет. Я хотела сначала карьеру сделать, мир посмотреть. Посмотрела, блин…

— Я тоже не женат. Хотя мир удалось немного глянуть.

— И как он тебе, мир этот?

— Красиво. Жаль только, что один смотрел, не с кем было моменты разделить.

— А чего не женился?

— Да я знакомиться не умею. Стесняюсь.

— А «аська» на что? — удивилась Бакланова.

Лавашов немного посмеялся, а затем рассказал, как далеко шагнул интернет.

Они проболтали почти до самого утра. Лавашов рассказал о себе всё, что вспомнил. Да и Бакланова, не стесняясь, поведала свою историю.

— Знаешь, Дим, а мы ведь с тобой почти одногодки, получается, — закинув ноги на стол, сделала вывод Алиса.

— Ага. Жаль, что раньше не узнали друг друга. Может, подружились бы.

— Может, — задрала голову к потолку Бакланова, раскачиваясь на своем стуле.

— Слушай, а ты вообще никак выбраться не можешь из студии? — спросил Дима.

— Я пробовала, ты же видел. Ощущение, что дверь заварена. Может, прикипела от температуры. Пожар-то, видимо, всё же случился.

— Жаль… Может, удалось бы спастись. Я бы хотел тебе помочь, но машину времени так и не изобрели.

— Ну, может, ты тогда ее изобретешь? — грустно хихикнула Бакланова.

— Ага, только я больше по 3D-моделированию. Хотя, как знать, к чему приведет наука через пяток лет.

Утром Лавашов выпил литр кофе и отправился на работу. А вернувшись, понял, что перед уходом машинально выключил телевизор. Включив его, он судорожно начал перещелкивать каналы, пока не нашел «Баланс». Бакланова была на месте и плевала шариками из бумаги через шариковую ручку в потолок.

Лавашов набрал номер студии, поздоровался, и они снова пропали на несколько часов за беседой. Затем он поспал некоторое время, поработал, поужинал и вернулся к Баклановой, чтобы помочь ей хоть немного скоротать вечность.

— Слушай, а когда я выключаю телевизор, ты где?

— Не знаю, я не замечаю, что ты его выключаешь, как будто ты никуда не уходил. Вот бы взглянуть на тебя хотя бы разок...

— Да уж, мне везет больше — я вижу, какая ты красивая…

— Да ну тебя! Кому теперь эта красота нужна?

— Мне нужна.

Так за разговорами прошла неделя. Лавашов каждый день стремился как можно скорее попасть домой, не тратя времени на долгие покупки в магазинах, на социальные сети, на звонки. Бакланова занимала всё его время, пока однажды он случайно не узнал, что ежедневно проходит мимо здания бывшего телеканала «Баланс».

Окна и двери были заколочены, вывеска наполовину содрана, на стенах все еще виднелась копоть после пожара. Перемахнув через глухие ворота во двор, Дима чуть не подарил собаке охранника левую ногу. Пес был на длинной цепи.

Пройдя вдоль стенки, Лавашов добрался до служебного входа, который, на удивление, был не заперт. Попав внутрь, он включил фонарик на телефоне. В помещении воняло человеческими экскрементами и гарью. На полу валялись давно истлевшие венки и ленточки «От коллег», «От друзей», а еще огарки растаявших свечей, какие-то обломки декораций, пустые бутылки и шприцы.

По лестнице Лавашов поднялся на второй этаж, где находилась студия. Дверь оказалась открытой. Внутри было очень мрачно и пусто: отсутствовал стол, не было освещения. В одном из углов Лавашов обнаружил наполовину расплавившуюся при пожаре камеру, прикипевшую к сильно деформированному штативу. Прибор был мертв, как и всё вокруг. Но, подойдя ближе, Лавашов заметил, что у камеры осталась целой линза, и направлена она была точно на то место, где стоял стол Баклановой.

Что-то кольнуло Лавашова в сердце. Странное наваждение потянуло его к полу, где он отыскал небольшую железяку и взял ее в руку. «Бей!» — раздалось у него в голове, и он ударил. «Спасена!» — снова раздалось где-то в сознании.

— Кто здесь? — послышался голос во мраке.

Выключив фонарь, Лавашов помчался прочь… Так он бежал до самого дома, а добравшись, не переводя дыхания, включил телевизор. Он нервно жал на кнопку, сменяя телеканалы: 98… 99… 100. Баклановой нигде не было. Повторив операцию раз десять, Лавашов улыбнулся, вытер подступившие слезы и завалился спать прямо в одежде. Спасена!

Проснулся Дима от звонкого детского смеха. Он открыл глаза и никак не мог понять, где находится. Какой-то незнакомый потолок, незнакомое постельное белье, незнакомая собака лает в незнакомой соседней комнате и там же смеется незнакомый ребенок.

Тут Лавашову на грудь легла женская рука. Осторожно повернув голову, он вскрикнул. Рядом лежала она — Бакланова. Только старше, чем он ее помнил.

— Я умер, что ли? — спросил Лавашов, когда Алиса открыла глаза.

— Дим, ты чего? — посмотрела на него испуганно Алиса.

— Ты же погибла… При пожаре… В две тысячи седьмом. Что происходит?!

— О как, — села в кровати Бакланова. — Я так понимаю, вернулся другой мой муж, который спас меня.

— Спас?

— Ну да. Ты спас меня. Больше некому. Правда, я не знаю как. А как?

— Я… Я не помню… Помню только, как забрел в здание бывшего телеканала и разбил там камеру.

Дима рассказал в подробностях свой поход на место пожара, а Алиса в свою очередь поведала, как вернулась в день пожара, но уже со знанием того, что вот-вот должно случиться страшное. Она помнила странный эфир, звонки телезрителя — всё это было как во сне. Бакланова всех предупредила и, действительно, пожар чуть было не случился, но обошлось. А потом она разыскала и самого Лавашова, только молодого выпускника института. Он ее истории, разумеется, не поверил, как и тому, что она хочет с ним познакомиться поближе.

— Как видишь, у нас все хорошо. Двое детей, собака, большой дом, — поцеловала она в щеку Диму.

Память Лавашова из двух реальностей начала постепенно смешиваться. Он вспомнил день свадьбы, медовый месяц, и пока на этом всё.

Они снова проболтали весь день, как тогда, во время прямого эфира. Бакланова посвятила Лавашова во всю их общую историю, рассказала о своем резком повышении, о том, как вышла на большое телевидение, о долларах, в которые она вложилась, помня рассказы Димы, звонившего в студию.

— Разве так бывает? — спросил Лавашов, гладя по волосам свою красивую и совершенно счастливую жену.

— У нас в Пресноводинске и не такое бывает. Один мужик такую большую тыкву вырастил неделю назад, я тебе сейчас покажу, — улыбнулась Бакланова и достала телефон.

Александр Райн

Семейство Утолиных в неполном составе сидело дома и медленно тонуло в озере апатии, когда в дверь начали настырно барабанить.

— Вова, если ты думаешь, что, отключив звонок, ты победил систему, то я тебя расстрою. Я однажды за три дня выстучал в управляющей компании новый асфальт перед домом, — громко угрожали из-за двери.

Вова знал, что человек не врет. Этому индивидууму отворят ворота склепа изнутри, если ему туда будет срочно нужно.

На растерзание гостю отправили младшего Утолина. Замок щелкнул, и на пороге появился Гоша Копейкин, школьный друг Володи — Утолина-среднего. Отодвинув пацаненка, Копейкин прошел сразу в гостиную, где застал всё семейство.

— Ага! Сидите? Ну и кислые же рожи у вас, — поморщился Копейкин, окинув всех взглядом. — Вы чего тут в потемках сохнете?

Он подошел к окну и распахнул шторы. В комнату брызнул яркий свет, и ее обитатели невольно отвернулись.

— Вампиры, блин, — усмехнулся Копейкин. — Чем, спрашиваю, страдаете, морлоки?

— Новостей хороших ждем, — тяжело выдохнул глава дома.

— Чего-чего ждете? — искренне удивился Копейкин.

— Новостей. Оля в больнице, ей аппендицит вырезали, — раздался откуда-то из тени скрипучий голос маман Утолиных.

— Так хорошо же. Женщины и так постоянно похудеть мечтают, фитнесами всякими страдают. Потом по пять минут ленту в телефоне крутишь, пока среди фотографий их задниц хоть одно лицо найдешь. А тут лишние килограммы сами уйдут, без вреда для кошелька и интернета.

— Там осложнения пошли…

— Осложнения — это плохо, — согласился Гоша. — Что-то еще?

— Проезд подорожал, уровень безработицы и преступности по региону вырос, вирус какой-то кишечный ходит, — грустно молвил кто-то. Возможно, это был кот Утолиных, заразившийся общей меланхолией, а может, телевизор, монотонно бубнящий со стены.

— И вы, значится, сидите тут весь день, дожидаясь хороших новостей?

— Я отпуск взял — могу себе позволить. У сына каникулы. Родители приехали нас поддержать. Всё хорошо, — ответил Володя.

— Хорошо? Да вы тут шампиньонами обрастаете! Всё, давай, одевайся и ксерокопию свою ушастую тоже одевай, — кивнул Копейкин на младшего Утолина, — пошли.

— Куда? — испугался Вова.

— Задом резать провода! За хорошими новостями. А заодно поможешь мне стиралку спустить с пятого этажа. Я тебе всё утро дозвониться пытался.

— Да ты чего, Гош? Как я родителей тут одних оставлю? — запротестовал Утолин.

— Не бойся, братика или сестричку они тебе уже случайно не сделают. Выбирай: либо идешь со мной, либо я остаюсь с вами.

Вова знал, что Копейкина надо срочно выводить из дома, иначе проблем не оберешься. Его школьный друг был настоящей занозой, от которой ни сбежать, ни спрятаться, ни откупиться. В детстве, пока всех детей пугали цыганами, цыган пугали Гошей Копейкиным. Проще было на все его идеи согласиться и отделаться от назойливого гостя как можно быстрее.

— Подождите, я вам поесть соберу, а то Коленька с утра только три тарелки пельменей съел, — вышла из тени маман и понеслась к холодильнику. — Вот пирожки, — протянула она пакет.

— Домашние? — спросил Копейкин, разглядывая полтора килограмма фаршированного теста.

— Ага, в «Магните» по акции взяла. Спасибо тебе, Игорь, им надо проветриться, — тихо сказала женщина.

— Пирожкам? — брезгливо посмотрел на пакет Копейкин.

— Сыну с внуком… Всё, идите.

***

— Удивительное дело, меня всего три года не было в городе, а ощущение, что я в зону техногенной катастрофы попал. Вы что тут, печальные болваны, натворили? — ворчал по дороге Копейкин. — Люди вокруг злые, грустные, нудные.

— Давно хороших новостей просто не было, — объяснял Утолин. — Каждый день только огорчения и новые сложности. Хочешь не хочешь — грустить начнешь. Так и живем.

— Да ты чего заладил, Вова? Хороших новостей вокруг — как сюрпризов по весне. Чуть копни снежок — и вот тебе хорошая новость. А под лежачий камень, знаешь ли… Спорим, я за час тебе целый мешок насобираю?

— Может, не надо, Гош? — взмолился Утолин. — Ты, кажется, что-то про стиралку говорил…

— Стиралка подождет. У меня от твоей тоскливой физиономии хеликобактерии начинают желудок покусывать. Будем возвращать вас всех к жизни.

— Ну какие могут быть в наше время хорошие новости?

— Да любые! Во, смотри, сейчас покажу.

С этими словами Копейкин бросился к подземному переходу. Утолины проследовали за ним. Внутри тоннеля Копейкин нашел свою первую жертву с протянутой рукой.

— Слышь, мужик, на что донаты собираешь? — налетел Копейкин на попрошайку в драной спортивной куртке.

— Да я это… На билет до дома, — немного оторопев, промычал «несчастный».

— А где твой дом?

— В Екатеринбурге.

— Ого, — присвистнул Копейкин, — далеко тебя занесло, аж за тысячу верст.

— Да… Кинули меня тут на вахте, — состряпал грустное лицо «несчастный».

— А есть хочешь?

— Корову бы сожрал.

— У меня для тебя хорошие новости! — улыбнулся ему азартно Копейкин. — Пойдем, сегодня твой день.

Гоша схватил нуждающегося за плечи и рывком поднял с земли. Надо сказать, что Копейкин был очень большим человеком с внушительным размером рук и лба. А еще голос у него звучал как прогоревший глушитель.

— Что происходит? Куда? — испуганно озирался по сторонам человек из перехода.

— Сюрприз. На вот, набирайся пока калорий, — вручил ему Гоша пакет пирожков, который с трудом отнял у Утолина-младшего.

— Фпафибо, — чавкал попрошайка, пока его вели под руки.

Через двадцать минут они вышли к зданию железнодорожного вокзала.

— А что происходит? Куда? Зачем?! — мужчина хотел вырваться, но Копейкин держал его крепко.

— Сегодня твой день. Вернешься домой… Ты же хочешь домой? — строго переспросил Гоша, посмотрев на мужчину своим самым серьезным взглядом.

— Х-х-хочу… О-о-очень…

Через полчаса с третьего пути в сторону Екатеринбурга «несчастный» отъезжал в вагоне-плацкарте с оплаченным комплектом белья. Копейкин и Утолины махали ему вслед, но лицо мужчины в окне поезда почему-то не сияло оптимизмом… Ближайшая остановка была через триста километров.

— Ну вот, чем тебе не новость? Чудесное спасение нуждающегося! Наверняка по главным каналам покажут. История-то государственного масштаба, считай, — сказал Копейкин, когда трио покидало перрон.

— Ерунда какая-то, а не новость, — отмахнулся Утолин.

— Ну да, куда ей до вашей кишечной палочки или что там у вас на повестке дня. Ладно, нытики, мы только начали.

Вернувшись в город, Копейкин своим проницательным взглядом высматривал свежие сюжеты.

— О, то что надо! — крикнул радостно Гоша и побежал к мусорным бакам.

Утолины лениво побрели следом.

Рядом с придомовой мусоркой дымила обглоданная ржавчиной газель, из которой двое мужчин суетливо вытаскивали упитанные мешки со строительным мусором и складывали рядом с баками.

— О, мужики, да вы никак волонтеры?! — радостно поприветствовал Копейкин тружеников. В ответ Гоша получил два непонимающих взгляда. — Молодцы какие, помогаете коммунальным службам вывозить крупный мусор! — Копейкин подошел ближе и заглянул в кузов, где, помимо мешков с мусором, обнаружил десяток старых шин.

— Чё хотел? — спросил с вызовом один из мужчин.

— Мы из агентства хороших новостей, слышал о таком? — подошел к нему Копейкин так близко, что мужчина невольно шагнул назад и, споткнувшись о собственный мешок, шлепнулся на асфальт, отбив себе пятую точку. — Собираем сюжеты для вечернего выпуска, сейчас и про вас напишем, — сказав это, Гоша повернулся к сыну Утолина и скомандовал: — Малой, включай камеру. Начинаем снимать историю про то, как двое борцов за экологию собирают крупный мусор по дворам и отвозят на официальную свалку.

— Мы не собираем, мы… — хотел было возмутиться водитель газели, но съемка уже началась.

— Не забудь снять лица и номера альтруистов, город должен знать своих героев, — посоветовал Гоша, и Утолин-младший тут же перенаправил камеру.

Посмотрев друг на друга, мужчины начали молча складывать мешки обратно в газель.

— Ребят, да у вас там места полно, в тетрис, что ли, не играли? — спросил с улыбкой на лице Копейкин. — Мы сейчас вам немного поможем.

Он начал подавать мужчинам оконные рамы, старые ковры и другой крупногабаритный мусор, сложенный жильцами в течение недели. Через пятнадцать минут рессоры у старенькой газели были практически прямые, а ворота еле закрывались.

— Мы за вами следом поедем: хотим убедиться, что вам по пути на свалку никто не помешает, — предупредил Копейкин «борцов за экологию» и показал на чью-то припаркованную неподалеку машину, дав понять, что это его транспорт.

Двери газели захлопнулись, и машина медленно стартанула с места.

— Ну, морда недовольная, как тебе новость? — посмотрел Копейкин на Вовку. — Мир становится чище, справедливость торжествует, с каждым днем всё радостнее жить, не?

— Знаешь, Гош. Всё это хорошо, конечно, но мы оба понимаем, что ничего такими методами не изменить. Да и лучше никому от твоих дел и новостей не стало. Только ненависть плодишь.

— Тебя, случайно, Пьеро не покусал? — спросил Копейкин. — Ладно, пошли, есть у меня один сюжетец.

— А как же стиралка?

— Никуда она не убежит, а вот вы в страну уныния можете стартануть в любой момент.

Копейкин довел своих спутников до ближайшей пиццерии и заказал семь больших пицц с собой. Через сорок минут, забрав квадратные ароматные коробки, все трое двинулись к ближайшей остановке и зашли в первый подъехавший автобус.

Судя по замученным лицам, бо́льшую часть салона занимали работяги и офисные клерки, возвращающиеся с трудовых смен домой. Голодные пассажиры смотрели на горячую пиццу, как львы на антилоп. На антилоп с помидорами, красным луком, двойным сыром и медово-горчичным соусом.

— Хорошие новости! — громко объявил Копейкин. — Бесплатное угощение всем, оплатившим проезд и предъявившим счастливую моську!

Половина пассажиров и один водитель тут же сорвались с мест в сторону валидаторов.

Пока Гоша и Вова разносили пиццу, а Утолин-младший брызгал людям на руки антисептиком, автобус походил на передвижную фотобудку. Никогда Вова Утолин не видел за раз столько зубов и счастливых лиц. Он и сам иногда тайком улыбался.

— Корки под сиденья не выбрасываем! — командовал Гоша, подставляя людям пакет под объедки.

Еда закончилась, и его команда сошла на одной из остановок.

— Ну что? Чем не хорошие новости? — спросил Копейкин.

Утолин снова пожал плечами, но выглядел уже намного бодрее и спокойнее, чем когда Копейкин забирал их с сыном из дома в начале дня.

— Идем дальше?

— Ну пошли, — согласился Вова. Сын тоже не был против, особенно после трех кусков пиццы с охотничьими колбасками и соусом барбекю.

Копейкин купил на всех горячего шоколада и повел в сторону небольшого скверика, где они уселись на скамейку под большим дремлющим фонарем и начали кормить птиц корками.

— Ну и что за новости у нас тут? Провинциальные голуби сорвали джекпот?

— Типа того, — сказал Гоша и кинул огромный кусок теста в сизокрылую птицу, которая совершенно не обиделась такой подаче блюда. — Знаешь, Вов, зря ты иронизируешь. Хорошие новости — как машина, заехавшая в жижу. Иногда на месте буксовать бесполезно, нужно подтолкнуть. Ты вот сидишь дома, сопли на кулак наматываешь, а лучше бы уборку сделал, цветов каких прикупил. Жена выпишется — для нее сюрприз и хорошая новость.

— А если не выпишется? — всхлипнул Утолин и вытер рукавом глаза.

— Выпишется. Одна хорошая новость всегда притягивает другую. Чем больше новостей, тем больше шансов, — в речи Гоши всё реже слышались подколы и сарказм.

Утолин-младший играл в игру «Накорми воробья»: кидал самые лучшие куски так, чтобы мелкие пернатые успевали их съесть раньше голубей.

— Нет ведь никакой стиралки, да? — спросил Вова.

— Нету, — признался Гоша. — Мне отец твой позвонил. Попросил тебя из депрессии вырвать.

— Так ты в город ради меня приехал, что ли? — удивился Вова.

— Хорошие новости, не так ли?

— Да, неплохие. Я вообще не помню, когда кого-то из друзей видел.

— Это потому, что у тебя слепота куриная. Странно, что сын нормальный растет, — вернулась к Копейкину его беззлобная манера шутить. — Ладно, давайте по домам. Мне завтра рано вставать. Надо возвращаться. Я же официально еще в командировке.

— Спасибо, Гош, — протянул руку Утолин.

— Нормально, — хлопнул по руке друг. — Нежности для жены оставь. Всё, бывайте! Жду вас всех в гости, приезжайте через пару недель, у меня как раз отпуск начнется.

— Если получится.

— Получится.

***

Вечером Утолины занялись генеральной уборкой. Утомленные родители и сын Вовы уснули рано, а сам Утолин просидел до часу ночи на кухне, читая ленту новостей в телефоне. В одном из городских пабликов он наткнулся на забавную новость о том, как трое неизвестных кормили людей в автобусе пиццей. Были даже фото и видео. А когда сон начал одолевать, раздался звонок.

— Алло, Вов, не спишь? — звонил знакомый врач из больницы, где оперировали жену Утолина. — У меня для тебя хорошие новости.

Александр Райн

В детстве мама была для меня всем миром. Отец бросил нас, когда мне было семь, после того как мать узнала о его интрижке с коллегой. Он избил ее за смелость подать на развод, но дом остался ей, и она вычеркнула его из наших жизней. Мама решила сосредоточиться на себе и заботе о других женщинах, поэтому она работала в различных женских кризисных центрах, приютах и подобных местах. В конце концов она стала судебным представителем, социальным работником, занимающимся с женщинами и детьми, подвергшимися насилию, и она действительно помогала им выбраться из тяжелых ситуаций. Она точно знала, что мир не всегда добр к женщинам.

Будучи столь удивительной женщиной, она знала, как тяжело расти девочке, и поэтому придумала коды безопасности и фразы, чтобы защитить меня. Также она ввела отдельное правило, чтобы, если мне грозит опасность, я позвонила или написала ей особым образом, а она пришла бы мне на помощь, без выяснений и последствий. То есть, оказавшись в беде, я могла сообщить ей, не беспокоясь о ее реакции и не боясь наказания. Она говорила, что понимает, что быть подростком значит принимать самостоятельные, а иногда и дурацкие решения, но они не должны стоить мне здоровья или жизни. Во главу угла она ставила мою безопасность.

Когда мне было одиннадцать, я впервые осталась с ночевкой у подруги, и мне было некомфортно. Я хотела домой, но не хотела обидеть ее. Наш с мамой код – это удвоенный знак препинания. Если я поставила два одинаковых знака в конце фразы, это значит, что мне нужна помощь или я хочу уйти, но не хочу, чтобы кто-то рядом со мной узнал об этом.

Я: Привет, мам!!

Мама: Привет, сейчас звонил твой дядя, и, похоже, мне придется забрать тебя. Скажешь своей подруге, что надо уехать?

Я: А надо??

Мама: Да, пожалуйста, собирайся.

Таким образом я смогла сохранить лицо и списать все на свою мать. Я действительно иногда пользовалась этим, но редко. И, хотя я жила в довольно спокойном районе, в маленьком городке на окраине университетского кампуса, было приятно знать, что у меня всегда есть эта страховка. Я была развитой для своего возраста, а моими друзьями были в основном дети из кризисных центров, и по большей части они были очень тихими. Я иногда забредала в эти приюты, и женщины там разговаривали со мной как со взрослой, что было забавно, учитывая, что почти половина из них была скорее моими ровесницами, чем мамиными. Я не общалась с хулиганами и до колледжа никогда не делала глупостей.

А когда поступила в колледж на два года раньше обычного, я быстро поняла, насколько спокойным был мой городок. Я закончила школу рано, еще в 16, а выбранный колледж находился совсем рядом с моим городом, и я могла жить дома и ездить в кампус и подобное. Пару раз я напивалась, но мы с друзьями всегда были в безопасности, да и за руль я не садилась. Первая вечеринка в общаге… это было слишком. Никогда раньше не видела, чтобы столько пьяных людей так чудило. Волнующее, но тревожное зрелище. В итоге я нашла тихий уголок, где отдыхали несколько человек. Я разговорилась с симпатичным парнем, и он предложил принести мне какой-нибудь напиток. Знаю, знаю, тупая наивная девчонка, но я согласилась и, не особо раздумывая, выпила. Минут десять спустя очень странно себя почувствовала и пошла в туалет. У меня в руках был телефон, новый знакомый вежливо стучал в дверь, а я едва видела экран, пока писала маме.

Я: Я на [название улицы], можно я немного задержусь??

Мама: Ни в коем случае, я СЕЙЧАС приеду и заберу вас, юная леди!

Я: !!

Это все, что мне удалось набрать при стремительно меркнущем сознании, а потом тот парень смог открыть дверь и “помочь” мне выбраться из ванной. Он проверил мой телефон, увидел сообщения, с гнусной усмешкой назвал меня жалким ребенком, пнул в бедро и оставил сидеть в коридоре. Я знала наверняка, что мама предотвратила что-то ужасное. Частью нашего уговора было – если упоминается адрес, это что-то экстренное. Он значил “ОПАСНОСТЬ”. Она воспитала во мне привычку – узнать адрес, записать, скопировать его в заметки, что угодно. Поэтому я запоминала адреса, прежде чем отправляться на вечеринки, а в ту ночь мама спасла меня.

Она не ругалась, что я пила, что она говорила мне не ходить, она просто беспокоилась обо мне и хотела, чтобы со мной все было хорошо. Той ночью она отвезла меня в больницу, мне поставили капельницу с физраствором и еще чем-то, чтобы поскорее вывести наркотик из организма. Помню только, как мама сидела около кровати с облегчением на лице, хотя все еще взволнованная. Я не осознавала, насколько страшной могла стать эта ситуация, а вот она – понимала. Не могу больше вспомнить случаев, когда понадобился код. Мама поговорила со мной, когда я протрезвела, и рассказала жестокую правду о том, что иногда случается с молодыми девушками в современном мире, и с тех пор я была очень осторожна.

***

В прошлом месяце мама умерла от сердечного приступа. У нее всегда было слабое сердце, и она откладывала деньги на кардиостимулятор, но это требовало времени. Я была полностью опустошена. Я всегда думала, что мама постоянно будет в моей жизни фундаментом, надежно и стабильно поддерживающим меня. В моих глазах она была бессмертной, а теперь я не знала, как буду жить дальше без своей опоры и защитника. Я просто не знала, что делать. Я расплакалась, когда открыла дверь и поняла, что она умерла,. Ужасно было понимать, что она больше никогда не будет рядом. Я написала ей сообщение, телефон звякнул на столе. Я посмотрела на него и хотела швырнуть его через всю комнату, но никогда бы так не поступила. Никогда бы не смогла – она любила чертов телефон. Ей нравилось везде иметь при себе фотографии, музыку и играть в игры. Она могла сидеть и смотреть короткометражки и забавные ролики всю ночь напролет. Смартфон был ее тайной слабостью. Тогда мне в голову пришла мысль.

Я вспомнила, что распорядитель похорон говорил мне – в гроб можно положить любые вещи, которые были дороги ей при жизни, и вот тогда я решила скопировать все данные и фотографии с телефона к себе на компьютер, а мобильник отдать ей. Мне понравился образ, как она играет в свои игры и смеется над видео в загробной жизни. Эта мысль рассмешила меня и немного облегчила горе. Я знала, что это глупо, к тому же не знала, на сколько оплачен счет, но я не могла перестать думать о том, что это было бы правильно. Она всегда шутила, что вернется привидением, чтобы поиграть в игры и посмотреть ролики, так почему бы не дать ей что-то, что поддержит ее, пока она не разберется, как добраться до меня, чтобы я помогла ей?

Похороны были грустными, но красивыми. Ее окружали ее любимые цветы, тигровые лилии и стрелиции. Вереница женщин одна за другой подходили и рассказывали, как сильно моя мать изменила их жизни. Я думала обо всех этих судьбах, которых она коснулась, и людях, которым она помогла. Несмотря на горе, я не могла не гордиться ей и, конечно же, гордилась, что я ее дочь. Вернувшись домой после поминок и новых соболезнований, я наконец-то присела на мамин диван и включила звук, в первый раз после похорон. Тут же раздался сигнал пропущенного сообщения.

Мама: Я тоже тебя люблю..

Я уставилась на экран. Сообщение, отправленное мной в день ее смерти, было прямо перед этим, и я понимала, что это не чья-то шутка. Поразмыслив минуту, может ли это оказаться дурацким розыгрышем, я решила, что не знаю никого, кто способен на такой юмор. В итоге решила, что это какая-то мамина приятельница, с которой она могла делить номер.

Я: Пожалуйста, не пишите мне больше с этого номера. Это номер моей только что умершей мамы.

Я ждала. И увидела, что кто-то… печатает ответ. Сердце ушло в пятки, пока я ждала сообщения от того, у кого был мамин телефон.

Мама: Я в [адрес], можешь меня навестить??

Сердце замерло. Я кое-что пропустила в первом сообщении. Была слишком напугана. Две точки. Я перечитала второе сообщение, в нем был адрес кладбища и два знака вопроса. Ее, должно быть, похоронили заживо! Я позвонила распорядителю похорон и стала упрашивать встретиться со мной у могилы, объясняя, что что-то не так. Он клялся и божился, что она не может быть жива, вскрытие не делали, но сомнений не было. А я плакала, умоляла и показывала ему сообщения, пока он, наконец, не согласился встретиться и помочь мне разобраться, что к чему. Я сама клала тот мобильный в гроб, прежде чем его закрыли и опустили, телефон не мог быть у кого-то, кроме нее. Наконец, убедившись, что ничто не погасит мою панику, он объявил срочную эксгумацию. Земля еще была рыхлой, так что раскопать ее было просто. Они открыли гроб, телефон был у нее в руке, а не в сумочке рядом, куда я его положила. На экране было неотправленное сообщение.

Мама: Подо мной..

***

В тот день нашли первое тело. Девочки-подростки исчезали годами до этого, и, хотя уже лет шесть они пропадали несколько чаще, их считали сбежавшими из дома. Семьи умоляли полицию найти детей, но их мольбы не слушали. Оказалось, кладбищенский сторож наблюдал за скорбящими семьями. Он преследовал тех девочек и потом похищал их по пути из школы. Он убивал их и прятал в выкопанных могилах до того, как в них опускали гробы, а потом засыпал их, пряча доказательства. Когда нашли его карту и “сувениры”, смогли закрыть 27 дел о пропажах. Самым напугавшим меня доказательством, которое детектив неохотно показал мне, поддавшись моему упорству, оказалась пачка фотографий с похорон матери, на которых была обведена моя тринадцатилетняя племянница.

Знаю, что вы хотите спросить, так что скажу сразу – да, я получила последнее сообщение от мамы. Неделю спустя, когда шумиха улеглась, мне удалось снова предаться горю. Сложно скорбеть, когда все вокруг пристают с расспросами и называют тебя героем. Я знала, что это не так, но они не хотели слушать мою историю, и просто предположили, что я заметила что-то до того, как опустили гроб. И вот, когда мне наконец удалось остаться одной, сесть в одиночестве и включить один из маминых любимых фильмов ужасов, я написала ей еще раз. Я не ожидала ничего сверхъестественного, мне просто показалось, что это даст проститься с прошлым.

Я: Мам, люблю тебя. Очень скучаю по тебе. Надеюсь, ты счастлива там, где ты сейчас.

Я отложила телефон, утерла слезы, текущие по щекам. Фильм все еще был так же хорош, как и когда мы впервые смотрели его с ней. Эмоции захлестывали. Я буквально подпрыгнула, когда заиграл мамин рингтон.

Мама: И я тебя. Счастлива.

~

Оригинал (с) Katerinara

Благодаря нововведению Пикабу вы можете поддержать проект, а мы все также продолжим сдерживать НЁХов, извлекая из реальности и запирая их в рассказах =)

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Заикина Екатерина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Мне было 22 года. Я ехал домой после работы. В меланхоличном настроении, поскольку меня тревожил не совсем понятный статус наших отношений с моей девушкой.

Она часто говорила, что скучает и хочет встретиться. Но опоздать на свидание на час было для неё вполне обычным делом.

Утверждала, что ей со мной хорошо. Но посреди прогулки могла вдруг вспомнить, что у неё другие дела и внезапно уйти.

Подчёркивала, что ей со мной интересно. Но каждый мой рассказ высмеивался и со временем я всё чаще отдавал ей ведущую роль в беседе, чтобы не нарваться на насмешку.

Эти противоречия становилось всё труднее игнорировать. Беда была в том, что я понятия не имел, что нужно делать, после того, как я признаю их существование проблемой. Я боялся разорвать эти отношения. Убеждал себя в том, что это временные трудности. И мучительно искал способ всё исправить.

В самом разгаре этих высокоинтеллектуальных размышлений, у меня развалился зуб.

Секунду назад я говорил себе, что сбегать при первых сложностях в любви – это недостойный и слабый поступок. И вдруг – хрусть. На месте зуба остался длинный острый обломок. Два крупных осколка перекатывались у меня во рту, и я не представлял куда их деть. Выплюнуть на пол вестибюля метро, во-первых, было некультурно. А во-вторых у меня была иррациональная надежда, что их как-то можно будет использовать. Как отрубленный палец, который можно пришить обратно.

Я был самостоятельный взрослый мужик, поэтому решительно позвонил маме и спросил, что делать. Смартфоны тогда ещё не вошли в обиход, а интернет был по карточкам. Но и то и другое с успехом могла заменить мама. В её огромном блокноте был телефон и адрес районной зубной неотложки.

***

Начинало темнеть, когда я добрался до круглосуточной стоматологии и занял место на скамейке с другими страдающими.

Очередь двигалась довольно быстро. В кабинете дежурного стоматолога звякали инструменты и иногда выла бормашина. Люди покидали помещение с раздутыми от окровавленных тампонов щеками и неизменным выражением облегчения на лице.

Когда человек, бывший в очереди передо мной, уселся в стоматологическое кресло, в помещение зашла супружеская пара алкоголиков. Они были с припухшими лицами и от обоих отчётливо пахло перегаром. Одеты оба были бедно, но опрятно. Мужчина лет сорока держал свою жену под руку. Её правую щёку сильно раздуло и по глазам было видно, что ей очень больно.

Я морально приготовился стать свидетелем пьяного скандала.

- Я прошу прощения, - обратился к присутствующим мужчина, - понимаю, что все здесь с болью. Но не может ли кто-нибудь из вас пропустить мою жену? Пожалуйста.

Присутствующие переглянулись и постепенно все взгляды сфокусировались на мне. Я пожал плечами:

- Я следующий. Могу вас пропустить.

Мужчина поблагодарил меня и уже через минуту они с супругой зашли в кабинет.

Какое-то время было тихо. Потом они ненадолго вышли. Муж держал свою супругу за руку.

- Сейчас-сейчас. Подожди чуть-чуть, обезболивающее подействует и станет полегче. А там уже доктор и зуб вылечит. Всё хорошо будет.

***

Дверь кабинета была открыта. К вою бормашины отчётливо примешивался женский плач. Когда техника умолкала, всхлипывания становились громче и из комнаты слышалось хлопотливое мужское бормотание.

- Ну-ну-ну. Кать, знаю, что больно. Скоро пройдёт. Зато зуб здоровый будет. Доктор уже скоро закончит. Доктор, вы же скоро закончите?

Взззззззззззззззззз-Взз-Взз-Вззззззззззззззззззз.

- Уауха-ухаааааа!!!! Уха-хаха!!!

- Ну всё. Почти всё. Помнишь я тебе на гитаре песню пел? Хочешь сейчас спою?

- Ы-уа-хохо?!

Вззззззззззззззззззз-Взз-Взз-Взззззззззззззззззз.

- Уууу-хуху!!!

- Так. Я слова уже не помню почти. Как там было. Вроде:

По роще калиновой,

По роще осиновой

На именины к щенку

В шляпке малиновой

Он негромко пел хриплым низким голосом. Не всегда попадая в ноты, но в целом, сносно.

Взззззззззззззззззззз-Вззз-Вззз-Взззззззззззззз.

Шел ёжик резиновый

С дырочкой в правом боку.

Мужчина продолжал негромко петь. Женщина больше не плакала.

***

Когда я вышел из отделения стоматологической неотложки, на улице было уже совсем темно.

За время, проведенное в кабинете, на мой номер пришло 2 смс-сообщения. Первое было от мамы: «Как там твой зуб?».

Второе было от моей девушки: «Ты там куда пропал? Давно не пишешь. Деньги на телефоне кончились?».

Я пару минут подумал над ответом, но потом просто убрал телефон в карман.

Ерунда это, а не любовь.

Надя проезжала перекресток, словно возглавляла свадебный кортеж — вдавив клаксон до упора. В момент, когда она всё же поняла, что ее предупреждение оставлено без внимания и красный отнюдь не бюджетный автомобиль идет на таран, девушка ударила по тормозам и вывернула руль. Но маневр не спас. Наледь и скорость сделали свое коварное дело. Через секунду Надин бампер вошел в чужую дверь стоимостью как вся Надина машина, включая комплект летней резины.

Придя в себя, девушка включила «аварийку» и вышла из машины. Из открытого окна дорогостоящего авто на нее уже кричали малопонятным языком:

— Абрхврбрвр, бляха-муха, тр-мр-пр слепая?!

— Мужчина, вы так сильно рот не открывайте, пищевод застудите, — спокойно ответила Надя, подойдя к пострадавшему.

— Вы что, не видите, что у вас желтый?! — перешел на понятную речь седовласый дядька в явно дорогом пальто и очках.

— И что? — переспросила Надя. — У вас тоже желтый. Он у всех желтый — светофор не работает, — указала она на четыре мигающих устройства по всем направлениям.

— Да у вас помеха справа! — продолжал кричать тип из окна. Дверь его была заблокирована Надиным бампером, и он не мог выйти.

— А у вас знак «Уступи дорогу»! Еще будут доводы?

Тут мужчина перевел взгляд с Нади на перекресток, изучил его внимательно и, поняв, что не прав, молча поджал губы.

— Вы вызовите гаишников? — уточнила Надя, не собираясь выклянчивать извинения.

— Сами вызывайте, я номер не знаю, — буркнул дядька.

— Так я тоже не знаю, интернет же есть. — Надя достала телефон и, прежде чем начать звонить, спросила: — А вы вообще как себя чувствуете?

— Не выспался.

— Я имею в виду — травмы есть? Кровотечение? У меня аптечка под рукой.

— Нет у меня ничего, звоните уже! — гаркнул водитель и поднял воротник пальто.

Надя набрала номер дорожной полиции, а сама тем временем выставила аварийный знак.

— Сказали, что много вызовов из-за гололедицы, но постараются побыстрее приехать, — сообщила Надя своему визави. Затем, увидев, как экстремально объезжают автомобиль другие участники движения, спросила: — А вы чего знак не выставляете?

— Какой знак? — посмотрел на нее удивленно тип.

— Зодиака! — съязвила Надя. — Аварийный, разумеется.

— Я где его должен взять?

— Шутите, что ли? Он у вас в машине должен быть! — Надя с подозрением посмотрела на водителя.

— Может и есть, я понятия не имею. Девушка, мне некогда с вами тут возиться, у меня дела, сдайте назад, и я поеду, разберемся потом! — с этими словами мужчина завел двигатель.

— С ума сошли? — подлетела к нему Надя. — Вас прав лишат, если покинете место ДТП!

— Но я же опаздываю! У меня сегодня важные встречи! Я не могу тут торчать, вы… Вы же в меня въехали! А теперь отнимаете мое драгоценное время, буквально лишаете меня сделки с потенциальным клиентом.

— Ну, знаете ли! — впервые повысила голоса Надя. — Из-за вас я вообще-то хорошую работу сегодня потеряла! Только я что-то не веду себя как истеричка и не хнычу. Возьмите себя в руки и достаньте гребаный аварийный знак! И включите, наконец, «аварийку»!

Не выдержав, она сама залезла рукой через окно в салон мужчины и нажала на кнопку. Машина ярко заморгала. От такой экспрессии водитель вытаращил глаза, съежился и стал похож на охваченного страхом лемура.

— Открывайте багажник, я сама достану знак ваш, — скомандовала Надя, и, повиновавшись, мужчина ткнул пальцем кнопку. Багажник разблокировался.

Надя дошла до задней двери и, открыв ее, ахнула:

— Ну и бардаче-е-ло у вас тут.

— Мне некогда этим заниматься. У меня специально обученные люди для таких дел есть. Я рулю серьезным предприятием, — попытался оправдаться мужчина, крича с водительского места.

— А задницу вам тоже специально обученные люди подтирают? Да и то, как вы рулите, мы уже увидели, — пробубнила Надя.

— Что вы сказали?

— Восхитилась вашим серьезным социальным положением!

Не спрашивая разрешения, Надя вытащила содержимое багажника и, отыскав в самом укромном уголке знак, установила его на дороге. Затем вернула всё обратно, аккуратно разложив. Свободного места в багажнике резко прибавилось.

— Спасибо, — послышалось спереди.

— За спасибо бампер новый не прикрутишь. Я надеюсь, со страховкой у вас порядок? — Надя вернулась к водительской двери и строго посмотрела на мужчину. Несмотря на дорогой автомобиль и заявку на то, что дядя весьма крутой управленец, он не вызывал доверия. «Невероятный ротозей» — так окрестила его про себя Надя.

— Не знаю, надо у жены спрашивать.

— Ну так спрашивайте! Не хватало мне еще с вами по судам таскаться!

— Я не могу, — резко перешел на шепот мужчина.

— Это еще что значит? — нахмурилась Надя.

— Это ее машина. Моя в ремонте. Если жена узнает, что я попал в аварию, тако-о-о-е начнется… — для убедительности он состряпал крайне тревожное лицо. — Ой, она сама звонит, — достав телефон и увидев фото жены на экране, он бросил аппарат, словно раскаленную железку. — Чувствует своим шестым чувством, когда я косячу, — лепетал он, сильно побелев лицом.

— Вы про страховку-то спросите, — не отставала Надя.

— Вам надо, вы и спрашивайте. Я вообще не представляю, что будет, когда она узнает… Слушайте, а давайте вы ей скажете, что это вы виноваты? — жалобно посмотрел мужчина на Надю.

— Может, мне еще на себя глобальное потепление взять, вымирание белых носорогов и инфляцию в Аргентине? — покосилась на мужчину Надя.

— Я вас умоляю! У меня, у меня, у меня… — зациклился мужчина и, кажется, начал задыхаться от волнения.

— Э-э-э, вы чего там? Давайте не будем тут приступами угрожать, — запаниковала Надя, увидев, как мужчина хватается за сердце и синеет. Он начал показывать на бардачок и что-то пыхтеть:

— Там, там…

Обежав машину, Надя открыла пассажирскую дверь и, откинув крышку бардачка, увидела упаковку таблеток.

— Эти? — показала она болезному. Тот, хватая воздух ртом, закивал и показал два пальца.

Вытащив сразу два кругляшка, Надя протянула их водителю.

— Блин, вам же воды надо!

Она сбегала к своей машине и принесла оттуда бутылку минералки. Мужчина выпил лекарство и минут через пять снова стал выглядеть как человек.

— Спасибо, — сказал он. — Прошу прощения.

— Да ладно, вы мне уже и так по гроб жизни обязаны, — убрала в бардачок таблетки Надя. — Окно закрыть не хотите? У вас тут дубак хуже, чем на улице.

— Я не могу, заклинило, — для убедительности мужчина пару раз нажал на кнопку. — Перед аварией я курил в окно.

— А чего сразу не сказали? Пойдемте ко мне в машину, продрогнете тут.

— А можно? — застенчиво спросил тот.

— Конечно, вы мне здоровый нужны, иначе как я потом с вас компенсацию получать буду? — усмехнулась Надя.

Раскорячившись, как пьяный йог, мужчина перелез с водительского места на пассажирское, чуть не опустив ручник пятой точкой, и вылез из машины.

Надя тем временем нашла у себя пакет и, разорвав его, закрепила на заблокированном окне скотчем, что всегда лежал у нее в бардачке. Так снег не задувало в салон. Затем она села в свою машину и, запустив двигатель, включила печку.

— Давайте телефон, позвоню вашей жене.

— Вы уверены? — переспросил мужчина.

— Я всегда уверена, — строго ответила Надя. — Давайте уже.

Пассажир протянул телефон с уже набранным номером. Через секунду в трубке раздалось немного нервное:

— Алло, ты чего трубку не берешь?!

— Алло, здравствуйте. Меня зовут Надежда, — представилась Надя.

— Какая еще Надежда?! — спросили в динамике.

— Мы с вашим мужем… — она повернулась к мужчине и спросила: — Как вас зовут?

— Валера, — машинально ответил тот.

— Мы с Валерой попали в ситуацию, — продолжила Надя.

— В ситуацию? С Ва... С Валерой?! — в этот момент Надя убрала телефон от уха, испугавшись, что динамик начнет извергать пламя. — Почему вы называете его Валерой? Для всех, кроме меня, он Валерий Петрович! И в какую еще ситуацию вы попали? Ты кто вообще?

Дождавшись пока голос в динамике умолкнет, Надя продолжила:

— Повторяю, меня Надеждой зовут. В общем-то, ничего смертельного. Я на Валеру… на Валерия Петровича налетела немного.

— Что значит — налетела? — требовательно спросили в телефоне.

— Ну, не налетела… Вошла в его дверь передком. Повторяю, ничего страшного, можно сказать, сильно поцеловались на перекрестке.

— Поцеловались? Вошла передком? И вы смеете мне звонить с его номера?! — от крика в динамике у Нади зазвенело в ухе.

— Да въехала я в него на машине на перекрестке, он не виноват! Ну, вернее, виноват, но кто в наше время не виноват, если задуматься?

— Он попал в аварию? На моей машине?! Да лучше бы вы с ним действительно поцеловались! Да я его!..

— Так, успокойтесь! — строго сказала Надя, а потом повернулась к Валере: — Жену как зовут?

— Алла, — совсем поникнув, ответил тот.

— Алла?.. — решив повторно не допускать промашку с отчеством, уточнила Надежда.

— Аркадьевна.

— Алла Аркадьевна, всё, о чем вы должны думать, — это то, что ваш муж цел и невредим. Он отделался лишь легким раздражением и больше всего боится не за машину, а за вашу реакцию, так как дорожит вами. Да, он виноват в аварии, да, машина подлежит ремонту, причем обе. Но ничего такого, что бы не решила страховка. Я так полагаю, у вас, как у здравомыслящей и такой уверенной в себе женщине, она расширенная?

В телефоне некоторое время молчали. В машине тоже повисла тишина. Валера, казалось, вообще забыл, как дышать.

— Да, расширенная, — ответила успокоившаяся Алла Аркадьевна. — Что там с Валерой? У него иногда панические атаки бывают. Спроси́те, он принял таблетки?

— Принял. Сейчас греется в моей машине и пьет горячий чай.

— Но я не пью, — прошептал мужчина, и в этот самый момент в окно постучал курьер в цветастой куртке. Валера опустил стекло, и парень вручил ему бумажный пакет с горячими напитками и слойками внутри.

— Хорошо, спасибо вам большое. Можете передать ему трубочку?

Надя протянула телефон пассажиру.

— Да, заинька, — пролепетал в трубку Валера. — Да, дверь и там еще по мелочи. Да, я виноват, отвлекся. Да, девушка вызвала ГАИ и всё тут уже сама сделала, даже чай заказала из кафе. Нет, я с ней впервые вижусь. Да, кольцо есть, и даже фотографии детей на зеркале висят. Хорошо, спрошу. Всё, целую.

— Ну что? — спросила Надя.

— Всё хорошо, даже как-то уж слишком хорошо. Спасибо вам большое, — облегченно выдохнул Валера. — А как вас зовут, напомните, пожалуйста.

— Надеждой меня зовут.

— Надежда, скажите, а кто вы по профессии?

— Секретарь шестого разряда.

— Не знал, что такие бывают, — удивился Валера.

— Не бывают. Так меня мой бывший начальник называл, пока фирма не обанкротилась. А сегодня у меня должно было быть собеседование в новой конторе, — задумчиво произнесла Надя.

— То есть, получается, из-за меня вы на него не попали? — виновато посмотрел на Надю мужчина.

— Получается, что так. Ну ладно, зато с вашей женой познакомилась. Во всём свои плюсы, — улыбнулась Надя.

— Знаете, я, как порядочный виновник ДТП, теперь просто обязан взять вас на работу.

— Не нужно меня из чувства вины брать на работу.

— Ничего подобного! — замотал головой Валера. — Дело в том, что мне самому позарез нужен секретарь, а лучшего собеседования, чем сегодня, мне трудно представить. — Мужчина отпил чай и продолжил: — Вы же всё тут разрулили, даже жену мою смогли уболтать, а до этого никому подобное не удавалось! А я, как и полагается начальнику, только и делал, что ворчал.

— Ну не знаю… А что ваша супруга скажет?

— Да она же это и предложила!

— Вы серьезно сейчас? — повернулась Надя к Валере.

— Серьезней только мой гастроэнтеролог, когда я пытаюсь врать, что соблюдал диету.

— Ну… ну мне подумать надо, узнать условия работы и всё такое…

— Всё решаемо. Обсудим. Я готов выслушать ваши требования, чего никогда обычно не делаю. Приезжайте завтра ко мне в офис, всё и обсудим.

Неподалеку показалась машина дорожной полиции.

— Хотя нет. У меня к вам другое предложение.

Надя была вся внимание. Валера улыбнулся виновато, как провинившийся первоклассник:

— Можете меня завтра на работу подкинуть?

Александр Райн

— Здравствуйте, вы еще ищете работу? — услышал Юра Карасев сквозь сон.

— Щу-у-у, — просвистел парень, не размыкая глаз. Он всё еще находился между сном и реальностью.

— Отлично. В нашу компанию «Техники судеб» требуется специалист широкого профиля. Официальное трудоустройство, полный социальный пакет, гибкий график, удлиненный отпуск и выходные дни…

Поток слов начал затекать Карасеву в оба уха и вымывать оттуда весь сон.

— Вы кто? — подскочил на кровати Юра, заметив перед собой незнакомую женщину в круглых очках и пиджаке поверх белого вязаного свитера.

— Меня зовут Людмила, я эйчар-менеджер. Вы заявку оставляли на сайте по поиску работы, — представилась незнакомка.

— Какого… какого хрена вы в моей квартире делаете?! — протер глаза Карасев и взглянул на входную дверь. Ключи торчали в замке ― значит, с той стороны дверь открыть не могли.

— Провожу собеседование, — спокойно ответила женщина. — У вас в резюме написано, что вы хорошо владеете ручным инструментом, стрессоустойчив, уверенный пользователь ПК и андроид. Это верно?

— В-верно, но как вы вошли сюда? Почему не позвонили?

Карасев включил на телефоне фонарик и посветил на женщину, но как только свет попал на нее, она тут же исчезла из поля зрения. Юра обрадовался. Это был первый в его жизни глюк.

— Видимо, и правда пора на работу устраиваться, а то от безделья уже мозги набекрень съехали, — произнес он вслух и выключил фонарик, но тут же вскрикнул: — А-а-а! — женщина снова была на том же месте.

— Видите, сами говорите, что в активном поиске. Значит, нет смысла тянуть, — продолжила как ни в чем не бывало гостья.

— Вы призрак? — потянулся было к ней Карасев.

— Руки уберите. Я, вообще-то, при исполнении, — грозно отмахнулась женщина от полуголого Юры.

— Прошу прощения…

— Ничего, я привыкла, — поправила она прическу. — Давайте я расскажу вам суть работы.

— Ну… ну давайте…

— Мы занимаемся корректировкой судеб. Каждую смену вам приходит разнарядка на ночь. В основном требуется делать какой-то мелкий ремонт или, наоборот, антиремонт. Ничего особенного, с чем бы не справился выпускник практически любого ПТУ, имея в своем арсенале отвертку и пассатижи.

— Инструмент свой, что ли? — нахмурился Юра.

— Первые полгода. Если проработаете, выдадим потом вместе со спецовкой. Прошу не перебивать. Так вот, за каждым человеком на планете закреплен техник, который так или иначе влияет на его судьбу. Пример: техник может разрядить за ночь ваш телефон, и вы утром проспите на работу, но зато не встретитесь с грабителем, поджидающим жертву у стадиона. В кране у вас будет течь только очень горячая вода, и вы не сможете вымыть голову, а значит, в вас не влюбится новая сотрудница, выбрав более опрятного кандидата, а всё из-за вмешательства вашего техника. Еще он может размагнитить вам банковскую карту, и вы, соответственно, не расплатитесь утром в автобусе. Вас высадят, вы пройдетесь пешком и не попадете вместе с остальными пассажирами в аварию, а может быть, не попадете на розыгрыш призов, который внезапно устраивает городской перевозчик, и не выиграете поездку на курорты минеральных вод как стотысячный пассажир — тут уж как разнарядку пришлют…

— Да вы… да вы же только что описали мой день две недели назад, когда меня уволили! — пыхтел от злости Карасев.

— Так нагляднее, — кивнула женщина. — И всё это благодаря вашему технику Сутулину Ивану Ивановичу.

— Где эта собака сутулая? Я ему сейчас все зубы пассатижами повыдираю! — вскочил с кровати Юра и начал оглядываться.

— Он на пенсию вышел три дня назад, так что вы пока временно без техника. Если будете работать у нас, вам техник не понадобится, сами на себя будете разнарядку получать — еще один бонус от компании, — подмигнула кадровик.

— Я не пойму, вы домовые, что ли, или другие какие сказочные гоблины? — спрашивая, Юра параллельно натягивал штаны.

— Нет. Обычные люди. Компания зарегистрирована в налоговой, мы платим все пенсионные отчисления, у вас будет запись в трудовой книжке.

— А по зарплате что?

— Смотря сколько людей за вами закреплено. На первых порах ― выше средней по городу, плюс выплаты за вредность.

— Знаю я вашу «среднюю по городу», — фыркнул Юра.

— Если надумаете, приезжайте по вот этому адресу, найдете мастера по фамилии Костромин, он вам всё объяснит и отправит на стажировку.

Женщина протянула визитку, а затем хлопнула в ладоши. Юра хотел было еще что-то сказать, но его резко потянуло в сон, и он повалился на кровать как был — прямо в штанах. А когда открыл глаза, на дворе уже стояло утро.

«Больше не буду на ночь картошку с курицей и пельменями мешать», — подумал Юра, вспоминая странный сон. Он сел на кровати, зевнул и потянулся за носками. Тут-то ему и попалась на глаза визитка: «ОАО “Техники судьбы”. Режим работы: круглосуточно».

— Японский бог! Так всё взаправду, что ли, было?

Весь день Карасев провел в какой-то прострации. Мысли о ночном собеседовании не давали ему покоя, а еще ему везде мерещился подлый Сутулин, который наверняка виноват во всех мелких проблемах, таких как отошедший кусок обоев, пыль в компьютере и заледеневший морозильник. Карасев теперь окончательно уверился в том, что сам он ни в чем не виноват, а все проблемы от техника.

За день никто больше не позвонил, кроме заведующего почтовым отделением, куда Юру каждый день приглашали оператором, несмотря на его постоянные отказы.

Вечером, собравшись с духом и приготовив все документы для трудоустройства, нацепив на шею крестик и попросив у соседки бутылку святой воды, Юра вызвал такси.

Контора техников находилась в промзоне и выглядела как типичное складское помещение. Предъявив паспорт и визитку, Юра получил пропуск и уже через десять минут стоял в небольшом, отделанном пластиковыми панелями офисе, где за столом сидел толстенький лысеющий мужичок и пил кофе из грязной кружки.

— Новичок? — спросил мужчина, громко отхлебнув.

Карасев кивнул.

— Костромин Павел Рефрижераторович, — протянул руку мужчина, — мастер.

— Юра Карасев.

— Расклад такой, Юра Карасев, — прочистил горло мастер, — строго следовать разнарядке, самому никакой инициативы не проявлять ― импровизировать через пару лет научишься. Если руки чешутся что-то вдруг починить у клиента, то я тебе в цеху нашем целую гору сломанных шуруповертов и электролобзиков найду, можешь чинить, пока руки не отсохнут. В вопросы судьбы мы не вмешиваемся, себя никак не выдаем, всё делаем строго по правилам. Через полгода, если сдашь экзамен по Закону подлости, возьмем в штат, выделим инструмент и расширим клиентуру. А пока поработаешь с Куренковой Аллой Семеновной: шестьдесят пять лет, вдова, тихая спокойная жизнь без каких-либо перемен уже пятнадцать лет. Это наш тренажер для всех новичков. По сути, тебе просто надо наблюдать за ней, привыкнуть к специфике работы. Всё, шуруй. Таблетки невидимости, антилибидо, сонный порошок и летательные суспензии на складе получишь. Если вопросы какие будут, звони, — протянул Костромин бумажку со своим телефоном.

— Антилибидо? — покосился недоверчиво Карасев.

— Обязательное требование, — строго посмотрел на него мастер.

Этим же вечером Карасеву пришла разнарядка на телефон: «Следи, чтобы счетчик воды не крутился».

«Что за задание такое вообще?» — удивился Юра.

Собрав в сумку инструмент и приняв все капсулы, он долетел до окна Куренковой и проник внутрь.

Женщина мирно спала в своей маленькой серой квартирке. Юра осмотрел скромное жилье, нашел тот самый счетчик и просидел возле него всю смену. Ночь прошла тихо. Куренкова ни разу не вставала.

Утром она скромно позавтракала манной кашей, сходила в аптеку, на рынок, приготовила макароны с вареной курицей и остаток дня провела перед телевизором. Это и правда было очень просто, а еще — очень скучно.

Следующая разнарядка была примерно такая же: «Следи, чтобы часы не сбивались».

«Ерунда какая-то. Как они собьются, они же электронные», — посмотрел Карасев на настенные часы.

Так продолжалось две недели: «Следи за счетчиком», «Слушай, как дает усадку дом», «Поддерживай естественную циркуляцию воздуха, ничего не предпринимая».

Куренкова была очень скучной и лишенной всякой радости особой. Карасев проводил с ней времени больше, чем положено, внимательно изучая жизнь своей клиентки. В какой-то момент ему стало ужасно жаль эту одинокую, никому не нужную женщину, чья жизнь была такой же бесцветной и тоскливой, как стены любой квартиры в еще не сданной новостройке.

— Слушайте, я с ума сойду! Не могу я так каждый раз ничего не делать! — позвонил Юра Костромину. — Дайте хоть петли ей на дверцах кухонных шкафов отрегулирую или батарейки в пульте поменяю. Она же совершенно несчастна, а я устал бездельничать.

— Даже не вздумай! Сразу увольнение! — рявкнул Костромин. — Любое вмешательство не по разнарядке — нарушение Вселенского замысла!

— Что, вообще ничего нельзя трогать полгода?

— Вообще. Ну, не знаю… Хочешь ― пыль с лампочек протирай.

— И всё?

— И всё, — положил трубку мастер.

Этим же вечером Карасев взял с собой тряпочку и тщательно протер в прихожей и в комнате все лампочки, которые, к слову, были покрыты толстым слоем пыли.

Утром он отправился отсыпаться домой, а когда явился по привычке на смену в десять вечера, то неожиданно для себя заметил включенный свет в квартире Куренковой. Обычно в это время женщина уже спала, а тут ходила, что-то делала: кажется, занималась уборкой.

На телефон Карасева пришло типичное задание: «Следи за холодильником».

Когда Куренкова закончила с пылью и перемыла хрусталь из старого серванта, усталость наконец одолела ее, и женщина легла спать.

«И чего это она такая бодрая сегодня?» — подумал Юра, подходя к холодильнику. Открыв дверцу, он заметил весьма меланхоличную картину: макароны в кастрюле, банка горчицы, скисшее молоко и масло. Вот и весь набор продуктов.

Намочив тряпочку, Юра принялся оттирать лампочку холодильника, а затем проделал то же самое с лампочками кухонной люстры.

На следующий день Карасев заметил новые перемены в квартире Куренковой, да и в ней самой тоже. Женщина снова не ложилась спать допоздна. Она полностью отдраила жилплощадь, включая внутренности холодильника, а еще приготовила себе совершенно нетипичный ужин: блины с грибной подливкой и чай с облепихой, которую купила на рынке.

«Что происходит-то?» — думал про себя техник, наблюдая перемены.

Очередной неожиданностью стала разнарядка на новую смену: «Расшатать журнальный столик». Обрадовавшись первому настоящему заданию, Юра дождался, когда его подопечная уснет, и принялся с особым энтузиазмом портить старую мебель.

Утром он не стал сразу отправляться домой, а решил понаблюдать, что же будет. Куренкова приготовила себе кофе и, усевшись за столик, по привычке поставила кружку на край. Поверхность стола накренилась, кружка стремительно полетела на пол, обливая по пути кресло, пол, стол и саму Аллу Семеновну. С криком вскочив с кресла, женщина оглядела последствия: большое коричневое пятно зловеще блестело на старом домашнем халате.

— Вот ведь неудача, — вздохнула Куренкова и уже хотела было застирать пятно, но тут резко передумала.

Переодевшись в чистое и сложив халат в мусорный пакет, она собралась на улицу. Карасев решил проследовать за ней.

Сегодня маршрут женщины в корне отличался от обычного. Вместо продуктового рынка она отправилась по магазинам. Сначала посетила несколько мебельных отделов, разглядывая журнальные столики, а заодно присматриваясь к диванам и креслам, затем отправилась по бутикам одежды. Карасев всюду следовал за ней. По итогу этого променада Куренкова приобрела несколько халатов, выходное платье, шляпку, туфли-лодочки и заказала доставку новой мебели. Впервые за последние пятнадцать лет женщина сделала какие-то покупки, не вызванные острой необходимостью. Накопленных денег вполне хватало на эти незамысловатые траты.

Каждую новую смену судьба преподносила Карасеву новые задания: то часы сбить, то кран подпортить, то сломать старый телевизор. Всё это быстро менялось Куренковой на новое. Через месяц квартира полностью преобразилась, как и сама Алла Семеновна. Женщина стала чаще улыбаться и появляться на людях. Она посещала все представления, которые давал местный драмтеатр, и ходила на все литературные вечера областной библиотеки. Во время своих вылазок женщина обзавелась новыми знакомыми и открыла для себя массу интересных хобби.

— Карасев! Ты, самодур недисциплинированный! Я же тебе говорил: не вмешиваться и следовать инструкциям! — послышался как-то суровый голос Костромина в динамике телефона.

— А чё я сделал-то? — удивился Юра.

— А то ты не знаешь! Какого лешего мне докладывают об изменениях в судьбе Куренковой? Ты чего там наделал? Меня уволят из-за тебя!

— Да ничего я не делал. Только протер лампочки везде, вы же сами мне разрешили…

— Лампочки? — удивился мастер.

— Ну да. Я же спрашивал у вас, чем мне заняться.

— Хочешь сказать, что все эти перемены у Куренковой из-за лампочек? Ты больше ничего не трогал?

— Чесслово. Ну, знаете, дома у нее действительно как-то светлее, что ли, стало. Видимо, это и подействовало, — предположил Юра.

— Хм… Ну раз только лампочки протер, то, думаю, я смогу это всё замять. Завтра нам отчёт сдавать, молись, чтобы прокатило. Иначе тебя уволят и приставят к тебе личного техника Петю Кривоногова, а это самый настоящий кадр из всех наших кадров.

Юра сглотнул от страха и отправился на смену. Сегодня руки Куренковой впервые дошли до тех самых лампочек, которые Карасев некогда протирал своей тряпочкой. Теперь по вечерам гостиная, прихожая, кухня и ванная комната всегда были залиты ярким электрическим светом, а днем через хорошенько отмытые окна в квартиру проникали солнечные лучи. Квартира выглядела очень уютной.

Отработав смену, Карасев получил сообщение от мастера: «Завтра приезжай в контору, выдадим тебе спецовку, инструмент и еще одного клиента».

«Так я всего три месяца отработал», — ответил удивленный Карасев.

«Из центрального офиса пришло распоряжение после нашего отчета о твоих лампочках. Требуют срочно тебя устроить. Знаешь, Карасев, ты ведь лишил контору тренажера».

«Прошу прощения. Я не специально».

«Ничего страшного, отработаешь. Тебе теперь всех самых унылых клиентов будут сливать. Не завидую. В общем, жду в офисе, Лампочник».

Александр Райн

День у Рыбова начался как обычно. Сначала поссорился с Люсьен. Она опять просила Рыбова остепениться, стать примерным семьянином, жить в согласии и любви, сколько получится. В душе-то она, конечно, прекрасно понимала, что Рыбов сволочь. Циничная, красивая сволочь. Он — как тысяча рублей. Ты можешь сколько угодно считать их своими, но отдавать другим рано или поздно всё равно придется.

Сегодня намечалось общее собрание, на которое Рыбов должен был прийти в качестве независимого консультанта. На повестке дня была грядущая зима. Нужно было решать: где, с кем и как. Рыбову по большому счету всё это было глубоко фиолетово. Когда ты дожил до шести лет на улице, зимовка считается временным неудобством, а не концом света, как это постоянно преподносят первогодкам старики.

Позавтракав из консервной банки возле магазина «Красное&Белое» заветрившейся сайрой, которую раз в день выносила продавщица Оля, Рыбов потрусил в сторону теплотрассы. По дороге он проводил осмотр территории: проверял наличие чужаков, общался с дворовыми псами, отгонял от своих прикормленных мест наглых мышей и ворон — словом, следил за порядком как самый настоящий участковый.

— Кс-кс-кс, — потянулся к Рыбову какой-то нетрезвый дядечка, за что тут же получил по рукам и щекам когтями.

Кыскать Рыбову могла только Анна Антоновна, давшая коту его имя. Женщина эта появлялась на улице три раза в неделю, и для всей местной фауны это был настоящий праздник. Она знала каждого кота, каждого пса, каждого голубя, воробья, мышонка, галчонка. Всем им она дала имена, и все они ели с ее рук. Вот только Анны Антоновны не стало полмесяца назад, и если люди вокруг не заметили ухода этого невзрачного маленького человека, то животина сильно тосковала.

Проскочив мимо колес таксиста, проигнорировав лазерную указку Вани Федорова, светившего коту из окна, и отсалютовав домашним обморокам (так Рыбов называл своих собратьев, обитавших в квартирах), он достиг школьного двора. За школой, в полуметре от земли, вдоль старого металлического забора тянулись две обглоданные коррозией трубы теплотрассы. Там, в тени старой осыпавшейся рябины, и проводилось собрание.

— Как вы знаете, с уходом Анны Антоновны у нас возникли новые сложности с провизией, — донеслись до Рыбова слова старого, побитого жизнью и лишаем одноглазого кота по имени Михаил Илларионович. Назван кот был в честь великого полководца Кутузова. — Посему предлагаю на время зимних невзгод делить довольствие между кошками и собаками, строго соблюдая режим питания.

Воздух сотряс недовольный гул и улюлюканье. Проходящий мимо дворник решил, что у животных намечается потасовка и на всякий случай кинул в них палкой. Через минуту собрание возобновилось.

— Я с этими собаками сутулыми из одной плошки жрать не стану, — сплюнул по-кошачьи дымчатый кот Блинов.

— А ваше величество никто к столу приглашать и не собирается, — обиженно гавкнул из-под трубы пес по имени Трус.

Среди присутствующих Рыбов заметил нескольких родственников.

— Чего неумытый? — дал Рыбов одному из котов подзатыльник.

— А ты что, решил-таки воспитанием заняться? — огрызнулся тот в ответ. — Раньше надо было, пока мать тебя домой звала. А то ходил всем подряд под хвост заглядывал, пока мы голодали…

Тут от Рыбова прилетел второй подзатыльник.

— Слышь, несчастный, твоих братьев и сестер разобрали как горячие беляши, нечего было огрызаться и царапаться.

— Так их, может, на беляши и разобрали!

— Ага, видел я эти беляши разомлевшие. Брат твой в форточку не помещается, сидит целыми днями мух своей раскормленной мордой смешит. Короче, чтоб умывался нормально, а то заразу будешь тут разносить, — давал свои наставления Рыбов.

Дальше были распределения по подвалам, подъездам, чердакам. Рыбова попросили провести краткий инструктаж о том, где искать проходы и как выпрашивать еду возле подъездов.

Рыбов смотрел на этих несчастных и собирался как минимум троих пристроить в добрые руки. Он бы и сынка своего пристроил, если бы тот не перечил. Были у кота свои трюки и схемы. Он выслеживал самых лояльных шкетов (детей), пенсов (пенсионеров) и в нужный момент нападал на одного из сородичей. Главное, играть надо было как можно натуральнее и желательно оттяпать актеру половину уха. Агрессора в итоге изгоняли, побитую животину брали на поруки, а тот выплачивал Рыбову дивиденды. Иногда такое даже срабатывало с собаками. Рыбов смог пристроить пару дворняг, но драться приходилось в полную силу. Так у Рыбова появилась целая сеть столовок, на которые он мог спокойно рассчитывать в трудную минуту.

Сам он не собирался перебираться в квартиру. На воле было слишком хорошо и просторно. Разгул, разврат, раздолье — что еще нужно для настоящего романтика?

Но сегодня всё изменилось. После собрания Рыбов намеревался заглянуть к своей знакомой породистой кошке Матильде фон Грас. Путь к ее дому пролегал мимо старых железных гаражей, где Рыбов и почувствовал неладное. Кто-то кричал негромко, противно и очень печально.

Рыбов не мог пройти мимо, должность участкового кота не позволяла. Прошмыгнув через кусты, он вышел к задней части старого покосившегося гаража, где и находился источник шума.

—Мать моя кошка Шрёдингера! — выругался участковый. — Не знал, что они своих котят тоже выкидывают.

Рыбов посмотрел на завернутого в какие-то тряпки младенца. Тот громко плакал, и плакал, и плакал… И больше ничего не делал.

— Да не ори ты, уши болят, — мявкнул кот на ребенка, и тот мгновенно умолк: Рыбов хоть и кот, но его авторитет уважали все, даже новорожденные люди. — Так, надо что-то делать, не оставлять же это на моей территории, — размышлял Рыбов, но стоило ему отойти, как ребёнок тут же начинал реветь. — Ох, свалился ты на мою голову, — вернулся к младенцу кот. — Короче, лежи тут пока, я сейчас что-нибудь придумаю.

Рыбов побежал прочь. В голове его вертелись различные планы. Вплоть до того, чтобы самостоятельно вырастить человека. «Свой собственный Маугли. Гроза железных гаражей» — Рыбову эта идея показалась интересной. Он мог бы воспитать себе целую колонию таких вот котов-детей и жить как сыр в масле, но быстро отбросил эту затею как нереалистичную.

Добежав до домов, кот бросился к знакомым бабкам и начал кусать их за ботинки. Но те лишь пинались и называли его идиотом. Потом он схватил зубами какую-то пустую консервную банку и начал ею выбивать азбуку Морзе по асфальту, но никто не реагировал.

— Не́учи! — ругался Рыбов.

Он мяукал, орал, носился кругами и всячески привлекал к себе внимание. Люди смотрели на него и смеялись, а кто-то предлагал вызвать службу отлова животных, заподозрив у Рыбова бешенство.

— Сами вы бешеные! Там ваш аналог малометражный погибает, пойдем! — звал Рыбов, но никто его не слышал.

Помог Рыбову старый знакомый.

— О, Трус! Выручай! — позвал кот пробегающего мимо дворового пса.

— Некогда мне, я на свидание опаздываю, — не поворачивая головы, бросил Трус.

— Я тебе свидание с курицей гриль устрою, если поможешь.

Не сбавляя темпа, пес сменил траекторию и теперь бежал рядом с Рыбовым.

— На такую альтернативу я согласен.

Обрисовав ситуацию, кот состряпал на ходу грубый план: Трус должен был загнать какого-нибудь человека в гаражи, а там всё само собой сложится.

— Ты же понимаешь, что меня Трусом не просто так прозвали? — напомнил Рыбову пес.

— Пора отдать долг родине, бери волю в лапу и действуй. Либо так, либо курицу гриль жевать другому, — подбадривал Рыбов товарища.

Вместе они отыскали подходящую жертву — молодую смазливую девушку в длинной куртке, за которую удобно было хватать.

Девушка визжала еще громче, чем младенец.

— Ыбов, я не мову, у меня фейчаф уфы отвянут, — жаловался Трус, когда тянул несчастную за куртку в сторону гаражей.

— Терпи, гад! Курица гриль, курица гриль! — напоминал кот условия сделки.

Кое-как, с горем пополам, с лаем и шипением они вдвоем смогли затащить бедную девушку в гаражи. Там-то на помощь бедолаге и подоспело несколько мужиков, надавав Трусу по ребрам острыми носами своих ботинок.

— Рыбов, скотина, одной курицей не отделаешься! — взвыл от обиды Трус, убегая в кусты.

— Не ссы, сочтемся, — проводил его взглядом Рыбов.

— Слышите? — обратилась девушка к своим спасителям. — Тут вроде где-то ребенок плачет.

— Это пес воет, которого мы прогнали, — отмахнулся один из мужиков.

Люди собирались разойтись, но тут подключился Рыбов. Он опять начал скакать, мяукать и требовать пойти с ним. Ему, конечно, хотелось всем этим тугодумам указать совсем другое направление, но он не сдавался и показывал на гараж.

— Да я вам говорю, кто-то плачет, — сказала девушка и, словно почувствовав мысли Рыбова, пошла за ним. — Котик, ты меня хочешь проводить, да?

— Нет, блин, у меня игривое настроение! — бурчал уставший Рыбов.

Когда они дошли до места, девушка ахнула и потянулась к телефону. Малыш уже терял последние силы, но продолжал кричать. Правда, стоило ему заметить Рыбова, как он тут же умолк.

— Молодец, шкет, быстро учишься! — похвалил кот своего Маугли и прильнул к нему.

— Ой, да вы уже прям настоящие друзья! — улыбнулась девушка, поднимая ребенка на руки, но как только он оказался на расстоянии от Рыбова, тут же начал плакать.

— Цыц! — скомандовал с земли Рыбов, и младенец умолк.

— Придется вас обоих забрать.

Девушка схватила кота второй рукой и подняла над землей.

— Стой, куда! У меня там Матильда фон Грас! — вырывался Рыбов.

Девушка отпустила кота, но он не смог далеко убежать, потому что ребенок снова начал горько плакать.

— Ладно, ладно, подожду с вами скорую, — сдался Рыбов.

Младенец никого не слушал, на укачивания и убаюкивания не реагировал и переставал плакать, только когда рядом был Рыбов. Кот доехал с ними до больницы, ждал вместе с девушкой результатов обследования, затем как-то так сложилось, что эта мадам пригласила Рыбова к себе домой, накормила, уложила спать. Кот не сопротивлялся, решив что погостить некоторое время возле теплой батареи, питаясь кормом премиум-класса из постоянно наполненной плошки, не так уж и плохо. Кроме домашних мух, у девушки имелся домашний муж по имени Анатолий, который как-то очень профессионально чесал Рыбову бока.

Кот решил остаться. К тому же через некоторое время в доме появился и спасенный Рыбовым ребенок. Молодая семья решила его усыновить и, несмотря на критику Рыбова, дала ребенку имя Арсений.

Но одомашниваться окончательно Рыбов не собирался. Он же не обморок, в конце концов, а местный блюститель порядка. На нем лежала большая ответственность за вверенные территории. Посему ежедневно утром кот уходил на обход, а вечером возвращался «с работы» уставший, голодный и немного злой, как и полагается участковому.

Со временем Рыбов смог пристроить к себе в новый дом сынка. Жизнь налаживалась.

Александр Райн

- Это ведь надо додуматься было – здоровенную петарду в унитаз кинуть!!! – Бушевала на кухне мать. – У тебя совсем мозгов что ли нет?!!

- Есть. – Прошелестел Стас.

- Есть?! А, по-моему, нет! Тебе могло пальцы оторвать! Ты ослепнуть мог! Тебя из школы чуть не выгнали за хулиганство! Нас с папой замену унитаза оплачивать заставили! Ну какие мозги, Стасик?! Ну какие мозги?!

Стас разглядывал линолеум. Было стыдно и неприятно. Хотелось провалиться сквозь землю. А ещё лучше – чтобы мама перестала ругаться. Но та напротив, распалялась всё сильнее. А ведь совсем скоро с работы придёт папа и тогда всё повторится заново, только ругать его будут сразу двое. Про прогулки с ребятами можно забыть. Телевизор и приставка будут под запретом. Вместо этого мама заставит читать какие-нибудь тоскливые книжки.

Он вдруг заметил краем глаза нечто странное и поднял голову. Там, где только что была узкая полоска пустой стены, теперь находилась небольшая красная дверь.

Мама продолжала ругать его на чём свет стоит. Никакой двери она не замечала.

Стас сделал шаг и осторожно погладил красную поверхность. Дверь была вполне реальной на ощупь. Он приложил к ней ухо, но не услышал никаких звуков. Мама по-прежнему ничего не замечала и продолжала рисовать убогое будущее, которое ждёт Стаса, если он срочно не возьмётся за ум.

Он дёрнул ручку на себя, открывшийся портал втянул его и тут же выкинул, с другой стороны.

Стас оказался на той же самой кухне. Только небо за окном было не уже не пасмурным. Ярко светило солнце. Судя по отрывному календарю прошло три дня. На кухню зашла мама.

- Ты голодный? Если нет, то в морозилке мороженое есть…

***

Началась неделя выпускных экзаменов.

Стас ерзал в неудобном новеньком костюме. Яркий свет резал не проснувшиеся толком глаза. Три месяца назад он завёл роман с девочкой из соседней школы и потерял голову. К экзаменам совсем не готовился. Происходящее было похоже на пытку. А ведь после этого ещё и вступительные экзамены в институт…

Он поднял голову. В стене красовалась красная дверь. Которой минуту назад там не было. Стас поднялся из-за парты. Никто из учителей и одноклассников не обратил на это внимания. Чувствуя одновременно страх и восторг, он распахнул дверь…

…и оказался в незнакомом коридоре в толпе молодых людей. Стена коридора была увешана информационными досками, к которым были приколоты распечатки со списками зачисленных.

Стас внимательно обшарил глазами все листки, но своей фамилии не обнаружил.

В приемной комиссии ему вернули документы. Судя по оценкам в аттестате – выпускные экзамены он всё-таки завалил.

***

На призывном пункте он снова обнаружил красную дверь. Зашел в неё и оказался в прихожей у родителей. Прошло два года. На шее у него висела плачущая мать. Он был в дембельской форме. Над верхней губой кололись жёсткие усы.

***

Он вышел в красную дверь, когда жена была на последних месяцах беременности. По другую сторону двери его сын уже научился ходить и говорить.

Грянул экономический кризис. Большая часть денег стала уходить на ипотеку строящегося жилья. По информации из новостей тяжелая ситуация должны была продлиться не меньше года. Когда появилась красная дверь, Стас ненадолго задумался. Но всё-таки шагнул внутрь и вышел спустя пять лет в их новой квартире.

Они сильно поругались с женой и он снова воспользовался любезно появившейся дверью. На другой стороне он оказался в съёмной однушке. В паспорте был штамп о разводе.

Как-то раз у него разболелся живот. Так сильно, что анальгетики уже не помогали. Он вызвал врача. Пока тот ехал, в стене появился уже знакомый красный прямоугольник.

За дверью Стаса ждала палата Хосписа.

***

На обходе врач принёс ему неутешительные новости. Стас приближается к той стадии, когда препараты уже не смогут справиться с болью. После ухода доктора, он увидел в стене палаты знакомую дверь. Краска потрескалась и облупилась. Дерево под ней выглядело трухлявым.

- Куда уж дальше-то? – Удивился Стас. – Спасибо, я набегался.

Он отвернулся и ненадолго задремал. Когда проснулся – красной двери уже не было. Вместо неё была новенькая и крепкая дверь, покрытая ровным слоем матовой оливковой краски.

- Ладно, заинтриговали, - прокряхтел Стас и вылез из кровати, подошёл к двери и нажал на ручку.

***

- …Ну какие мозги, Стасик?! Ну какие мозги?!

- Никаких. – Покачал головой Стас.

- Что? – Мама презрительно сморщила нос.

- Ты права, говорю. Нет у меня мозгов.

Она внимательно посмотрела на сына. Тот больше не сутулился и не мямлил. Голос звучал твёрдо и уверенно. Без намёка на подростковую язвительность.

- Значит так. - Вздохнула мама. – Дуй в свою комнату. Про свои гулянки с друзьями можешь забыть. Как и про телевизор с приставкой. Сиди дома. Читай книги. Развивай мозги.

Стас зашёл в свою комнату и с умилением обнаружил, что она именно такая, какой он её запомнил. Он выбрал наугад томик из шкафа с книгами и рухнул в кресло. Можно и почитать. Теперь у него полно времени.

Рассказ мой. Вычитка: Sanyendis.

– Тимоша, спишь ещё? Вставай, я завтрак приготовила. Оладушки, как ты любишь. Вставай, покушай, пока не остыло!

Ласковый голос звучал чуть приглушённо из-за накинутого на голову тонкого одеяла. Теперь Тим ложился спать только так – накрывшись с головой, закутавшись так плотно, что исхудавшая фигура на слишком большой для одного человека родительской кровати походила на кокон какого-то диковинного насекомого.

– Ага, тёть Тонь, сейчас, – в сознании всплывали зыбкие, тут же стирающиеся из памяти образы: колышущиеся, словно сотканные из плотных клубов дыма серые стены, бесконечные анфилады пустых комнат, обрывающиеся над пустотой лестничные пролёты. Он шёл вперёд, то и дело срываясь на бег. Преследователя пока не было видно, но Тим знал, что тот совсем рядом. Охотник никогда не спешил. Ему не было нужды торопить момент триумфа – уйти от него всё равно не выйдет.

Но в этих снах Тим видел свет.

– Тебе помочь? Вот, давай, потихоньку…

– Тёть Тонь, да чего вы, в самом деле! Я и сам могу, не впервой. Отвернитесь, пожалуйста.

Тим откинул в сторону одеяло, спустил ноги с кровати и привычным движением повязал сложенную в несколько раз ленту из тонкой ткани. Дома, даже оставаясь в одиночестве, он предпочитал ходить именно так, надевая тёмные очки только во время «выходов в свет», как он называл редкие прогулки в парк. Выбирался бы из дома, может, и того реже. Но врачи рекомендовали побольше бывать на свежем воздухе, и тётя Тоня напоминала об этом при каждом удобном случае. Тим в очередной раз усмехнулся про себя: Слава, лучший друг, частенько сравнивал его в этой повязке с персонажем какого-то из своих любимых аниме. Сам Тим на дух не переносил «эти дурацкие мультики» и каждый раз глухо ворчал, но всерьёз не спорил. Он прекрасно понимал, что приятель просто неуклюже пытается его подбодрить.

– Опять замотался, будто мумия какая! Ну что ж ты будешь делать… – кажется, тётя Тоня всплеснула руками. – Давай, умывайся да за стол, пока всё не остыло! А я собираться буду, мне ещё на работу сегодня, да своим надо чего-нибудь успеть приготовить. Через пару дней забегу. Ты звони, Тимочка, если что, звони!

Хлопнула входная дверь, скрежетнул ключ в замке. Из подъезда донеслось дребезжащее клацанье лифта. Раньше он и внимания не обращал на такие мелочи. Гиперкомпенсация, так, кажется, это называется?

Три шага вперёд, коснуться дверного проёма. Два шага направо, переступить порог. Ванная комната. Квартиру Тим знал, как свои пять пальцев: каждый поворот, каждый скрип пола. Успел выучить. Точнее, пришлось – тётя Тоня согласилась оставить его одного не раньше, чем убедилась, что он в состоянии сам о себе позаботиться. Но поначалу было непросто.

… – Да, ну и каша. Давай резак, вскрывать будем…

… – Вынимай, вынимай! Да осторожнее, не картошку грузишь! Что значит – ей уже без разницы? Всё равно надо уважение иметь!..

… – Да, не повезло пацану. Смотри, оба глаза…

… – Эй, да он вроде ещё дышит! Доктор, а ну, бегом сюда! У нас тут выживший!..

Полгода по больницам. Операции, обезболивающее, без которого не удавалось заснуть. Придавленную смятой дверцей ногу удалось спасти – на память осталась только лёгкая хромота. «Могло быть хуже, голубчик! А марафон вам, так сказать, всё равно не бегать, уж простите за прямоту», – как сказал оперировавший его хирург. Глазам повезло меньше. Очнувшись в первый раз и почувствовав на лице повязку, Тим сперва не слишком испугался. Понимание пришло позже, когда швы, наконец-то, сняли. Проснувшись посреди ночи, Тим потянулся смахнуть, как он думал, упавшее на лицо плотное одеяло. Пальцы наткнулись на неровный, бугристый шрам на месте глаз. Он не помнил точно, что было дальше. Кажется, он перебудил всю палату. Понося на чём свет стоит беспокойного соседа, другие пациенты вызвали дежурного врача, который вкатил Тиму лошадиную дозу успокоительного. А на следующий день пришла тётя Тоня, мамина сестра, и забрала его домой.

Тим покачал головой, отгоняя непрошенные воспоминания. Пора приводить себя в порядок и садиться за стол, пока, и в самом деле, всё не остыло.

/***/

– Тёть Тонь, здрасьте! Тимка спит ещё?

Парень как раз заканчивал мыть посуду, когда за дверью послышался знакомый жизнерадостный басок. Звонок сломался незадолго до того самого дня, и у Тима никак не доходили руки заняться ремонтом. Да и смысл – всё равно дверь тонкая, никакого звонка не надо, чтобы услышать гостя.

– Славентий, ты? Погоди, сейчас открою.

Вытирая руки полотенцем, Тим вышел в коридор и распахнул входную дверь. Шумный, непоседливый, вечно взлохмаченный, Славка ввалился в прихожую. Кажется, где бы он ни находился, ему удавалось занимать ровно в три раза больше места, чем на самом деле. Вот и сейчас, ввалившись в прихожую, он хлопнул друга по плечу, энергично потряс протянутую ладонь и запрыгал на одной ноге, зачем-то пытаясь снять обувь без помощи рук.

– Короче, Тимон, слушай внимательно! Есть дело!

– Сам ты… Пумба, блин. Я тебя сколько раз просил так меня не называть?

– Ути, какие мы нежные! Ладно, ладно, не кипятись. Слушай, говорю тебе, сюда, дело есть!

– Ну? Давай, не тяни кота за яйца.

– Может, хоть чаем угостишь? На улице холодрыга, будто и не сентябрь ещё.

– Сам завари. Чайник горячий, где пакетики лежат, знаешь.

Славка, словно растягивая удовольствие, прошествовал на кухню и привычно загремел чем-то в шкафу. Тим покачал головой: опять потом придётся искать и на ощупь расставлять кружки.

– Ну так что за дело-то?

Слава уже успел с удобством расположиться во главе стола и задумчиво постукивал ложечкой в стакане, размешивая сахар. Сам Тим чай, да ещё и сладкий, недолюбливал, отдавая предпочтение кофе, и держал заварку исключительно для гостей.

– Ты Маринку помнишь? На пятом курсе училась, когда мы только поступали. Светленькая такая.

– Ну ты спросил. Хотя… Это не она ли с каким-то парнем связалась, а у него потом крыша поехала?

– Она самая. В общем, я тут встретил её, разговорились. Молодая вдова, понимаешь…

Слава нарочито медленно отхлебнул чай. Тим только тяжело вздохнул: когда на друга «находило», поторапливать его было бесполезно.

– Так вот. Короче говоря, слово за слово, рассказал я ей про тебя. И она кое-что посоветовала. Дала, в общем, адресок знающего человека…

Тим почувствовал, как в груди поднимается жаркая волна ярости.

– Слав, ты совсем тупой, да? Ты это видел? – взмахнув рукой, он резко сдёрнул с головы повязку. Судя по сдавленному вздоху приятеля, шрамы до сих пор выглядели не лучшим образом. – Ну? Что тут можно сделать, умник? Как вылечить то, чего, мать его, нет?

Чувствуя, как подрагивают от злости пальцы, Тим подобрал с пола повязку.

– Чувак, ты это, не кипишуй, – Слава, похоже, предпочёл не обижаться на вспышку друга. – Я всё понимаю, без обид, ага? Но и ты пойми, я ж не издеваюсь. Тут такое дело – у Маринки серьёзные проблемы со здоровьем были. Настолько, что… В общем, она уже думала, всё, помирать скоро. Парню своему не говорила. А потом ей тоже адресок тот дали. Она сходила и, того, поправилась, полностью, прикинь? Врачи офигели, говорят, не бывает такого. И знаешь…

Он снова отхлебнул остывающего чаю.

– В общем, она так говорила, что я ей поверил. Тим, ты пойми – хуже всё равно не будет. Давай, одевайся и погнали, а то темнеет рано сейчас…

Слава неловко замолчал.

– Славка, ты мой друг, – Тима всё ещё слегка потряхивало. Он думал, что успел смириться, свыкнуться с мыслью, что остаток жизни придётся провести вот так, в вечной темноте. Но до сих пор чужая жалость и сочувственные советы выводили его из себя. – Но, пожалуйста, ты сейчас просто езжай домой, хорошо? Не хочу я с тобой ругаться.

Грустно вздохнув, Слава одним глотком допил чай, молча пожал другу руку и пошёл к двери.

/***/

Проводив гостя, Тим прошёл в спальню (пять шагов прямо, порог, три налево…), и плюхнулся на кровать. В голове вспугнутыми птицами метались мысли. Может, не стоило прогонять Славку? Раньше Тим думал, что у него много друзей. Он легко сходился с людьми. В меру шебутной, в меру – ироничный, он быстро находил общий язык с незнакомыми людьми, и даже в новой компании к середине вечера становился за своего. Вот только когда всё случилось, когда он остался один, и стало понятно, что темнота вокруг уже не рассеется, как-то так вышло, что рядом с ним остались только тётя Тоня да Славка. Даже девушка, с которой, как ему наивно казалось, им суждено пожениться и жить вместе «долго и счастливо», только раз и забежала в палату, пробормотать слова извинения. «Ты же понимаешь…»

Тим застонал и перевернулся на спину. Да, подумал он. Если бы не «умные» часы, озвучивающие время, он и не знал бы, который сейчас час. Ночь, день… Для него теперь всё едино.

Тим и раньше любил спать, а теперь и подавно – сон стал для него единственной возможностью увидеть свет. Он усмехнулся. Сон – «маленькая смерть». Ты не помнишь его прихода. Наверное, умирать – так же просто? Ты просто не замечаешь, как переходишь на ту сторону. В какой-то момент боль, физическая и душевная, отступает, и ты оказываешься где-то там, оставив позади остывающее тело – словно ненужный багаж, который зачем-то таскал за собой столько лет. Вскоре после того, как пришло осознание, что дальше не ждёт ничего, кроме этой темноты, Тим долго, обречённо раздумывал, не стоит ли разом оборвать мучения, распрощаться с увечьем – да и с самой жизнью заодно. Никто, кроме Славки, об этом не знал. Они тогда почти всю ночь просидели на кухне. Говорили, пили, снова говорили – и Тим обещал не сдаваться. И он верил, что выдержал, справился, приспособился к новому существованию. Так зачем сейчас Славка сунулся с какими-то глупостями? Будто и так не ясно, что надежды на исцеление нет и не может быть.

Тим перевернулся на живот и накрыл голову подушкой. Давным-давно, когда ему было, наверное, лет десять, отец рассказал ему о парадоксе Тесея. Изменится ли объект, если последовательно заменить все его составные части? Останется ли человек самим собой, если по мере роста все части его тела успеют смениться, а некоторые – и не по одному разу? Может быть, тот, маленький Тимка, давно уже мёртв?

А если пойти дальше? Сколько частей целого нужно заменить, чтобы оно стало чем-то иным? Наше тело обновляется каждую секунду. Что, если мёртв и тот Тим, которого сегодня утром будила тётя Тоня? Или Тим, наоравший на лучшего и единственного друга? Если каждую секунду, каждое мгновение лежащий на кровати Тим умирает – и рождается заново, настолько быстро, что его сознание не успевает этого осознать?

Тим со вздохом провёл рукой по лицу. Когда ему, ребёнку, впервые пришла в голову эта мысль, он долго плакал – пока отец не объяснил, что то, о чём он говорит, не смерть, а просто изменение. Без изменений жизнь невозможна, это естественный процесс. Главное – непрерывность сознания, память, объединяющая тебя-прошлого и тебя-настоящего.

– Значит, – спросил он тогда, – память – это и есть душа?

Отец, задумавшись, растрепал ему волосы.

– Рановато тебе о таких вещах рассуждать. Вся жизнь впереди, не думай о всякой ерунде.

Интересно, подумал Тим. Я, лежащий сейчас на родительской кровати. Изуродованный, слепой, усталый. Это всё ещё тот же человек, что был тогда? Или уже кто-то другой? Что бы сказал я-тогдашний, встретив на улице себя-сегодняшнего? Сколько во мне осталось от того человека, от молодого парня с весёлыми карими глазами?

/***/

Темнота. Это сон? Он спит? Тим медленно поднял руку и провёл ею перед собой. С каждым движением его пальцы словно рвали тысячи тонких, едва ощутимых нитей, с тихим шорохом опадавших на невидимый пол.

– Эй?

Эй, эй, эй, эй… Раскатившееся было эхо быстро стихло, будто устыдившись поднимать шум в этом странном месте.

– Есть тут кто?

Кто, кто, кто… На этот раз эхо замолчало почти сразу – словно окружающая темнота жадно выпила сорвавшиеся с губ слова. Тим, вздрогнув всем телом, шагнул вперёд. Каждое движение сопровождалось тихим шорохом рвущихся невидимых нитей.

– Тим? – тихий женский голос за спиной. Из темноты выступила знакомая фигура. Это лицо… Не может быть!

– М… Мама?

– Тимочка! Это и правда ты! – женщина сделала несколько шагов навстречу, разводя руки, словно собиралась обнять Тима. – Я… Мы так давно ждём тебя! Подожди, я отца позову!

– Но… – Тим помнил, что его родители давно мертвы. Когда он смог ходить, чуть ли не первым делом попросил тётю Тоню отвезти его на кладбище, и долго плакал, гладя непослушными пальцами надпись на могильной плите. Кажется, видеть во сне мертвецов – плохая примета? – Ведь вы…

– Сын, – рядом с матерью соткался из темноты силуэт крупного, широкого в кости мужчины. Неизменные брюки, куртка с высоким воротником. Серьёзное, спокойное лицо. – Мать права, мы тебя давно уже ждём. Не торопился ты к семье, не торопился…

– Вы же умерли! Это не вы, я видел вашу могилу…

– Ха, – мужчина покачал головой. – Я ведь объяснял тебе, забыл? Мы изменились, только и всего. Главное – память. У меня память твоего отца, значит, я и есть твой отец.

– Мы – память, – подхватила стоящая рядом с ним женщина. – Мы не умирали, глупый. Мы ждали тебя.

– Тим? – новый голос.

Парень рывком обернулся. В круг света вступила новая фигура – высокий юноша в знакомой джинсовой куртке.

– Славка? Ты-то как тут оказался? Ты ведь живой?

– Ясное дело, живой! Каким же мне ещё быть? Батя твой мировой мужик, всё правильно сказал, ты бы прислушался. Чувак, фишка в том, что смерти на самом деле нет, приколись?

– Что?..

Оглянувшись, Тим понял, что не может толком разглядеть силуэты родителей. Их медленно приближающиеся фигуры словно были подёрнуты тонкой рябью от мельтешащих в воздухе нитей, за спинами колыхались тёмные полотнища, уходящие в вышину. Лица превратились в округлые пятна с провалами на месте глазниц.

– Мы – память о самих себе…

Чей это голос? Матери? Отца? Славки? Тим развернулся и бросился бежать. И сразу, как это бывает во сне, декорации изменились. На смену шепчущей, полной нитей темноте пришли знакомые сотканные из дыма коридоры. И ощущение взгляда в спину. На этот раз преследователь, кажется, потерял терпение. Из-за угла донеслись тихие шаги. Тим попытался, как обычно, кинуться наутёк, но ноги не слушались. Каждый шаг давался с неимоверным трудом, словно парень пытался бежать под толщей воды. Он рванулся из последних сил…

Удар. Тим, потирая ушибленное плечо, сел на полу. Всего-то одеяло слишком туго обмоталось вокруг лодыжек. Сев на краю кровати, парень спрятал лицо в ладонях. Этот сон… Голоса родителей, их лица казались такими реальными. Только во сне он теперь может видеть. Память о зрении, память о свете… Толком не понимая, зачем он это делает, Тим взял в руки телефон.

– Слав? Привет, это я. Хорошо, давай съездим к этому твоему… Человеку.

В конце концов, терять ему, и в самом деле, нечего.

/***/

Проснувшись следующим утром, Тим долго сидел на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Снотворное, которое рекомендовал врач, в последнее время почти не помогало. Засыпать-то он засыпал, но иногда казалось, что лучше бы не ложился – такой тяжёлой поутру была голова. И снова тот же сон. Каждый раз всё хуже: шёпот и звуки шагов за спиной, сверлящий взгляд в затылок, ноги, вязнущие в густом, будто сироп, воздухе… Спасибо хоть, мёртвые родители больше не снились. То просыпаясь, то снова проваливаясь в тяжёлое забытьё, Тим проворочался до самого прихода друга.

Обещанный «человек», похоже, обитал где-то у чёрта на куличках. Они долго ехали в какую-то глушь, дорога становилась всё хуже. По днищу машины барабанили мелкие камешки, Тима несколько раз так подбрасывало на сидении, что не прикусить язык удавалось только чудом.

– Тут ступеньки, осторожнее. Держись за перила, чувак!

– Учти, я в это вуду-шмуду и прочий гипноз не верю.

– А тут верить и не надо, бро. Ты, главное, делай, что он тебе скажет, и всё будет пучком.

Слава громко постучал в дверь. Послышались шаркающие шаги, скрипнула задвижка.

– А, Владислав. Это и есть, стало быть, твой дружок? Вижу, вижу… Запущенный случай, но не безнадёжный. Давайте, ребята, заходите.

Голос был… Странный. Говоривший словно пытался казаться старше своих лет, то и дело то срываясь на гулкий бас, то повышая голос почти до фальцета. Тим хмыкнул – на что только не пойдёшь, чтобы впечатлить клиента.

– Давай, устраивай его вот здесь. А сам посиди в машине, покуда мы тут пообщаемся.

Тим опустился в глубокое кресло, положил руки на кожаные подлокотники. В нос ударил запах сырости, старой пыли и подгорелой еды – похоже, хозяин не слишком утруждал себя поддержанием чистоты.

– Ну что, Тимофей, давай, кха, знакомиться. Имя твоё я уже знаю, ну а я – Феоктист Федотович. Но тут все меня зовут попросту, дядька Феоктист. Я уже привык, так что и ты тоже так называй. Тряпицу свою, кстати, можешь снять, здесь, кха-кха, все свои.

– Что, полюбоваться хотите? – Тим со вздохом размотал ткань. – Ну и как, нравится?

– Кха, напугать меня надеешься? – Феоктист зашёлся в кашляющем смехе. – Поверь, малец, бывает и хуже. Давно живу, всякого навидаться успел. И всяких ко мне приводили. Всем помогал, кому можно было помочь. Другое дело, не всем потом та помощь нравилась, кха…

– Да чем тут поможешь? – Тим снова вздохнул. – Или вы мне глаза новые можете отрастить?

– Отрастить, ишь ты. Тут отрасти, там прирасти… Быстрый какой. Давай-ка сначала разберёмся, получится ли тебе вообще помочь. Давай руку, кха, надо анализ провести.

Анализ, надо же, вяло подумал Тим. В твоей халупе только анализы и проводить… Но руку протянул. Кольнуло, а потом парень почувствовал, как кровоточащий палец обхватило что-то влажное, тёплое, шевелящееся. Тим с отвращением отдёрнул руку.

– Эй, как тебя, Феоктист, ты чего творишь?

– Чего, кха, творю? Говорю же, надо анализ провести. Помочь-то не всякому можно. Иному на роду написано страдать, с такими связываться толку никакого нет. А ты, кха… – до ушей Тима донеслось странное причмокивание. – Годишься, кха, годишься…

Парень услышал звук, будто сдвинули что-то тяжёлое. Шаги стали тише, потом снова приблизились.

– А ты, кха, знаешь, что просто так я не работаю? Заплатить сможешь?

– Заплатить? И сколько ты хочешь?

– Сколько, кха… Только деньгами всё и меряете, молодёжь… Обычаев не знаете, а туда же. И нет, этих глупостей, «отдай то, что имеешь, но о чём не знаешь», мне тоже не надо, кха.

Тим поперхнулся. Как старый хрен догадался, о чём он подумал?

– Что, удивлён? Да у тебя, пацан, всё на лице вот такенными буквами написано. Или, думаешь, старый – так сразу дремучий, ничего дальше носа не вижу? Начитаются своих книжек…

Судя по звуку, Феоктист смачно харкнул на пол.

– Нет, всё проще. Будешь мне должен одну услугу. Или отдашь одну вещь, которую попрошу, по первому слову, понял? Ты, кха, не смотри, что я старый – должок спросить сил хватит.

– Какую ещё услугу? Ты смотри, дед, я не по этой части!

Щёку обожгло болью.

– Ты говори, да не заговаривайся! – голос Феоктиста окреп, налился силой и обрёл какую-то нездешнюю глубину. – За такие намёки я и язык тебе могу вырвать, а потом скажу, что так и было, немым родился. Ну что, согласен? Решился, так говори громко и чётко: я, такой-то, готов с благодарностью принять твою помощь и расплатиться за неё, когда придёт время. Ну?

– Громко, чётко… Развёл тут мистики. Ладно, хрен с тобой. Я, Тимофей, с благодарностью принимаю твою, Феоктист, помощь, и готов расплатиться за неё, когда придёт время. Доволен?

– Принимаю! – басом рявкнул «доктор». А в следующую секунду сознание Тима затопила боль.

/***/

Шелест осыпающихся нитей. Запах прелой листвы и сырой, только что потревоженной земли. Шорох шагов за спиной.

– Мы – память…

Тяжёлая ладонь опустилась на плечо.

Темнота.

/***/

Сегодня просыпаться было особенно тяжело. Едва подняв гудящую, словно налитую свинцом, голову от подушки, Тим, охнув, перегнулся через край кровати и выплеснул на пол содержимое желудка. В висках стучало, живот то и дело скручивали спазмы боли, грудь горела огнём. Неужели умудрился отравиться? Или простыл? Только этого ещё не хватало. Согнувшись в три погибели, Тим проковылял в ванную, включил душ и несколько минут держал голову под струёй холодной воды. Стало легче. Тим нашёл брошенный на стол телефон.

– Слав? Что этот целитель хренов вчера со мной сделал? Я сейчас, кажется, сдохну.

– Целитель? Братан, ты о чём?

– В смысле – о чём? – Тим помотал головой. – Целитель твой, блин, народный, дедок такой стрёмный, к которому ты меня вчера возил? Или забыл уже? Феоктист, или как там его?

– Тима, чувак, ты завязывай в одиночку пить! Вчера я дома весь день сидел, за компом. Игрулю новую поставил, пива купил…

– Это что, шутка какая-то? Ты мне сосватал какого-то деда. Говорил, он, мол, может мне как-то помочь. Я тебя послал сначала, потом передумал, и ты меня вчера к нему возил. А он, сволочь, что-то со мной сделал, я блюю с утра, и голова болит зверски.

– Так, – голос друга в трубке зазвучал обеспокоенно. – Тима, ещё раз тебе говорю – не знаю я никакого деда, и не ездили мы с тобой никуда. Погоди полчасика, сейчас буду у тебя.

В трубке раздались гудки отбоя. Тим с усилием потёр лоб. Что за чертовщина? Новый приступ сводящей с ума боли бросил его на пол.

/***/

– Быстрый, кха... Молодой да ранний, видали таких, да, ужо навидалися… Да только кончаются все одинаково, дерьмо да кровяка, кха…

Тима разбудило монотонное бормотание старика. Тело не слушалось – собственно говоря, он его вообще не ощущал. Тим попытался пошевелиться и с ужасом понял, что не чувствует ни рук, ни ног, и не в состоянии даже закричать. А Феоктист всё так же монотонно бормотал где-то в стороне:

– Смотри-ка, уже ворохаться пытается, ручками-ножками сучить… Заставил же ты меня побегать, заставил. Долго уходил от меня, шустрик, да тока всё, добегался. Тебе ведь что было обещано? Глазки были обещаны. Ты ведь о глазках мечтал?

Влажный шлепок.

– О глазках, да, о них, родимых. А о ручках-ножках и прочем ливере ничего сказано не было, помнишь? Да и с ценой моей без торга согласился, кха, никто тебя за язык не тянул…

Новый шлепок и череда мягких ударов.

– Так что уж не обессудь, парнишка. Дядька Феоктист слово держит, но и своего не упустит. Так что глазки свои ты получишь, вволю глазок-то будет, кха. Ничего, ишшо во вкус войдёшь, самому понравится! А пока, ну-ка, нишкни!

Сознание снова заволокла тьма, на этот раз – без снов.

/***/

– …Такой молодой! Ох ты ж… Жить бы ещё да жить, пусть слепой, но всё не так…

– Тёть Тонь, не плачьте. Вот, держите, маленькими глоточками… Блин, мы с ним только поговорили…

– Поверить не могу, за что ж с ним так…

Тишина.

Темнота.

/***/

– …Да, большая скидка. Сами понимаете, после той истории…

– Помню, вроде писали в газетах что-то такое. Когда ж это было, года три назад?

– Да нет, пять лет уже прошло. Никто брать не хотел, хотя тут даже полы перестелили, видите? Суеверия…

Темнота.

Колыбельной шелестят падающие с невидимого потолка нити.

/***/

Кто он?

Осталось ли в нём что-то от того, кем он был раньше?

Он не помнит. Да и так ли это важно?

Вокруг темно, но он каким-то образом знает, что нужно делать.

/***/

– Мама, он первый начал!

– А вот и нет! Мам, не трогал я её игрушки, ну скажи ей!

– А вот и трогал! Мама, мама, посмотри, и у мишки тоже оторвал…

– Ужас какой! Никита, вот тебе иголка, нитки и пара пуговиц. Пришивай, немедленно!

– Мама, я не хочу эти пуговицы! Они зелёные, а у мишки глаза были голубые!

/***/

– Мама, оставь на ночь свет, ну оставь, пожалуйста! Мне страшно, там в углу кто-то есть!

– Никитка, ты уже совсем большой у меня, а темноты боишься. Давай-ка поцелую на ночь, и засыпай.

– Ну маааам! Он же смотрит! У него глаз нет, а он всё равно смотрит!

– Спокойной ночи, хороший мой.

/***/

С тихим плачем рвутся невесомые нити.

– Мааа…!

Однажды я танцевал.
- Ты не хочешь поступить в театральную студию? – Спросила меня мама. Мне было 10 лет. Мама категорически не желала, чтобы я после школы слонялся по округе в сомнительной компании. Поэтому хотела записать меня в какую-нибудь секцию или кружок.
Я, в свою очередь, хотел дойти до уровня с технодромом в «Черепашках-ниндзя 3». Поэтому беззаботно ответил, что хочу.
Когда закончились жизни, а с технодромом в очередной раз не срослось, я на всякий случай уточнил:
- А чего делать-то надо будет на поступлении?
- Ну… - замялась мама, – ничего особенного. Прочитать стихи, отрывок из прозы и басню. То же что в школе делаешь. Ну и там еще… Кхм… Спеть песню и танец станцевать, но там написано, что это необязательно.
Последние слова она произнесла как-то невнятно и скороговоркой. Поэтому я уточнил:
- Точно необязательно?
- Точно. – Неуверенно ответила мама. И я успокоился.

Коридор перед кабинетом, где сидела приемная комиссия был заполнен под завязку. Девочками в нарядных платьях и мальчиками в костюмах и белых рубашках. Все с аккуратно уложенными волосами. На мне были треники и кофта в серую клетку. Подстрижен я был под горшок, потому что в парикмахерскую меня накануне сводил папа. Я почувствовал себя немного неуютно.
Запускали в аудиторию по пять человек. Фамилии оглашали по списку. Когда дошла очередь до меня, то оказалось, что в моей пятерке я единственный мальчик. «Ладно, в крайнем случае попрошусь в туалет и убегу», - подумал я и на всякий случай сел поближе к двери.
В приемной комиссии сидело трое. Какой-то сердитый мужик, улыбчивая женщина с усталыми глазами и еще какая-то тетка похожая на директрису из моей школы. Тетка на нас почти не смотрела и всю дорогу что-то строчила в блокноте. Еще в комнате стоял рояль, а за роялем сидела молодая девушка.
Прослушивать начали с девочек. Девочки читали отрывки из Шолохова, Солженицына и Ключевского. Стихи у них тоже были непростые – каких-то немцев, французов, испанцев…
Меня сильно настораживало, что всех без исключения просили петь и танцевать. А еще больше настораживало, что девочки пели и танцевали. Причем пели какие-то заковыристые романсы, а танцевали танго, фокстрот и вальс.
Наконец, девочки закончились и меня попросили выйти в центр комнаты. Я честно отбарабанил стихи про белую березу, прочитал отрывок из «Алисы в стране чудес» и рассказал про ворону и лисицу. Я практически не забывал слова, поэтому остался собой вполне доволен. И даже было подумал, что легко отделался.
По лицу сердитого мужика было видно, что он мои чувства не разделяет.
- Ладно, - сказал он, после того как я закончил с басней. – Что будешь петь?
Я понял, что сейчас будет критический момент.
- А в списке было указано, что песня и танец необязательно…
- Ага, - кивнул сердитый мужик, - Это там по ошибке написали. А на самом деле – обязательно. Какую песню можешь спеть?
У меня, как назло, напрочь вылетели из головы все песни, которые я знал. Единственное, что я смог выудить в памяти, это что-то про путь-дорожку фронтовую.
- Отлично, - сказал сердитый мужик, которого я к тому времени успел возненавидеть. – Давай про путь-дорожку.
Он махнул рукой девушке за роялем. И та начала играть.
Я кое-как пропел первый куплет. Мимо нот и безбожно перевирая текст какой-то отсебятиной. Припев прошел более-менее гладко. А вот дальше я текста совсем не помнил. Вышел из положения я изящно. Просто заменил весь куплет на «ла-ла-ла». Девочки перешептывались и хихикали. Я чувствовал, как краснею.
Сердитый мужик тем не менее впервые за все время улыбнулся.
- Достаточно, - сказал он девушке за роялем. И спросил у меня. – Чего – куплетов не помнишь?
- Ага.
- Бывает. Как с танцами дело обстоит?
- Не очень хорошо, - признался я. – Если честно, то очень плохо.
- Понятно, - кивнул мужик. – Ну давай уж что сможешь.
Я вспомнил, как одна из девочек танцевала фокстрот. Начало там было очень простое – нужно было просто идти вперед, ставя ноги прямо друг за другом – как по канату. Это я мог повторить. Что делать дальше для меня было загадкой. Тем не менее я брякнул:
- Давайте фокстрот.
Рояль заиграл фокстрот. Я стал переставлять ноги в ритм. Чего делать дальше с руками и ногами яснее не становилось.
Вдруг мужик отчетливо сказал:
- Не думай. Просто слушай музыку и танцуй.
Я подумал – а какого собственно черта? Терять особо нечего. Еще больше чем сейчас я все равно не провалюсь. Тогда я отключил голову и стал двигаться в ритм под настроение музыки.
Поскольку четкой программы действий у меня не было, то я несознательно станцевал все, что я знал про танцы вообще. Это была какая-то странная смесь танцев Майкла Джексона, дерганых движений, которые парни в школе выдавали за рэперские пляски и балета, который я видел пару раз по телевизору. Тело старалось подбирать подходящие движения под музыкальные повороты. И я так этим увлекся, что перестал напрягаться.
Наконец музыка закончила играть. Мужик смеялся и хлопал. Тетка перестала строчить в блокноте. Девочки снова перешептывались и хихикали.
- Спасибо, - сказал мужик. – Дети, можете идти.
Осенью, когда в студии начались занятия, я набрался смелости и спросил, за что они меня взяли. Дядька, которого, как выяснилось звали Михаилом Александровичем, серьезно посмотрел мне в глаза и коротко ответил:
- За танец.

Не скажу, что учеба в студии чем-то мне сильно помогла. Но вот полученный совет меня в жизни никогда не подводил. Иногда, если ничего непонятно, времени в обрез и некуда отступать – лучшее, что ты можешь сделать - это перестать думать, слушать музыку и просто танцевать.