Проза тридцатилетних: что же это такое?
Строго говоря, термин «прозы тридцатилетних» довольно условный: не все тридцатилетние пишут о родственных вещах и не всем, кто пишет сходную современную прозу, около тридцати. К тому же, время не стоит на месте, и через несколько лет тридцатилетними станут двадцатилетние, поэтому более корректно называть эту прозу «миллениальской» — то есть написанной теми, кто родился в промежуток между 1981 и 1996 годами. Существование самого феномена — вопрос дискуссионный, особенно учитывая, что приглашение к разговору о миллениальской прозе часто исходит из необходимости презентовать на одном мероприятии сразу несколько книг молодых авторов.
Дебют в ранние 30 — скорее норма, чем исключение. И если смотреть на предыдущие поколения, что Виктор Пелевин, что Владимир Сорокин стали активно публиковаться именно в этом возрасте. Правда, сам Пелевин всячески отрекался от деления литературы на поколения — мол, так можно писателей и по весу делить. Получается, что поколений нет, но феномен есть, ведь цикличность литературного процесса не меняется.
О чем пишут тридцатилетние
Все миллениальские тексты счастливы и несчастливы по-своему: в них есть и объединяющее, и разъединяющее. Это и классические романы, и автофикшн, и экспериментальная проза. Пусть это не хор, как сказала в одном из интервью Екатерина Манойло («Отец смотрит на Запад», «Ветер уносит мертвые листья»), но в этих голосах все же угадываются общие ноты.
Травма
Чаще всего разговоры о «прозе тридцатилетних» идут плечом к плечу с разговорами о теме травмы в литературе: как так получилось, что все выросли и одновременно обнаружили себя травмированными? Ответ довольно простой: психотерапия. Поколение условных миллениалов — первое, которое приняло психотерапию как общую практику, и это не могло не отразиться на текстах. Герои современной прозы почти всегда раненые и рефлексирующие, автор же эти раны то латает, то препарирует — письмо само по себе может стать видом терапии, способом преодоления травмы.
В фокусе может быть не столько эмоциональное потрясение, сколько, например, физическая болезнь, ее спровоцировавшая. Например, в «Хорее» Марины Кочан героиня осмысляет опыт материнства и свои отношения с родителями через страх унаследовать генетическое заболевание, а Егана Джаббарова в книге «Руки женщин моей семьи были не для письма» через описание неврологического заболевания исследует память и национальную идентичность.
Большинство травм берут начало из детства. В какой-то момент в интернете случилось одно коллективное осознание: если человек в детстве был лишен безусловной родительской любви, всю взрослую жизнь он будет пытаться заполнить эту пустоту зависимостями, деструктивным поведением или нездоровыми отношениями. Так, роман «Мама, я съела слона» Дарьи Месроповой делится на две части, посвященные подросткам-шахматисткам. Одна девочка росла во внешне благополучной, но равнодушной семье, другая — подвергалась насилию со стороны отца. У них совершенно разный опыт, но отсутствие родительской любви привело их к схожим надломам, которые вряд ли срастутся быстро.
Региональный элемент
Современная проза меняется не только в глубину, но и в ширину: она децентрализируется и все чаще выходит за пределы Москвы и Санкт-Петербурга, наделяя голосом и Коммунар-на-Волге («Наблюдатель» Артема Сошникова), и Алтайский край («Семь способов засолки душ» Веры Богдановой). Точки на литературной карте России множатся, вместе с расширением границ появился и отчетливый тренд на деколониальность (практика преодоления культурных барьеров и европоцентристских стереотипов). Причем о других национальностях говорят в совершенно разных формах: и через серьезный феминистский автофикшн («Руки женщин моей семьи были не для письма» Еганы Джаббаровой), и через динамичную повесть о взрослении («Типа я» Ислама Ханипаева).
Гендерный вопрос
Хочется, конечно, сказать, что современная актуальная проза сменила гендерный оттенок: за последние десять лет появились десятки феминистских текстов, а в литературном инфополе все больше места отведено книгам, написанным женщинами. Однако неповоротливая махина литературных премий так и не сдвинулась, и в лонг-листе, например, «Большой книги» женские имена занимают от силы треть позиций. Приятное и показательное исключение — это новая номинация «Молодость» премии «Ясная Поляна», в длинном списке которого 14 из 19 книг созданы писательницами. И пока основные премии чаще чествуют писателей, которых можно скорее причислить к предыдущим поколениям, а место женщины переосмысляется, новая маскулинность еще только находится в поиске — это мужские герои, которые не могут разобраться в себе и людях («Год порно» Ильи Мамаева-Найлза), или городские невротики, шатко стоящие на ногах («Бог тревоги» Антона Секисова).
От частного к общему
Отчетливо видно, как миллениальские тексты живут здесь и сейчас и совсем редко исследуют прошлое. Если актуальный кинематограф все чаще обращается к истории, чтобы говорить о современности, проза молодых авторов скорее ищет новые форматы и подходы — например, растет интерес к жанру антиутопии («Кадавры» Алексея Поляринова и «Двести третий день зимы» Ольги Птицевой). В свою очередь язык стал более либерален, и форма ощущается скорее методом и инструментом, а не самоцелью.
Прозу тридцатилетних часто упрекают в том, что она чутка к внутреннему и глуха к внешнему, но это поверхностный срез. В действительности же современная проза если и отталкивается от частного, то лишь для того, чтобы нагляднее описать общее. Через боли героев, таких понятных и таких близких, гораздо проще увидеть системные проблемы, будь то домашнее насилие или колониальное мышление.
Как тридцатилетние меняют литературу
Современный молодой писатель — это не академик в твидовом пиджаке с заплатками на локтях и не пресловутый книжный червь, запертый в кабинете. Современный писатель ведет соцсети, регулярно гастролирует по книжным фестивалям и снимается для популярных медиа. Интеллектуальная проза стремится вырваться из подполья и занять свое место рядом с кино, сериалами и музыкой. Значит, как и актер или музыкант, писатель тоже примеряет на себя роль публичной персоны.
Надо понимать, что современная литература — это не только искусство, но еще и рынок, пусть и достаточно узкий. Писатель же в нем — не только творец, но и ремесленник, который беспокоится и о тиражах, и о промо-кампании своей книги, и об охватах в личных социальных сетях.
И здесь легко нащупать еще одну особенность: литература тридцатилетних — это живой диалог и открытая, взаимосвязанная с аудиторией среда. Иногда эта открытость может напоминать техники блогеров, потому что именно контакт с читателем, будь он реальным или виртуальным, растит аудиторию современного писателя. В пользу этого говорит и распространенность курсов писательского мастерства: от частных школ до магистерской программы ВШЭ, появившейся семь лет назад. Поколение миллениалов в том числе занимает место преподавателя и становится проводником в новый мир литературы — открытой и доступной, где как будто бы для каждого текста припасен свой читатель, а писателем имеет право называть себя каждый, нужно только желание.
Как и при любом естественном развитии рынка, на литературном оформилась новая аудитория, у которой есть своя потребительская цель — узнать себя в чужой книге. Цель, конечно, не нова, но зачем искать себя в текстах полувековой давности, если в книгах есть герои, пользующиеся теми же приложениями, ходящие по тем же улицам, слушающие ту же музыку и сталкивающиеся с теми же проблемами? Миллениальская проза старательно нащупывает тот самый голос поколения, и кажется, что он рождается именно на стыке диалога между автором и читателем.
Комментарии