Семья

Мама моя в последнее время она стала приписывать дурные слова нам - мне и внучке. И я не знаю, что с этим делать. Вот, например, была яркая история в 2023 году.

Подошло время сноса дома, в котором располагалась наша квартира. Квартира трёхкомнатная. Она принадлежала мне и моей дочери в равных долях. Одна из наших соседок добилась, чтобы дом признали аварийным, и мы получили предписание о выселении. Так получилось, что я живу в маминой квартире, у дочки своё жильё (ипотечное), а в этой квартире жила моя мама. Изначально было решено, что когда дойдёт до сноса дома (с 1996 года ждём), попросим у застройщика однокомнатную квартиру и доплату. В однокомнатную поедет жить мама, а доплата уйдёт дочери на погашение ипотеки. Либо, если удастся договориться с застройщиком, деньги уйдут на покупку второй квартиры, как первый взнос. У дочки есть свои три дочки. Она думает о их будущем.
И снесли бы наш дом в этом году (строительство нового квартала в пяти метрах от нашего дома, и наша территория включена в план застройки). Можно было бы обсудить разные варианты с застройщиком, но соседка подсуетилась. И дом снесли на других условиях. И за аварийное жильё дали немного. Так как расселением дома занималась администрация, то с застройщиком разговора никакого не было. Нам даже пришлось с администрацией судиться, чтобы что-нибудь более или менее приемлемое купить могли..
И вот сидим мы у меня дома. Обсуждаем жилищный вопрос. Мама хочет квартиру в новостройке, "чтобы за отопление по счётчику платить". Дома в новостройках стоят дороже вторички. Купить получится только однокомнатную. И останется немного денег. Дочь предложила двухкомнатную во вторичке купить. На это денег должно хватить. Мама надулась. У неё другие мечты. Я так-то обеих понимаю. И маму в первую очередь. Ведь эта квартира есть у нас благодаря только ей, значит её слово должно быть решающим. Но и дочку тоже. Она о будущем заботится:
- Мне будет жаль трёхкомнатную на однокомнатную менять. Площадь жилая теряется.
Именно это она и сказала. После этого мама обиделась и замолчала. Я же в этих словах не увидела ничего такого криминального. На что обиделась мама я узнала через несколько дней. Разговаривали мы по телефону. Опять обсуждали жилищный вопрос. Я говорю:
- Будет всё, как ты хочешь.
А мама отвечает:
- Ну конечно! Я вот боюсь, что вы меня в какую-нибудь конуру поселите или в сарай. Аня вон что говорит.
- Что она говорит?
- Она сказала: "Жирно тебе будет трёхкомнатную на однокомнатную менять".
- Когда она это сказала? - удивилась я. Мама постоянно мне жалуется на дочку, что она грубо с ней разговаривает. Но чтобы так откровенно хамить?
- Так при тебе же и сказала, когда у тебя дома были.
- Мама! Не было этого. Она сказала, что ей жалко так разменивать квартиру. И взамен предложила двухкомнатную.
- Не говорила она про двухкомнатную. Только, что жирно мне будет.
- Ну как не говорила? Помнишь она сказала, что даже присмотрела двушку с хорошим ремонтом.
- Не с ремонтом, а с мебелью!
- Вот видишь? Значит помнишь про двухкомнатную? А вот про "жирно будет" она не говорила.

Но сколько я её не убеждала, что это не так - не помогло. Вот пишу я и думаю, про меня тоже наверное гадости рассказывает. Понимаю, что это возрастное. И в будущее заглядывать совсем не хочется. Дальше будет только хуже. Неужели и я такая же стану? Бедные мои дети!

Так получилось:

был зачат 

в семье интеллигента,

хотя, наверное,

меня бы лучше

выходили в гетто...

.

Батя 

носил рубашки, 

галстук 

и подтяжки, 

но, в грехах себе

не уступая,

что ли,

бабочку нашёл —

и улетел бездетно...

а мать

утрату запила,

пускаясь

во все тяжкие, 

как Хайзенберг...

.

******

Я рос не сорняком.

О, нет! Скорее, кажется —

в тернии сеятелем

брошенным зерном,

землей не принятым;

шипами прочими

искромсанным ростком,

ножом садовничьим

срезанным саженцем,

чьей-то рукой 

сломанным стеблем

и растоптанным цветком —

ногами стариков!

******

.

Мне было восемь...

Думал: 

в чём подвох? 

Не находил ответа.

Мне помогал сам чёрт, а Бог

учтиво спал

с повязкой на глазах,

когда маман,

уж в стельку и полуодета,

с кем-то была —

за что меня, 

неясно, наказав.

.

Пацанчик

ото всех сбегал.

Вечно — «Они меня достали!»,

а школа — хер с ней.

Был научен лишь,

виня судьбу, охуевать.

Но как иначе,

если видел 

невидимого отца и

затасканную 

за углом, 

забуханную мать?

.

Скажут, мол,

тема не ахти

и не нова. Но почему же?

Я даже в этом 

сделал хит,

слив самое 

фекальное моё,

к тому ж 

для хейтеров —

словно горячий ужин, —

трушный инсайд:

«Кто мою маму в спальной ё***?»

.

Умник, ну-ка, скажи

ещё о личностной 

неполноценности! Однако, бездарь,

помни, что жизнь порой

имеет жестче, чем

все твои ценности манает Бесов!

.

Взрослость — 

не ощущение

в миг возвышения над кем-то.

Стойкость — 

удел крещения 

огнём, и закаляется в аду.

Хотел бы 

вытеснить 

клише интеллигента

из головы,

но память — зла,

как властный самодур.

.

Папуля

многое успел,

взлетев,

но дела нет до сына.

Высокий чин...

А я корпел 

до конца лета и терпел,

чтоб поступить —

и поступил!

Задела медицина...

Ага! 

Почилил в вузе 

и свалил...

Какой из пациента терапевт?

.

Впрочем, 

из меня вышел бы

патологоанатом.

Гляжу на себя 

в профиль — чьи-то гены узнаю,

бью зеркало...

Я мешкал и 

предполагал, а надо

мне было 

ещё раньше 

вскрыть 

интеллигентную семью!

.

Зачем мне ваши тусы

и от менеджеров

предложения услуг пиара,

коль с детства моя жизнь

как шабаш в виде 

жертвоприношения отцу Приапа?

.

Думал,

витая в небесах:

жизнь интересна,

но едва ли...

Раз сам

и денег нет, и зад

кому-то 

не лизал, — в ней мало страз.

В итоге увольнялся 

чаще, чем

сплошь 

с треском выгоняли,

живя в пыли,

а от петли 

спасла

эта незыблемая страсть!

.

В руках судьбы

я — Билли Коста в эпицентре

сил тьмы.

О чем писать? 

У них тут с анапестом

дольник, ямб...

Интеллигенщина!

Но всё же

самобытнее —

бесовские акценты,

что ни пиши, 

ведь у меня 

имелся только я!

.

Все мои тексты — 

мовитон 

для них

(точно нога — на стол).

Они меня осудят!

Считай,

я новый Диоген,

что изучил «Лемегетон»,

полжизни 

провалявшись 

в глиняном сосуде,

в то время 

как другие 

возвели элитный дом.

.

Нам социум 

велит не то, 

не так, 

не там или не к месту...

Интеллигент 

в очёчках, 

на очке,

с томиком Ницше... И не дашь

ему люлей... 

Нельзя... 

Таких — лишь пестуй.

.

Смирись, чувак!

У них фети́’ш: винный купаж,

плюмаж, винтаж, 

в гостиной — паж,

отель, вояж,

чартерный рейс,

закрытый пляж,

личный водила,

авантаж и бельэтаж,

а у меня так —

hell position, голь и блажь,

полный форсаж,

война на истощение,

плохой типаж,

пальба наотмашь, 

гранж и саботаж,

ведь для меня 

их пик стремлений — 

низший пилотаж!!!

.

Ой... мисс психолог...

Тесты Роршаха... 

Ну чё ты стелешь? 

Детка, дай мне ластик —

и я сотру их говномир

во всех оттенках,

от истеблишмента до подвластья!

******

.

Мотивы непросты:

во мне — не травмы, не увечья и

не раны, а пластид!

Не сожжены —

а взорваны мосты!

Родительски-

губительный инстинкт!

Мама, не едь ко мне!

Прости, что не простил!

Папа, не льсти!

Хорош мне хвастаться!

Яхта шикарна —

в цвет слоновой ко’сти, но

ты — мясо без кости́’!

Добавить нечего...

Читатель, не читай!

Забей на этот стих!

.

(D.Besssovvv@)

Записывать декламации значительно труднее, чем рэп. Многим, не пробовавшим ни одно ни другое, это утверждение покажется сомнительным, но если говорить о качественном делании, то, поверьте, так оно и есть.

Аллегорически я сравниваю это с половым актом: когда записываешь рэп — словно имеешь блудницу (вопрос лишь в техничности процесса, попадании в бит и игре с тональностью голоса), что может практически любой, не обделённый чувством ритма и голосом, человек, но вот запись декламации — будто соитие с девственницей (важны мелочи: эмоциональный диапазон, внутренний ритм, податливость текста, акцентные "движения")

И я бы с радостью перешёл только на блудниц, если бы в этом мире 1/5 населения не составляли интеллигентно напыщенные особи, у которых больше "стоит" на что-то напоминающее книжные формы.

Они извращенцы — книжные фетишисты. Вот так, да! Бесов вынужден заниматься продвижением секс-шоп товаров, образно говоря. Печалька...

Рецепт “лентяйка“. Покупаем в местном одношаговом магазе “2 кило шашлыка“, естественно вы поняли смысл кавычек.

Затариваем в духовку при 200-250 гр на решётке, не забыв подставить поддон для слива всяческого пригорающего. Всё енто томится при закрытой дверце полчаса (если что - шашлык свинной), после этого перекидываем решётку почти на самый верх и врубаем только верхний гриль. и так держим 5-10 мин. при полуоткрытой дверце - что бы подсохло.

Ну и по завершении, некое подобие шашлыка готово. Фоткаем и шлём жёнке, ждём….

Только вот такое удовольствие стоит дороже чем сам делаешь - лентяем я стал….

Двенадцать секунд

Видео было короткое — двенадцать секунд. Тёмный коридор, плитка на стене, дверь в туалет слева. Два человека стоят близко. Он — в рубашке, которую она гладила утром, синей, с закатанными рукавами. Она — кто-то невысокий, светлые волосы. Он наклоняется, она смеётся, потом они целуются. Не случайно, не мимолётно — он держит её за талию, и она не отстраняется.

Камера дрогнула. Кто-то хихикнул за кадром. Видео оборвалось.

Настя получила это в среду, через два дня после корпоратива. Прислала Юля — они вместе работали три года назад, потом Юля ушла в ту компанию, где сейчас Глеб. Написала без предисловий: «Насть, я не знаю, как тебе это показать. Но ты должна видеть».

Настя сидела в машине у садика. Петька был внутри, она ждала, пока его оденут. Нажала play. Посмотрела один раз. Потом ещё. Потом убрала телефон в сумку и смотрела в лобовое стекло, пока воспитательница не вывела Петьку за руку.

— Мам, у меня ботинок развязался.

Она наклонилась. Завязала. Руки были нормальные. Это её удивило.

После корпоратива

Глеб вернулся с офисной вечеринки в субботу утром. Такси высадило его в десять, он вошёл помятый, в той самой рубашке, пахнущий дымом и чем-то сладким. Сказал:

— Убили просто. Ничего не помню после караоке.

Настя стояла на кухне, разогревала Петьке кашу.

— Сильно пил?

— Ну, да. Все пили. Макс тоже в хлам, его жена забирала.

Он пошёл в душ. Потом лёг, проспал до трёх. Встал, поиграл с Петькой, вечером они смотрели мультик втроём. Нормальный выходной. Ничего.

Она тогда не знала. Ещё два дня не знала.

Теперь — среда, Петька в машине, ботинок завязан. Она ведёт домой и думает: «ничего не помню» — это он говорит каждый раз. После каждого корпоратива. Новый год — не помню. День рождения компании — не помню. Летний выезд — не помню. Пять лет. Она каждый раз верила, потому что зачем не верить.

Дома она покормила Петьку, уложила на дневной сон. Достала телефон. Посмотрела видео ещё раз.

На двенадцатой секунде он смеётся — до того, как наклониться. Не пьяный смех, не расхлябанный. Просто весёлый. Лёгкий. Она пыталась вспомнить, когда он так смеялся последний раз при ней. Не вспомнила.

Рубашка

Глеб пришёл с работы в семь. Обычный. Спросил, что на ужин.

— Глеб.

— Что?

— Сядь.

Он сел. Она положила телефон на стол, включила видео. Он смотрел двенадцать секунд. Лицо не менялось.

— Откуда это?

— От Юли.

— Какой Юли?

— Которая у вас работает. Глеб, это ты на видео.

Он взял телефон. Посмотрел ещё раз. Положил обратно.

— Я был сильно пьяный.

— Ты смеёшься на видео. Не как пьяный.

— Насть, я не помню этого. Серьёзно. Я вообще не помню второй половины вечера.

— Это удобно.

— Это правда.

— Кто она?

Пауза. Короткая.

— Лена. Из маркетинга.

— Давно?

— Что давно? Нет ничего. Мы просто... на корпоративе, пьяные, все рядом были. Это ерунда.

— На видео не выглядит как ерунда.

Он потёр лицо руками.

— Насть, я не помню. Я правда не помню. Может, это длилось пять секунд.

— Двенадцать. И это то, что кто-то успел снять. Что было до и после — ты тоже не помнишь.

Он молчал.

Петька заплакал в комнате — проснулся. Настя встала.

— Я к ребёнку.

Ушла. Вернулась через десять минут. Глеб сидел так же, телефон перед ним.

— Кто ещё видел? — спросил он.

Это был первый вопрос, который она от него не ожидала. Не «прости», не «это ничего не значит». А «кто видел».

— Не знаю. Юля видела. Наверное, те, кто был рядом. Если это ушло в чат — все.

Он закрыл глаза.

— На работе знают, — сказала она. — Ты это понимаешь.

— Да.

— И я знаю. И Юля знает, что я знаю.

— Насть.

— Это не только между нами. Это уже публичное.

Измена на корпоративе — почему «не помню» больше не работает

Через два дня Настя написала Юле: «Спасибо, что прислала». Юля ответила: «Прости. Я думала, лучше от меня, чем потом от кого-то случайно».

Настя спросила: «Ты знаешь эту Лену?»

Юля писала долго. Потом:

«Насть, я не хочу делать хуже. Но они общаются не только на корпоративе. Я видела их вместе на обеде пару раз. Может, это ничего. Может, просто коллеги. Но после этого видео я бы не стала так думать».

Настя прочитала. Закрыла чат. Открыла снова. Написала: «Он говорит, не помнит». Юля ответила смайлом — не смешным, просто грустным лицом.

Вечером Настя сказала Глебу:

— Ты обедаешь с ней.

Он стоял у плиты, разогревал суп.

— С кем?

— С Леной. Из маркетинга.

Он не повернулся.

— Мы иногда ходим с командой. Все вместе.

— Юля видела вас вдвоём.

Он выключил плиту. Повернулся.

— Насть, это рабочие обеды. Мы сидим в одном этаже.

— Глеб. Ты целовался с ней на видео. Вы обедаете вдвоём. И ты «ничего не помнишь». Я не знаю, что мне с этим делать. Но «не помню» — больше не работает.

Он стоял у плиты. Руки по швам. Суп за ним начал шипеть — он забыл выключить газ до конца. Маленький синий огонёк ещё горел.

— Я могу перейти в другой отдел, — сказал он.

— Это не про отдел.

— Я понимаю. Но это единственное, что я могу сделать прямо сейчас.

Настя смотрела на него. Он стоял — большой, в домашней футболке, с тряпкой в руке. Тот же человек. Только теперь она знала, как он выглядит, когда смеётся по-настоящему — и это было не с ней.

Она выключила газ. Прошла мимо него. Он не шевельнулся.

В коридоре стояла его рабочая сумка. В кармане — бейджик с фотографией, на которой он в той самой синей рубашке. Настя смотрела на бейджик и думала, что завтра утром он наденет эту сумку и поедет в офис, где двадцать человек видели это видео. И Лена тоже будет там.

Она закрыла молнию на сумке. Поставила обратно.

Петька в комнате пел что-то неразборчивое. Пел хорошо — логопед говорил, что у него прогресс.

Вопрос читателям

Если на корпоративе случилось то, что все видели, — это хуже или лучше, чем тайный роман, о котором знают только двое? Что больнее — сам факт или публичность?

Читайте также

Пин-код совпал

Не осуждайте сразу. Пишешь сам - говорят ИИ Пишет ИИ - говорят СУПЕР. Спасибо за понимание.

У нашей знакомой Светланы, которая живет в другом городе, умер муж.

Светлана жила с мужем и сыном обеспеченной жизнью. У нее был состоятельный супруг, который владел несколькими фирмами. Она ни в чем себе не отказывала и ни в чем не нуждалась.

Жизнь Светланы была обеспеченной. Но однажды муж заболел и умер. Его похоронили, как положено. Светлана была уверена, что всё останется по-прежнему. Она начала оформлять наследство. У них было много имущества.

И вот, в процессе оформления выяснилось, что у покойного мужа при жизни была вторая семья. Еще одна жена и ребенок. И они стали предъявлять свои права на имущество. Сперва неуверенно, осторожно.

Светлана категорически отрицала измену мужа. Она отказалась делить имущество по предложению (вполне скромному предложению) второй жены.

Дело дошло до суда. Начался затяжной процесс раздела имущества. Светлана категорически отрицала любые варианты. Она была убеждена, что муж не мог ей изменять.

Судебные процессы могут быть изнурительными. Они отнимают много времени и нервов. Подготовка документов к заседаниям — это постоянный стресс.

Светлана была уверена в себе и покойном муже. Она считала, что вторая женщина — мошенница, а ребенок не от ее супруга. Поэтому они не имеют права на наследство.

В итоге провели генетическую экспертизу. Она подтвердила отцовство и права ребенка на наследство умершего мужа Светланы. Суд решил разделить имущество поровну между двумя семьями.

Самое ужасное в этой ситуации — не потеря части наследства, а сам факт существования второй семьи. Столько лет прожить с человеком и обнаружить, что он всё это время врал и жил параллельной жизнью.

Интересно, как его (мужа Светланы) устраивала такая жизнь? Постоянно всех обманывать? Или это приносило ему особую самоуверенность?

Я пришла забирать Мишу из садика на пятнадцать минут раньше обычного.

Воспитательница Ирина Павловна встретила меня у двери группы с папкой в руках, улыбнулась и сказала:

— Ой, а мы думали, сегодня папа заберёт, он говорил, что вы... — она замялась, посмотрела на меня внимательнее. — Простите, вы — Мишина мама?

— Да, — ответила я. — А что не так?

— Нет-нет, всё в порядке, — она быстро исправилась. — Просто перепутала с той женщиной, которая иногда приходит. Наверное, тётя?

У Миши нет тёти со стороны отца. У меня нет сестры.

Тайная семья мужа началась для меня с этой фразы, сказанной между делом, без злого умысла, женщиной в розовом халате с ключами от шкафчиков на поясе.

— Какая женщина? — спросила я спокойно. Слишком спокойно для того, что творилось внутри.

— Ну, светленькая такая, невысокая. Приходила два раза за Мишей, когда у вас, кажется, командировка была. Муж предупреждал.

Двойная жизнь длиной в полтора года

Я не была в командировке ни разу за последний год.

Домой я шла пешком, хотя обычно езжу на машине.

Нужно было время — не для того, чтобы успокоиться, а чтобы выстроить вопросы по порядку. Потому что если я приду и просто закричу, он успеет придумать объяснение раньше, чем я успею понять, вру ли я себе.

Дома Артём — мой муж — красил полку в кабинете, весь в разводах белой краски.

— Ты сегодня рано, — сказал он, не отрываясь от работы.

— Кто забирал Мишу из сада, когда я ездила к маме в марте?

Кисть замерла в воздухе на секунду. Всего секунду — но я это заметила.

— Я забирал. Или... подожди, я в командировке был тогда.

— Значит, кто?

— Наверное, соседка. Ольга снизу иногда помогает.

— Ирина Павловна не знает никакой Ольги снизу. Она говорит про светленькую невысокую женщину, которая приходила два раза.

Он положил кисть на край банки. Медленно, слишком аккуратно для человека, у которого просто закончилась работа.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Артём. Посмотри на меня.

Измена мужа, о которой знал детский сад раньше жены

Он повернулся. И в этот момент я увидела то, что раньше всегда пропускала мимо — крошечную заминку перед тем, как он начинал говорить. Как будто он каждый раз выбирал версию из нескольких, которые у него были заготовлены.

Мы сидели на кухне уже час, а он всё ещё говорил кусками, обрывками, будто собирал признание по частям, которые сам боялся соединить.

— Её зовут Вика. Мы вместе полтора года.

Полтора года. Мише было три, когда это началось. Сейчас ему четыре с половиной.

— У неё есть ребёнок? — спросила я. Сама не знаю, почему это был первый вопрос.

— Нет. Она... она не хотела торопиться с этим, пока я не разберусь дома.

— Разберёшься дома. — Я повторила фразу медленно, пробуя её на вкус. — То есть я — это то, с чем нужно разобраться.

— Я не так сказал.

— Ты именно так сказал.

Он замолчал. Смотрел в стол.

— Она забирала Мишу из сада, — сказала я, не как вопрос уже, а как факт, который нужно было произнести вслух, чтобы поверить. — Она видела моего сына. Разговаривала с воспитателями. Ты её ей представил как кого?

— Как друга семьи. Я говорил, что помогаю с ребёнком, пока ты занята.

— Ты врал ей, что скоро уйдёшь от меня?

Долгая пауза.

— Да.

— А мне ты врал, что у нас всё нормально.

— Тоже да.

Я встала, подошла к окну. За окном было обычно: соседский пёс, чья-то машина сдавала назад, дети катались на самокатах.

— Значит, — сказала я, не оборачиваясь, — для тебя дома было соседство. Для неё — обещание семьи, которая скоро случится. А для Миши — просто папа, который иногда опаздывает.

— Не говори так.

— А как говорить? Ты создал три разные версии одной жизни. И все три врали.

Такие истории — про людей, застрявших между версиями правды, — выходят на этом канале регулярно. Если это откликается — оставайтесь.

Кто виноват в разных версиях правды

Он не ответил. Потому что ответить было нечем.

Следующие две недели прошли в странном тумане.

Артём переехал к другу. Мы решали формальности через сообщения — кто когда забирает Мишу, что сказать ему пока. Мише мы сказали: «Папа поживёт немного отдельно, поработать нужно».

Он кивнул и вернулся к своим машинкам. В четыре с половиной года такие вещи принимаются легче, чем хотелось бы думать.

Вика позвонила мне сама. Я не ожидала.

— Я не знала, что вы... — начала она и замолчала.

— Что я существую? — закончила я за неё.

— Знала, что есть жена. Он говорил, что вы давно как чужие люди. Что живёте вместе только из-за ребёнка.

— А про то, что он забирал моего сына и представлял тебя воспитателям как "друга семьи" — он рассказывал?

Молчание в трубке было долгим.

— Нет, — сказала она наконец. — Это он не рассказывал.

Я почувствовала, как что-то внутри меня сдвинулось. Не облегчение — но что-то похожее на понимание.

— Знаешь, — сказала я, — мне кажется, мы обе верили в его версии. Просто в разные.

— И кто из нас виноват? — спросила она тихо.

Вот в чём был настоящий вопрос. Не про измену — я знала ответ на этот. Про ответственность за ложь, которую нам обеим скормили порциями, подогнанными под каждую.

— Не знаю, — ответила я честно. — Наверное, тот, кто врал. Но мы обе выбрали не спрашивать слишком глубоко, пока было удобно.

Она не нашлась, что ответить. Мы обе повесили трубку без прощания.

Развод оформили через четыре месяца.

Артём с Викой не остались вместе — как оказалось, обещание "скоро уйду" было адресовано не только мне, но и ей: он тянул с решением в обе стороны одновременно, надеясь, что жизнь как-нибудь сама расставит всё по местам.

Она рассталась с ним раньше, чем я успела подать документы. Написала мне однажды: «Прости за всё. Правда — прости».

Я не ответила. Не из злости — просто не знала, что тут можно сказать двум людям, которых обманул один и тот же человек.

Мише сейчас пять. Он видится с отцом по выходным, зовёт его «папа» так же легко, как раньше. Дети редко несут в себе взрослую тяжесть дольше, чем взрослые им это позволяют.

Иногда я думаю про тот день в садике. Про случайную оговорку воспитательницы, которая разрушила версию мира, в которой я жила полтора года.

Странно быть благодарной за предательство. Но если бы не тот день — не знаю, сколько бы ещё я жила в доме, который называла семьёй, пока для кого-то другого это называлось "скоро закончится".

Вопрос читателям

Возможно, ложь и правда всегда живут рядом. Просто одни из нас узнают об этом раньше, а другие — слишком поздно, чтобы это что-то изменило.

Если человек годами верит удобной лжи, не желая копать глубже, — он жертва обстоятельств или соучастник собственного обмана?

Читать также:

Измена мужа вскрылась не в переписке. Она вскрылась в кабинете врача

Я заебался жить в хостеле и снял хату. Это заебись.

Хата дорогая, это нихуя не заебись.

Зарплата позволяет её оплачивать. Это охуительно.

За эту зарплату я ишачу так, что прихожу в квартиру только поспать. Как бы обламывает немного.

Но я вроде как охуел, потому что в Питер я переехал только шестого июля, а на дворе пятое августа. Сейчас разъебаться с залогом (дай бог здоровья лендлордам что пошли навстречу и разрешили его не сразу по заселении отдать, а за две недели после переезда), раздать накопившиеся долги и можно чувствовать себя более-менее.

Я сильно ограничил поддержку семьи, тысяч 10-15 суммарно маме и сестре в месяц засылаю, потому что уже не очень вывожу их финансово подпитывать в поезнем количестве.

Чуток сорвался когда сестра собралась банкротиться и спросила, смогу ли я ей одолжить на ежемесячный платёж по банкротству если что. 20 тысяч там, вроде немного, но я понимаю, что его придётся платить мне если соглашусь один раз выручить.

Очень сильно ругался матом, там слов много, но смысл простой: я в ноябре 24-гг вышел из тюрьмы, на четвёртый день свободы уже начал работать изо всех сил и всё заработанное отдавал маме и сестре. Ну просто потому что семья у нас бедная. Отдыхал я только если здоровье подводило. И в декабре я полностью охуел от такой жизни и до весны ушёл в спячку чтобы не выстрелить себе в лицо ибо заебало. Ну как бы я в прошлом январе уехал в Москву чтобы раздать сотку долгов и у меня всё ещё сотка долгов, потому что моя семья стала жить сильно лучше.

Моими стараниями.

Я осатанел, пообещал устроить запойного мужа сестры на работу с высокой зарплатой, прислать к нему работодателя, который сунет его в багажник и повезёт работать на пару лет и будет ей пересылать его зарплату, тогда и банкротиться не потребуется.

Очень сильно я обозлился тогда.

Короче, не общаемся уже пару недель.

— Ты с ума сошла. Я не пойду на эту встречу.

Анна сжала край стола так, что побелели костяшки. Перед ней лежал конверт — без обратного адреса, но с идеально знакомым почерком. Тот самый наклон вправо, хвостик у «у», будто рисуют волну.

— Он сказал, что знает, кто подставил Андрея, — голос дрогнул. — И даст доказательства. Если я приду.

Марина закатила глаза:

— Детка, это же классика. Бывший возвращается, чтобы всё испортить. Ты серьёзно купишься на это?

— А у меня есть выбор? Андрей в следственном изоляторе. Завтра суд. Если я не принесу эти чёртовы бумаги, его посадят на десять лет.

В конверте была только записка: «Полночь. Старая обсерватория. Приходи одна. И не вздумай рассказать мужу — он и так всё знает».

Анна перечитала эти слова раз десять. Три года назад она ушла от Дениса, потому что он врал. Постоянно, изящно, как дышит. Оказалось, её муж Андрей — просто другой винтик в его механизме. Но Андрей даже не знал, что его лучший друг когда-то был её любовником.

Обсерватория встретила её запахом сырости и плесени. Где-то в углу капала вода, разбивая тишину на равные доли. Денис стоял у телескопа, спиной к двери, но она узнала этот силуэт: чуть сутулые плечи, привычка перебирать пальцами, будто играет на невидимых клавишах.

— Ты пришла, — он повернулся. В лунном свете его глаза казались чёрными, как у птицы. — Я знал.

— Где бумаги?

— Сначала поговорим. Мы же не виделись три года.

Анна шагнула вперёд, но остановилась: между ними прямо на полу лежали живые цветы. Белые пионы, её любимые. Денис помнил.

— Ты специально подставил Андрея? — вопрос застрял в горле комом.

— Я? — он рассмеялся, но смех вышел сухим. — Аня, он сам полез в эту схему. Я всего лишь... подстелил соломки. А теперь ты хочешь его спасти. Как трогательно.

Она сделала ещё шаг. Теперь они стояли так близко, что она слышала его дыхание — ровное, спокойное, будто ничего не случилось.

— Что тебе нужно?

Денис подошёл вплотную. Очень медленно, давая ей время отступить. Она не двинулась.

— Доказательства. Я отдам их утром. Но сначала... — он запнулся, и в его голосе вдруг промелькнуло что-то настоящее. — Я просто хочу одну ночь. Ту, которую мы не успели. Когда я уезжал, ты даже не попрощалась. Ты ведь не дала мне шанса объяснить.

— Ты врал мне. Каждый день.

— А ты верила. Разве это не то же самое? — он коснулся её лица, и Анна почувствовала, что земля уходит из-под ног.

Она могла уйти. Ударить, позвонить в полицию, закричать. Но в его взгляде было столько отчаяния — того самого, которое она помнила по ночам, когда они лежали в темноте и он шептал: «Просто останься. Я справлюсь сам».

Пионы пахли горько и сладко, как предчувствие катастрофы.

— Ты отдашь бумаги? — её голос дрожал.

— Честное слово, — он улыбнулся, и она снова, как тогда, не поняла: шутит или нет.

Ночь была долгой, как целая жизнь. В старом диване под телескопом скрипели пружины, за окном шумел дождь, а Денис рассказывал ей сказки, которые она хотела услышать три года назад. Про то, что он уехал спасать брата от наркотиков. Про то, что врал, потому что был в долгах и не хотел втягивать её. Про то, что думал о ней каждый день.

Она плакала. Он вытирал её слёзы и целовал пальцы. А где-то внутри билась холодная мысль: «Это ради Андрея. Ты спасаешь мужа. Ты не предаёшь, ты защищаешь».

Утром она проснулась от того, что Денис уже оделся. В руках у него была папка — та самая. Он протянул её Анне и сел на край дивана:

— Здесь всё. Отчёты, подписи, схемы. Андрей не крал — его подставили. Я всё спланировал, чтобы вытащить его из этой грязи. Он вообще не знал, что это была моя операция.

— Что? — Анна села, прижимая папку к груди. — Ты...

— Я работаю в Управлении экономической безопасности, Аня. Всё это время. Андрей просто выполнял свою работу, а я — свою. Мы должны были взять всю сеть, но он слишком близко подошёл, и его подставили другие. Теперь у меня есть доказательства его невиновности.

Она смотрела на него и чувствовала, как холод поднимается от пяток к самому горлу.

— А я? Вчера? Это всё было... частью плана?

Денис долго молчал. Потом встал и подошёл к телескопу, наводя его на бледное утреннее небо.

— Нет, — голос сорвался на шёпот. — Это было по-настоящему. Всё, что я тебе говорил — правда. Я не планировал, что ты придёшь. Но когда ты вошла... я просто не мог сдержаться. Дурак, да?

Она смотрела на его спину, на знакомые пальцы, перебирающие край телескопа.

— Зачем ты дал мне эту папку, если я могла тебя уничтожить?

Денис обернулся. В его глазах больше не было того холодного блеска — только усталость и что-то очень похожее на любовь.

— Аня, я не хочу больше тебя обманывать. Хватит. Ты сама выбрала Андрея. И я... я хочу, чтобы ты сделала этот выбор осознанно. С чистой совестью. А остальное — будь что будет.

Она вышла из обсерватории, когда солнце уже коснулось крыш. Папка грела руки. В кармане завибрировал телефон: сообщение от Андрея — ему разрешили один звонок.

«Ань, не переживай. Всё будет хорошо. Я справлюсь. Ты только не делай глупостей».

Анна остановилась посреди мокрой улицы. Пахло озоном и мокрым асфальтом — тем самым запахом, который бывает только после летней грозы. Она набрала номер мужа и услышала его голос — уставший, но живой.

— Андрей... Я знаю, кто тебя подставил. У меня есть доказательства. Скоро ты выйдешь.

— Откуда? — в его голосе мелькнуло недоверие. — Ань, ты в порядке? Ты плачешь?

— Всё хорошо, — солгала она, глядя на свои руки, которые всё ещё помнили прикосновения Дениса. — Я люблю тебя.

Она сбросила вызов и долго стояла, глядя, как высыхает асфальт. Денис не вышел за ней. Но она знала: он смотрит в телескоп и видит её. Так же, как видел каждый вечер последние три года.

Папка с доказательствами была у неё. Андрей выйдет. А та ночь останется тайной, которой нельзя поделиться даже с самой близкой подругой.

И только один вопрос пульсировал в висках, не давая покоя:

Предать, чтобы защитить — это измена или героизм?

История: Он не любовник, он — моя последняя надежда

На самом деле мы никогда не знаем, к чему может привести случайное знакомство.

Эта история произошла лет 20 назад. Заглянула я в гости к подруге Ане, а её и дома нет. Мама сказала, что Аня к Вере в соседний дом в гости пошла. И назвала номер квартиры. Я пошла туда. Аня с Верой мне обрадовались, пригласили к столу. А на столе - пиво с чипсами да рыбкой вяленой. Сидим с девчатами, пиво пьём. Девочки жалуются, что им скучно. "Пойти погулять что-ли?" И тут на мобильник позвонил мой троюродный брат Сашка. Сообщил, что приехал в гости к своей маме, с близкими родственниками пообщался, а сейчас жаждет встретиться со мной. Я тогда спросила у Веры, а не будет ли она против того, что мой братишка сюда заглянет? Вера была не против, о чём я сообщала Сашке и назвала адрес. При этом сообщала, что кроме меня тут ещё две девушки сидят и пиво пьют. Через полчаса Саша вместе со своим другом были у Веры. Ещё через час я пошла домой, а весёлая компания осталась.
А через полгода Вера вышла замуж за Сашу, продала комнату в двухкомнатной квартире, которая принадлежала ей, и уехала к мужу в Краснодарский край. На деньги от продажи квартиры Вера купила дом в Темрюке и открыла лавку по продаже "фруктов-продуктов". Тогда цены на недвижимость в Темрюке были смешные, ещё и на бизнес хватило.
Вера с Сашей всё ещё живут вместе. Возвращаться на Урал не собираются. Вот так случайное знакомство изменило жизнь двух людей.

Я вышла из электрички и сразу почувствовала тот знакомый запах — сухой травы, прогретой сосновой смолы и реки. Каждый выходной летом я приезжала на нашу дачу, чтобы проветрить дом, полить цветы и просто побыть в тишине. Но в этот раз тишина была неправильной.

Возле калитки стоял чужой газонокосилка, а на крыльце сидел незнакомый мужик в майке-алкоголичке и пил пиво.

— Вам кого? — спросил он, даже не поднявшись.

Я замерла. Ключ от замка подходил, но я все равно постучала в калитку.

— Я хозяйка. Точнее, совладелица. А вы кто?

Мужик допил пиво, хрустнул банкой и бросил её в кусты.

— Хозяйка — это я, — он хлопнул себя ладонью по груди. — Я у хозяина купил этот участок месяц назад. Документы есть, всё чисто.

— У какого хозяина? — мой голос сел.

— У вашего брата, что ли. Леонид Викторович. Мы с ним договорились, задаток дал, а на днях остаток переведу и заеду окончательно.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я достала телефон, пальцы дрожали, когда набирала номер брата. Трубку он снял почти сразу, будто ждал.

— Лёнь, — выдохнула я, стараясь говорить спокойно. — Объясни мне, почему на нашей даче чужой дядька пьет пиво и говорит, что купил её у тебя?

В трубке повисло молчание. Потом его голос — нарочито бодрый, но с хрипотцой.

— А, это… Свет, ты чего так рано приехала? Я хотел сам тебе сказать, но всё некогда было.

— Сказать что?! Что ты продал дачу, которая наполовину моя? Где моя доля, Лёня? Ты вообще в своём уме?

— Свет, не кипятись, — он заговорил быстрее, и в голосе появились те самые нотки, которыми он всегда отмазывался в детстве, когда разбивал мамину вазу. — Там такая ситуация… Я должен был срочно закрыть кредит, понимаешь? Я бы потерял всё, у меня бы квартиру забрали. Я подумал: дача — не жильё, мы ей почти не пользуемся. Я тебе потом обязательно отдам половину, как дела поправятся.

Я прислонилась к забору и закрыла глаза. Запах травы теперь казался приторным.

— Ты даже не спросил меня. Ни разу. А как же наша мама? Она нам эту дачу оставила, чтобы мы вместе… помнишь, она говорила: «Дети, это ваш родовой уголок»?

— Свет, ну мама умерла пять лет назад, — раздражённо сказал он. — Нам надо жить сейчас. У тебя своей квартиры нет? Есть. У меня — была, но если б я не отдал долг, я бы на улице оказался. Ты бы хотела, чтобы твой брат бомжевал?

— Я бы хотела, чтобы ты мне позвонил! — я уже не сдерживалась. — Я бы тебе помогла деньгами! Не такими, но помогла бы! А ты просто взял и выкинул нашу память на свалку за сколько, Лёня? За сколько ты его продал?

Он замялся.

— Ну… за 600 тысяч.

— Шестьсот?! — я чуть не рассмеялась. — Это же участок в тринадцать соток с домом! Там новый фундамент, мы с тобой сами его заливали! Он стоит миллион двести, Лёня! Ты отдал его за полцены какому-то проходимцу, лишь бы побыстрее?

— Мне срочно надо было, — он перешёл на шепот. — Свет, не дави на больное. Я переживаю тоже. Но я тебе верну. Вот обещаю.

Я сбросила звонок. Мужик с пивом всё ещё стоял и с интересом разглядывал меня.

— Слушайте, женщина, вы не переживайте, — сказал он примирительно. — Я тут хороший ремонт хочу делать, газ подведу. Всё цивильно будет.

— Вы заплатили уже всю сумму? — спросила я.

— Только задаток. Остаток на днях переведу, когда он документы принесёт.

Я посмотрела на него, потом на дом, который мы строили вместе с братом, когда нам было по двадцать, и мама варила нам гречку на костре. Я выдохнула.

— Знаете что, — сказала я этому мужику. — Я не буду сейчас скандалить. Но имейте в виду: я собственник половины. Если мой брат не предоставил моё нотариальное согласие на продажу, эта сделка недействительна. И я пойду в суд.

У мужика выпала банка из рук.

— В смысле? А он сказал, что вы — за границей живёте и он с вами на связи, что вы согласны.

— Он соврал, — я покачала головой. — Мой брат — замечательный враль. Вот давайте так. Вы не кидайтесь на этого горе-продавца с кулаками. Я позвоню вам завтра, скажу, что делать. А сейчас дайте мне просто постоять тут пять минут.

Он пожал плечами, хмыкнул и отошёл в тень. Я зашла на участок. Трава была скошена, но криво — видимо, газонокосилка была старой. Розы, которые я сажала прошлой весной, всё ещё цвели у беседки. Я села на скамейку и набрала брата снова.

— Слушай меня, — сказала я, когда он ответил. — У тебя есть ровно сутки, чтобы найти деньги и вернуть этому человеку его задаток. Если ты этого не сделаешь, я подаю заявление о мошенничестве. У меня есть все документы. И я позвоню твоей Наташе и расскажу, куда ты потратил те самые кредитные деньги — на какие ставки, на каких лошадок.

Он задохнулся.

— Свет… ты не посмеешь.

— Я уже посмела, — я встала со скамейки. — Ты выбрал врать. Я выбираю — защищать себя. Я люблю тебя, братишка. Но мы разберёмся потом. Дача — не продаётся. А ты — иди к психологу. Пока не научишься говорить правду, я с тобой не сяду за один стол.

Я положила трубку и пошла к калитке. Мужик окликнул меня:

— Ну что, женщина?

— Всё будет, — улыбнулась я ему. — Вы не виноваты. Но будьте готовы, что сделку отменят. Я помогу вам найти другой участок рядом, я знаю соседей. Договорились?

Он удивлённо крякнул и, немного подумав, кивнул.

— Договорились. А ты смелая, мать.

— Это не смелость, — поправила я. — Это усталость врать. Себе тоже.

Я вышла за ворота, вдохнула полной грудью воздух, который больше не пах обманом, и направилась к остановке. На душе было пусто и чисто, как в доме, из которого вынесли все старые вещи.

Следующая история: Муж запретил работать из-за ребёнка, а через месяц узнал цену моего молчания