ШОЛМО

 Вера приехала в Карагай поздней осенью, когда тайга уже стояла медная, насупившаяся. С северных склонов спускался туман,  не плотный, молочный, а какой-то рваный, словно обрывки серой кисеи. Деревянные домики поселка жались к подножию горы, будто искали защиты. 

   На исследование шаманских капищ у нее было полгода. 

  Дом старосты пах кедровой смолой и чем-то неуловимым, древним, как сама тайга. Хозяйка, сухонькая женщина с седыми волосами, молча указала на угловую комнату. 

— Я Тана, — только и сказала она, — беды своей в дом не приноси.

   В ту ночь Вера впервые услышала шепот. Шепот походил на шелест сосновых игл, но складывался в незнакомые слова. 

* * *

— Зачем ты ходила на старое капище? — Тана  зло посмотрела на неё.

— Фотографировала петроглифы, 

—Старые камни не любят, когда их беспокоят. Особенно когда Шолмо уже близко. Они помнят кровь.

 — Шолмо?

Старуха протянула ей чашку с кипятком, в которой плавали  листья.

— Пей. Чай из маральего корня. Чтобы видеть ясно.

Горячая жидкость опалила горло. 

* * *

Череп лежал в неглубокой нише между скальных выступов — не человеческий, но и не звериный. Слишком вытянутый, с острыми резцами и дырой неправильной формы на затылке. Вера не хотела его трогать, но руки не слушали её. Рядом торчал гвоздь, изъеденный ржавчиной, похожей на запекшуюся кровь. Когда она накрыла его рукой он вошел в ладонь легко, точно всегда там был.

Внезапно Вера увидела женский силует.

— Уезжай. Бумаги свои собери и уезжай, пока снег не лег высоко.

— Я не могу, мое исследование...

— Она метит тебя. Каждую ночь приходит. Скоро пересечет порог.

— Кто?

— У неё много имён. Ты взяла её вещь. Теперь она знает тебя.— Уезжай. — голос Таны стал грубее и ниже, почти хрипящий.

  Лес замер. Не шумели сосны, не скрипел снег, не кричали птицы. Только далекий звук, похожий на стук сердца, доносился из-под земли.

— Я Эрмен —  сухо представился мужчина. Таны нигде не было.

* * *

   Руки Эрмена обжигали её кожу — не привычным теплом человеческого тела, а чем-то диким, словно он вобрал в себя жар тысячелетних кострищ. Они лежали в его охотничьей избушке, далеко от поселка, среди безмолвного леса. Снаружи мела поземка, вычерчивая странные узоры, похожие на древние письмена.

   Пахло смолой, мхом и их телами. 

— Я знал, что ты придешь, — его голос раздавался одновременно снаружи и внутри её головы. — Она выбрала тебя. Теперь ты слышишь тайгу.

Все чувства смешались — она видела запахи, осязала звуки, пробовала на вкус темноту.

— Что со мной? — в её вопросе дрожал не только страх, но и желание.

— Ты становишься сосудом. Для того, что древнее людей.

   Когда он целовал её, Вера чувствовала привкус земли. Его руки двигались по её телу уверенно и неторопливо. Под её закрытыми веками расплывались цветные пятна, складываясь в узоры и образы, которых она никогда прежде не видела. С каждым прикосновением границы её тела становились все менее определенными — кожа, как мембрана, пропускала внутрь холод зимы, шепот ветра, тяжесть снега на тонких ветвях.

— Мне страшно, — выдохнула она в изгиб его шеи.

— Страх — это только начало, — голос Эрмена прозвучал как эхо в пещере. Его рука скользнула ниже, и все внутри нее сжалось, но не для того, чтобы оттолкнуть. 

Чтобы удержать.  

   Во тьме его глаза казались бездонными, и Вера падала в них, теряя представление о времени. Их тела двигались в ритме, который подчинялся чему-то  необъяснимому, как приливы и отливы, как смена сезонов. Каждый раз, когда их плоть соединялась, Вера ощущала себя частью чего-то большего — словно их соитие было ритуалом, а она — жертвой или жрицей, еще не понимая разницы.

— Что такое Шолмо? — спросила она после, натягивая свитер на разгоряченное тело. Шерсть цеплялась за кожу, вызывая болезненную чувствительность.

— У тебя очень чувственная грудь, — сказал он, и простота этих слов контрастировала с тем, что происходило между ними. Его пальцы скользнули под свитер, обводя контур её ребер, двигаясь к груди и от этого прикосновения кровь прилила к низу живота, несмотря на истому, еще разлитую по телу.

— И всё же? — Вера отстранилась, чувствуя, как реальность и нереальность перетекают друг в друга.

— Не говори это имя вслух, — в его взгляде мелькнуло что-то животное — так смотрит зверь, учуявший хищника сильнее себя.   

   Вера почувствовала, как пространство вокруг сгущается, становясь осязаемым. Он повалил её на спину и овладел снова. Жадно. Быстро. Без прелюдий. Словно голодный дикий зверь.

— Она уже пробудилась, — Вера сказала эти слова, и они материализовались в затхлом воздухе комнаты. — Я чувствую её. Она всё ближе. — сбивчиво произнесла она за секунду до экстаза.

   Тело Эрмена напряглось. Он сел на край постели. Взгляд Веры зацепился за шрам под  лопаткой — глубокий и неровный. 

Она протянула руку и коснулась его. Под пальцами ткань рубца была прохладнее остальной кожи, как будто там, в глубине, все еще жил кусочек льда. 

— Откуда? — её голос звучал ниже, чем обычно, резонируя в груди. — Такой глубокий. Словно на твоей душе, а не теле. Уродливый и от того прекрасный.

  Ведомая инстинктом, которого раньше не знала, она наклонилась и провела языком по всей длине шрама ощущая текстуру, историю, боль. 

  Она прижалась к его спине грудью, чувствуя, как их сердца бьются в противофазе — между ударами не было паузы, словно одно сердце продолжало работу другого. И в этом прикосновении было больше, чем простая близость — это было признание: я вижу твои раны, я принимаю их, я делю их с тобой.

— Неравный бой с обитателями тайги, — Эрмен произнес это так, словно каждое слово причиняло ему боль. Он резко встал, разорвав контакт их тел, и в этом движении была необходимость, инстинкт самосохранения.

 — Тебе пора.

  Вера поняла,  Эрмен выталкивает её  обратно в мир, где она еще может оставаться собой. Но было уже поздно. Тайга позвала.

* * *

В последнюю ночь снег валил стеной. Вера проснулась от тишины — абсолютной, мертвой, словно мир оглох. 

   Гвоздь лежал на подушке рядом с её головой.

   В дверях стояла Тана, с лицом белее снега.

— Она пришла, — прошептала староста. — Идём. Только ты можешь остановить её теперь.

   Село было пустым — ни огонька, ни звука. Только ветер гонял поземку между домами. На поляне ждал Эрмен — обнаженный.  покрытый символами, нарисованными сажей и кровью. За ним возвышалась древняя сосна с корнями, вывернутыми из земли, похожими на скрюченные конечности.

— Она ждет, — сказал он, протягивая руку.

Ржавый гвоздь в её руке пульсировал в такт с сердцем леса. она протянула его Эрмену. Его руки  скользнули по её шее — ласково, как перед поцелуем.

  Гвоздь вошёл в горло легко, будто её плоть была не плотью, а мягкой землёй, а он — сеятелем, бросающим зерно в почву.

Кровь хлынула, заполнила рот, перелилась через губы.

Она не закричала.

Только захрипела, чувствуя, как тьма в сосне шевелится, тянется к ней.

Эрмен прижался губами к её уху.

— Я наполнил сосуд.

Его дыхание обожгло.

— Теперь ты наполнишь тайгу.

* * *

Новая девушка приехала в Карагай весной. Эрмен встретил её у автобуса.

— Вы, наверное, не помните меня, — сказала она вертя в руках ржавый гвоздь — Я писала вам насчет пропавшей сестры. Веры.

Эрмен улыбнулся.

— Конечно, помню. Тайга помнит всех.