Подземный мох [3/4]

НАЧАЛО (часть 1-2)

Продолжаем. Прыжок во времени; поселение стало меньше, связь с другими городами потеряна. И только статуя на главной площади всё так же встречает людей доброй и чуть растерянной улыбкой...

Автор: Miranda Johansson. Мой перевод, вычитка: Sanyendis

Оригинал можно прочитать здесь.

3.

Когда мать Мары вступала в должность, стоял удивительно тёплый день. От колонн расходились волны золотистого света. Стоя в самых задних рядах толпы, Мара смотрела, как её мать выходит на сцену перед древней ратушей. Статуя архонта блаженно улыбалась ей; старуха надела свой лучший плащ из оленьей кожи и просто сияла от гордости.

В деревне жило, от силы, около тысячи человек, и жизнь их протекала по раз и навсегда установленному порядку. То, что с каждым поворотом календаря они избирали нового мэра, тоже было вопросом традиции. Мара, как и её мать, знали об этом – но это не мешало им радоваться назначению. Вздохнув, Мара отвернулась от сцены, окидывая взглядом собравшихся.

Многих она знала хорошо – и едва ли в толпе было хоть одно лицо, ей вовсе незнакомое. Ничего странного, если учесть, как мало их осталось. Бабушка Мары любила рассказывать ей истории, услышанные от её собственной бабушки, о тех далёких временах, когда в городе жило в семь или восемь раз больше человек, чем сейчас, и каждый из старых домов занимала какая-то семья. Мара верила в это – в конце концов, зачем-то ведь эти дома понастроили.

Мара так погрузилась в размышления, что даже не замечала появления Антона, пока тот с улыбкой не потрепал её по плечу. Она обернулась. Конечно, для неё он был мальчиком, но на самом деле уже довольно давно считался мужчиной. Тем не менее, что-то в его вечной улыбке и озорном характере заставляло её постоянно об этом забывать. В поселении хватало его тёзок; имя «Антон» пользовалось популярностью. Должно быть, в городе насчитывалось не менее полусотни Антонов всех возрастов.

– Гордишься, наверное? – спросил Антон, кивнув в сторону сцены.

Мара хихикнула.

– Думаю, она гордится сильнее.

– Могу представить, – Антон провёл рукой по густым завиткам волос. Когда-то он любил так делать, чтобы покрасоваться, но со временем движение стало просто рефлекторным. – Если она попытается улыбнуться ещё шире, у неё потекут слёзы из глаз.

– Загляни к нам на завтрак в ближайшую луну, – предложила Мара. – И тоже послушаешь, как она без умолку трещит о своих новых обязанностях.

Однако, похоже, сейчас было не самое подходящее время для шуток; она видела, как горят глаза Антона. За годы, что они знали друг друга, Мара отлично усвоила – это означает, что предстоит что-то чрезвычайно интересное.

– Что ты задумал?

– Давай-ка отойдём в сторонку, – нетерпеливо махнул рукой Антон. Он явно был доволен тем, что она задала этот вопрос. – Что-то происходит.

Поморщившись, Мара снова посмотрела в сторону сцены. У неё было своё мнение по поводу сегодняшнего мероприятия, но она знала, как много это событие значит для её матери, и ей не хотелось бы, чтобы мама, глядя в толпу, обнаружила, что её единственная дочь куда-то пропала.

– Ну, даже не знаю. В прошлый раз, когда «что-то происходило», Иоаким сказал Пани, что она – любовь всей его жизни, и мы полчаса стояли возле входной двери, пока она говорила ему, что, конечно, польщена, но предпочла бы выйти замуж за кого-то, кто почаще принимает ванну.

– Да, да, – вздохнул Антон, – но, обещаю, Мара, на этот раз нам действительно стоит на это взглянуть. Слово чести.

– У тебя её нет, – возразила Мара, – а твои обещания – как яичная скорлупа, пустые и с острыми краями.

Но день стоял тёплый, и чем дольше она думала об этом, тем больше убеждалась, что мать, скорее всего, не станет о ней скучать. Она протолкалась к краю площади, и Антон последовал за ней, всё так же ухмыляясь.

– Между прочим, у яичной скорлупы нет острых краёв, – сказал он.

– Заткнись, – добродушно посоветовала Мара. Когда они свернули за угол, и толпа скрылась из глаз, она сняла кожаные туфли и встала на мягкий мох голыми ногами. Замечательное ощущение. Улыбнувшись про себя, она погладила мох пальцами ног. – Яичная скорлупа смертельно опасна. Она может причинить немало бед, если знать, как с ней обращаться.

Антон насмешливо фыркнул.

– Ты долго ещё собираешься препираться? Пойдём скорее.

Мох покрывал город, карабкался по древним каменным стенам, тайком пробирался по опорам новеньких навесов из сосновых досок; дороги представляли собой не более чем продавленные колёсами повозок канавки, прочерченные в зелёной поросли. Изогнутые купола каменных домов, похожие на лысые головы великанов, отражались в высоком своде; вдоль глинобитных стен города высились резные каменные столбы, из глаз и ртов которых на город лились потоки золотого света. Это был прекрасный день.

По дороге Антон ввёл её в курс дела.

– Василий наблюдал за стражниками прошлой ночью и видел, как мимо них проскользнул оленёнок. Скоро должен появиться.

Это действительно звучало куда интереснее, чем личная жизнь Иоакима. Мара уставилась на Антона, но на его лице не было и тени лукавства – во всяком случае, не больше обычного, а она уже давно научилась определять его настроение.

– Ты ведь не шутишь, правда?

Она слышала мрачные истории: всё живое, что спускалось в тоннели, вскоре возвращалось обратно. Все в городе знали это. Вот только не всегда вернувшееся было живым.

Но на самом деле Мара никогда не видела, чтобы что-то возвращалось. А теперь, когда Антон заговорил об этом, она поняла, что не уверена, хочет ли это видеть.

– Ни капли, – кивнул Антон. Он, казалось, не замечал её опасений. Мара старалась поспевать за его быстрым шагом. Когда-то, вспомнила она, Антон был толстеньким и слабым, но потом вдруг стремительно вытянулся, возмужал и превратился в симпатичного молодого человека. – Мы договорились встретиться с Василием возле его дома. Пойдём.

Василий жил на одной из главных улиц города. Дорога тут была шире, чем большинство соседних переулков, и не заросла мхом. Вдоль неё стояли фонари на высоких столбах, сейчас не горевшие. Василий жил с родителями и тремя братьями и сёстрами в крохотном деревянном домишке. Мара часто спрашивала его, как ему удаётся сохранять здравый рассудок – если бы ей пришлось ютиться на таком пятачке даже с одной только матерью, не говоря уже о другой родне, она непременно сошла бы с ума.

Но Василий, серьёзный мальчик со строгим лицом, судя по всему, обладал бесконечным запасом терпения, и только каждый раз пожимал плечами в ответ на её вопросы.

Он ждал их, прислонившись к одному из фонарных столбов. Василий отличался редкостной пунктуальностью, что было очень полезно, когда дружишь с таким непредсказуемым человеком, как Антон. Мара помахала ему рукой.

– Привет, – сказал Василий, когда они подошли ближе. По правде говоря, он уже находился на пороге взрослой жизни – ещё не мужчина, но уже не мальчик. Но его голос был более глубоким и звучным, чем у Антона. Когда они поравнялись с домом Василия, тот направился по проезжей части к окраине города, и они вдвоём пошли следом.

– Василий, привет, – поздоровалась Мара.

Антон, как она видела, разволновался и стал сыпать вопросами – Василий был из тех людей, из которых приходится вытягивать каждое слово. Его лаконичные ответы складывались в следующую картину: Василий, вопреки неоднократным запретам родителей, бродил по самым окраинам города. Там, между нависшими серыми колоннами, располагались входы в сеть подземных тоннелей; возле каждого из них, в круге света горящих фонарей, стояли стражники. Василий был очарован ими, как и все их ровесники (и, как полагала Мара, большинство взрослых). Когда взрослые не слышали, дети пересказывали друг другу байки одна другой нелепей: дескать, тоннельные стражи на самом деле – чудовища, и, если подойти слишком близко, они схватят вас и утащат в темноту тоннелей. Если снять со стража одежду, под ней окажется пустота. Они были когда-то людьми, но превратились во что-то иное.

Но Мара сама уже выросла (как бы ни относилась к этому) и знала правду: тоннельные стражи были людьми, хотя по ним и не скажешь. Она знала тех, чьи родственники служили в страже. И они редко выходили в город – как только кого-то призывали в ряды тоннельной стражи, он навсегда расставался с обычной жизнью.

Стражи не любили, когда за ними следили, поэтому ночное время идеально подходило для таких вылазок. Прячась в чёрных тенях полуразрушенных домов, Василий мог видеть каждый их шаг, и стражи никак не обнаружили бы его присутствие.

А потом из тени вдруг появился маленький оленёнок. По-видимому, он отбился от стада. Скорее всего, его привлёк свет костра, но теперь он перепугался при виде стражников, которые слишком медленно отреагировали на его появление. Его размер сыграл оленёнку на руку – он проскочил между ног стражей, и к тому моменту, как первый охранник поднял огнемёт и направил струю маслянистого пламени в устье тоннеля, было уже слишком поздно.

Возможность увидеть, как один из стражников использует свой огнемёт, дорогого стоила, но главное зрелище ещё только предстояло. В конце концов все, кто спускался в тоннели, рано или поздно возвращался обратно. В голове Мары зародился практичный вопрос:

– Хорошо, прошлой ночью тебе удалось остаться незамеченным. Но как ты планируешь прятаться при свете дня?

Василий спокойно кивнул, будто эта мысль уже приходила ему в голову.

– Да, это, конечно, риск. Но у меня есть план.

Это успокоило её куда сильнее, чем если бы это сказал, например, Антон, но Мара всё равно не могла избавиться от чувства гнетущего беспокойства. Они дошли до окраины города – в этих домах никто не жил, их не освещали по ночам ни факелы, ни фонари, и они медленно превращались в руины. Купола трескались и рассыпались, как, ну… Как яичная скорлупа. Дальше дома уходили под землю, переходя в поросшую мхом буферную зону, по которой ходили только стражи тоннелей в своих тяжёлых ботинках.

Мара чувствовала, как беспокойство нарастает; сердце бешено колотилось в груди.

– Тоннели связаны между собой, разве нет? – спросила она, в основном потому, что не могла больше идти вот так, в тишине. – Он ведь может подняться где угодно?

Василий только пожал плечами в ответ.

– Помолчи и иди за мной.

Он сошёл с заросшей тропинки в тень между двумя старинными зданиями и заскользил вдоль поросшей мхом стены. Добравшись до зияющего пролома окна, он пролез внутрь и скрылся в темноте.

Мара и Антон последовали за ним. Василий провёл их через дом насквозь, и ребята вышли в тихий внутренний дворик. Росший под ногами мох заглушал их шаги. Не рискуя открывать рот, они медленно, но верно пробирались наружу, в сторону нависающей над городом глинобитной стены.

Наконец они оказались внутри пустого остова очередного старого здания. Василий поднёс палец к губам и кивнул в сторону оконного проёма. В тени дома мох был влажным и прохладным; Мара пригнулась, дрожа от холода, а Антон подкрался к окну и выглянул наружу.

Он поднял голову на несколько секунд и тут же спрятался снова, обернувшись в сторону друзей. По его лицу Мара поняла, что Антон боится – так же, как и она сама, а то и больше. Все в городе знали, насколько стражи тоннелей преданы своему делу.

Василий тоже присел и жестом попросил их подойти поближе. Когда он заговорил, его низкий шёпот напоминал басовитый гул. Мара напряглась, чтобы разобрать его слова.

– Пока что они будут сосредоточены на тоннеле. Если мы не станем шуметь, всё будет в порядке, – с этими словами Василий на четвереньках подполз к окну и медленно поднял голову.

Мара переглянулась с Антоном. Они зашли уже слишком далеко, чтобы сейчас отступать. Медленно, очень медленно они вдвоём подползли к окну-бойнице и присоединились к Василию.

Примерно в пятидесяти футах от них [прим.: около 15 метров] из поросшей разноцветным мхом земли поднималась стена. Она тянулась вверх, уходя за пределы видимости: огромные серые валуны и каменно-твёрдая замазка. Прямо напротив них в стене зиял вход в подземные тоннели. Когда-то его обрамляла резная каменная арка, изогнутая, как и купола городских крыш, но со временем она пришла в негодность, и вход в катакомбы походил на рваную дыру.

Перед тёмным провалом тоннеля чернел полукруг выжженного мха. Там спиной к ребятам стояли стражники – в жёсткой кожаной одежде, неподвижные, будто статуи. Они молча смотрели в тоннель, держа наготове огнедышащие машины; за плечами у них висели ёмкости с горючим. Из-за тяжёлых баков их фигуры казались гротескно горбатыми.

Вокруг царили тишина и безмолвие, словно само время здесь остановилось. Мара едва осмеливалась сделать вдох, словно стражники в тяжёлых огнеупорных плащах могли услышать её даже оттуда. Сердце бешено колотилось в груди.

А потом… Что-то произошло. Мара заметила это раньше, чем охранники; она увидела, как они напряглись. Что-то двигалось во мраке тоннеля – маленькое, едва заметное. Оленёнок. Стражники слегка приподняли дула огнемётов, наводя их на медленно ковыляющую фигурку.

Мара услышала, как Антон прерывисто вздохнул. Она хотела отвести глаза, но не могла. Вид оленёнка завораживал. Его тонкая пушистая шкурка была почти белой, словно присыпанной слоем пыли. Он пьяно пошатывался на подламывающихся ногах и время от времени почти падал, но каждый раз успевал удержать равновесие. Даже с такого расстояния Мара видела, что его глаза затянула молочно-белая плёнка катаракты, но это было не самое страшное.

Лоб оленёнка был рассечён, словно от удара топора. Из прорехи между глазами прорастали белёсые стебли грибов. Даже сейчас казалось, что они тянутся вверх, в сторону поселения. Сознание Мары словно отказывалось воспринимать эту картину целиком. А потом она заметила, что из грудной клетки зверька пробивается ещё больше кошмарных бледных отростков. Мара поняла, что шкурка оленёнка покрыта не пылью, а спорами – смертоносными спорами грибковой заразы, поразившей тоннели под городом.

С бесконечной медлительностью, шаг за шагом, кошмарное создание приближалось к стражам. Оно, казалось, не замечало их присутствия. Молочно-белые глаза смотрели в никуда; оно просто шёл вперёд, с одной лишь целью, а стражи стояли всё так же неподвижно, словно были высечены из камня вместе с нависающими над ними колоннами. Мара подавила глупое желание крикнуть им, чтобы они скорее сожгли его, ради всего святого, пожалуйста!

И они словно услышали её мысли. По какому-то невидимому сигналу стражи нажали на курки. Вырвавшиеся из сопел струи огня окутали оленёнка. Без единого звука он умер, охваченный пламенем, а стражи продолжали поливать его напалмом, пока не убедились, что существо полностью уничтожено.

Всё это происходило в полной тишине, пока единственным звуком не осталось лишь лёгкое потрескивание затухающих огоньков. Мара и двое её друзей так и стояли на месте, застыв в оцепенении от увиденного, пока один из стражей вдруг не повернулся к ним лицом.

Этого оказалось достаточно, чтобы разрушить чары. Из-за круглых линз дымчатого стекла, вставленных в маски, невозможно было понять, куда смотрят стражники, но Мара вдруг осознала, что именно этот уставился своими мёртвыми круглыми глазами прямо на них. По её коже поползли мурашки, и она одновременно со своими друзьями отпрянула от оконного проёма и бросилась назад – тем же путём, каким пришла сюда.

Никто их не преследовал, и они, не говоря ни слова, вернулись к толпе, собравшейся на церемонию вступления в должность.

//

Когда они вернулись, действие уже заканчивалось. Толпа начала понемногу редеть, но на площади было ещё полно людей, которые стояли небольшими группами, разговаривая с друзьями и знакомыми. Для настолько тесной и сплочённой общины в этом не было ничего удивительного – даже самые официальные мероприятия носили неформальный характер. Когда церемония закончилась, её участники просто сошли со сцены и начали общаться со зрителями.

Мара скомкано попрощалась с Антоном и Василием, а затем пробралась сквозь толпу, мимо знакомых лиц, к сцене. Там она увидела маму в плаще из оленьей шкуры, которая разговаривала с Юлей, их соседкой.

– О, Маша, это ты, – обрадовалась мама. Она выглядела такой нормальной, такой привычной, что Мара сразу почувствовала себя лучше. – Ну, как тебе моё выступление?

– Ты была великолепна, – ответила Мара, обмениваясь с Юлей понимающе улыбкой.

Видно было, что мама изо всех сил пытается не надуваться от гордости – она частенько говорила, что это ужасное чувство, и не стоит выказывать его слишком явно.

– Ты выглядишь слишком уж довольной, мама, – укоризненно заметила Мара. – Думаешь, ты лучше других, раз стала мэром?

– Ну надо же, и это говорит моя единственная дочь! – насмешливо воскликнула мать Мары.

Юля безучастно улыбнулась. Все старались вести себя с ней помягче – у неё недавно была тяжёлая беременность, и в итоге она потеряла ребёнка. Юля поседела, словно призрак, стала слабой и немощной. Мара подумала, что душевное потрясение оказалось для неё, пожалуй, сильнее удара физического.

– Я пошутила, – сказала позже Мара матери, когда Юля попрощалась с ними и ушла к себе домой. – На самом деле я тобой горжусь.

– Знаю, Маша, – ответила мама и обняла Мару. Та обняла её в ответ. Через плечо матери она увидела статую Антона, и у неё в очередной раз возникло желание ответить на его улыбку.

Антон был архонтом, что на древнем языке означало «правитель» или «король». Сейчас он, конечно, давно умер, но в те времена, когда город был гораздо больше, он стал первым его главой. Он своими собственными руками заложил первый камень. Именно ему они были обязаны безопасностью своего существования. Говорили, что до него над головой зияла только воющая бездна, огромное, пустое небо, но Антон в мудрости своей возвёл земляной купол над головами своих подданных, чтобы тот защитил их.

В детстве Мара верила в это всем сердцем. Теперь же она знала, что это не так. Это была всего лишь глупая старая сказка. Только в сказках есть место таким вещам, как «небо».

К вечеру свет от столбов померк, и центр города осветили свечи и факелы, будто костёр, сдерживающий море подступающей тьмы. Дома Мара сидела рядом с матерью; старуха умело штопала носки.

Мара волновалась. С тех пор, как умер её отец, матери больше не о ком было беспокоиться, так что Мара считала, что теперь волноваться – её обязанность. Особенно теперь, когда её мать избрали мэром города.

Ведь Юля была не единственной.

Далеко не единственной. Именно поэтому так сильно сократилось население города – рождалось слишком мало здоровых детей. Люди говорили, что всё дело в воде – что-то есть в ней, из-за чего малыши выходят из утробы уже мёртвыми. Но что им оставалось делать? Другой воды у них не было. Тоннели так заражены, что им некуда податься. Больше некуда.

Это заставило её вспомнить о мерзком оленёнке и о стражах, затянутых в чёрную кожу. Она заколебалась, раздумывая, не стоит ли рассказать обо всём матери. Но молчание затянулось, и она не решилась его нарушить. А мгновение спустя и вовсе решила, что лучше промолчать.

Она не хотела, чтобы мама волновалась понапрасну.

ПРОДОЛЖЕНИЕ (ФИНАЛ)