Свежие посты за всё время

В 2025 году на аукционе в Йоханнесбурге продана картина Владимира Третчикова «Дама с востока» за рекордные 1 735 409 долларов

Владимир Третчиков родился в 1913 году в Казахстане, в семье русских эмигрантов. После революции его судьба петляла через Маньчжурию, Шанхай и Сингапур, пока в 1946 году он окончательно не обосновался в Южно-Африканской Республике.

Там он нашёл свою публику, успех и мировую славу. Его выставки в Кейптауне и Йоханнесбурге собирали тысячи зрителей, а репродукции разлетались миллионными тиражами.

Парадокс в том, что критики обвиняли Третчикова в китче, а публика — обожала. Его самая известная работа — "Китайская девушка" — считается одной из самых тиражируемых картин XX века. Сам художник говорил: "Мои картины висят у обычных людей на кухнях — и это лучшее признание".

Именно в ЮАР к Третчикову пришла популярность. В 1948 г. он с успехом провел первую персональную выставку, со временем его выставки в ЮАР побили все рекорды по сборам и посещаемости. При этом национальная галерея ЮАР не купила ни одной его работы, так как «Третчиков не является южноафриканским художником», хотя он прожил в этой стране 60 лет.

В Западной Европе и США его считали культовым художником, в России о нем мало кто слышал. В профессиональной среде его работы не получали высоких оценок, критики разносили его выставки в пух и прах. Первые русские публикации о Третчикове появились только в 1990-х., из 52 персональных выставок ни одной не было проведено в России…

Таксист (1976)

Ветеран Вьетнама Трэвис Бикл работает таксистом ночью в Нью-Йорке. У него тяжелая бессонница и посттравматический синдром (ПТСР), он презирает «грязь» вокруг. Фильм показывает, как постепенно, шаг за шагом, человек доходит до точки, когда решает, что он один должен навести порядок. Трэвис существует вне нормальных социальных связей — он как «Божий одинокий человек». Именно из-за этой изоляции он сначала погружается в депрессию, а затем выплескивается в насилие.

 Многие эксперты сходятся во мнении, что у Бикла — посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и, скорее всего, параноидное расстройство личности, осложненное тяжелой депрессией

Рэмпэйдж (трилогия, 2009-2016)

 История парня Билла Уильямсона, который устал от всего и всех. Он не психопат в классическом смысле — он просто, как робот, спланировал свою войну против общества. В отличие от хаотичного героя «Таксиста», Билл холоден и рационален в своём безумии.Фильм не оправдывает, а просто показывает механизм превращения «тихого парня» в массового убийцу, уставшего от унижений и несправедливости мира  

Бойцовский клуб (1999)

Рассказчик живет в мире потребления и ненавидит свою серую жизнь. В какой-то момент он встречает Тайлера Дёрдена, который становится его темной стороной. Классический пример диссоциативного расстройства личности (DID), когда одно «Я» не помнит, что делает другое. Это фильм не о драках, а о том, что происходит, когда человек полностью теряет контроль над своей личностью и попытке её пересобрать через хаос и боль.

Джокер 2019

Артур Флек — неудачник, которого общество выкинуло на обочину. У него сложный букет симптомов: приступы неконтролируемого смеха (псевдобульбарный синдром), глубокая депрессия и последствия жестокого обращения в детстве. Специалисты из Кембриджа полагают, что он соответствует критериям нарциссического расстройства личности с отдельными психопатическими чертами. Фильм показывает, как равнодушие и жестокость мира шаг за шагом превращают безобидного человека в монстра.

Драйв 2011

Водитель — каскадер и гонщик, который почти не говорит. Он живет по своим правилам, и когда кто-то лезет в его жизнь, он становится безжалостным. Этот персонаж — про контроль. Внешне он абсолютно спокоен, но внутри — кипящий вулкан. Психиатры отмечают у героя ярко выраженные психопатические черты нарциссического круга, прекрасную способность к планированию и полное отсутствие эмпатии к тем, кого он считает врагами

Стрингер 2014

Лу Блум — безработный вор, который начинает снимать на камеру сцены преступлений и продавать их на ТВ. Он — чистый, стопроцентный психопат без капли эмпатии. Он манипулирует, лжет и использует всех, кто попадается на пути, чтобы достичь своей цели. Фильм — портрет человека, для которого не существует морали, есть только цель и средства.

Хэшэр 2010

Мрачная и странная драма о молодом человеке, который врывается в жизнь скорбящей семьи. С одной стороны, он токсичный манипулятор и «моральный урод», с другой — катализатор, который вытягивает из людей их настоящие эмоции. Фильм вызывает противоречивые чувства: главного героя сложно назвать злодеем, но и героем — тоже.

Отдельно стоит франшиза. Она показывает гипертрофированную версию нашего мира, где раз в году можно выпустить наружу всю свою жестокость и агрессию, выплеснуть наружу весь накопившийся гнев. Это художественное исследование того, куда может завести человека якобы «чистая» идея дать выход злости. Для меня эти фильмы — про ту самую ярость, которую мы все иногда чувствуем, и про черту, за которой она перестает быть фантазией.

Американский Психопат (2000)

Патрик Бейтман — успешный инвестор, красавчик, который по ночам убивает людей. Но самое страшное — он не уверен, происходило ли это на самом деле. Это сатира на мир, где важны только визитки и рестораны, а людей не видно. Врачи относят Бейтмана к диссоциальному (асоциальному) расстройству личности с выраженными нарциссическими чертами, который совершенно не способен испытывать эмпатию или чувство вины.

“Слабак” (2019)

Ронни — невротик, он живёт с больной матерью, нигде не работает, его не берут в армию из-за нестабильной психики. Каждый день Ронни уходит в себя, смотрит порно и «уходит» в интернет, где постепенно пропитывается ненавистью к женщинам и всем, кто на него не похож.

Фильм сырой, грязный, снят без прикрас. Это не ура-патриотичное кино, а именно психологическая драма о том, как изгоем становятся машиной для убийства.

Главный герой как «клинический случай»: Ронни — это классический пример инцела (недотрах, страдающий от вынужденного безбрачия). У него посттравматическое расстройство из-за потери отца, и он патологически социально неловок. Кроме того, он попал в информационную петлю, где ему снова и снова транслируют: ты — жертва, виноваты женщины и приезжие. Единственное место, где он что-то значит — это его влог, где копятся зрители, разделяющие его бред.

Что выносишь после просмотра: Это не попытка вызвать жалость к герою. Фильм наоборот пугает тем, что происходящее с Ронни — реальная клиническая картина человека, сожранного собственной ничтожностью и ненавистью. Он буквально, как бомба, пропитывается ядом интернета. И когда происходит коллапс, когда его хрупкий мир разрушается, он надевает камуфляж, берёт пистолет и идёт сеять смерть. Это максимально наглядно и бескомпромиссно.

Что их объединяет?

Почти все эти фильмы — про одиночество, про недоверие к миру и про то, что внутри человека копится критическая масса ярости. И в какой-то момент она выплескивается. Они не для слабонервных. Но если ты чувствуешь, что мир тебя бесит, эти ленты помогут понять почему.

Иногда в моей голове зреет один вопрос... В чём подлинная сила? И вся королевская рать не сможет мне противостоять. 

Поставь + если понравилась подборка от меня.

В Средние века в Нидерландах существовало поверье: глупость, невежество или слепая доверчивость связаны с тем, что в голове у людей находятся лишние наросты или камни. Считалось, что если их извлечь, человек сразу поумнеет. Голландское выражение «иметь камень в голове» означало «быть глупым, безумным, с головой не на месте»

По средневековым улицам кочевали шарлатаны, которые выдавали себя за докторов и проводили подобные «операции». Они делали надрез на голове пациента, имитировали манипуляции, а затем показывали заранее спрятанный в руке «извлечённый камень» или окровавленное сухожилие животного. 

Сюжет об удалении «камня глупости» прослеживается в голландских гравюрах, живописи и литературе вплоть до XVII века. 

Сегодня мы поговорим о Босхе - извлечение камня гоупости, так сказать лечение оболдуя.

Иероним Босх – религиозный художник и твердый моралист, любивший бытовые сцены, был родом из талантливой плеяды живописцев. Хотя его картины часто считаются проповедями и поэтому их трудно переводить, Босх является, безусловно, талантливым мастером, который демонстрирует своими работами глубокое понимание человеческого характера. Используя потрясающие фантастические образы для изображения моральных и религиозных идей и историй, Босху удалось выделить себя среди своих современников. Да, есть некий пессимизм в творчестве Босха, но его работы воспринимаются легко и увлекательно благодаря юмористической нотке и едкой сатире. Особенно ярко это отражается в его работе «Извлечение камня глупости».
Заказчиком картины был Филипп Бургундский, известный как Бастард Бургундский, внебрачный сын Филиппа Прекрасного, основателя Ордена Золотого Руна. Именно Филипп Бургундский заказал у Босха работу, напоминающую гербы Ордена, членом которого он был. Картина представляет собой фольклорный сюжет. На первый взгляд, это обычная и действительно опасная операция, которую хирург проводит почему-то на свежем воздухе, водрузив себе на голову странную воронку.

Каллиграфическая надпись вверху и внизу гласит: «Мастер, удали камень. Меня зовут Лубберт Дас». Лубберт — имя нарицательное, которое используется в качестве прозвища для ленивого и глупого человека. Метафора создана из слова барсук (дас) – ночное существо, которое считают ленивым.

Крайний слева – хирург и он же шарлатан. Вместо сумки на поясе у него серо-коричневый кувшин из керамогранита, так часто изображаемый Босхом. Хирург стоит над несчастным пациентом и проводит свои лживые манипуляции. То, что он извлекает из головы пациента, - это не камень, а тюльпан, подобный тому, что стоит на столе (видимо, он остался после предыдущей операции). Пациента художник изобразил в виде толстого пожилого крестьянина, привязанного к стулу, да еще и без обуви.
В темном одеянии – помощник и он же монах. Он то ли отпускает грехи, то ли отвлекает внимание оперируемого. Кувшин в его руках вероятно с вином. И оно здесь неспроста. Вино необходимо, чтобы забыть о боли. И также оно может указывать на пьянство самого монаха. Таким образом, картина имеет антиклерикальный замысел, где монах с монашкой убедили несчастного на бесполезную операцию у шарлатана. Они в сговоре против несчастного. За столом – старуха-монахиня с книгой на голове. Кошелек у женщины указывает на её материальный интерес в афере.

Берегите себя! Осталось еще столько же лета, не просрпите его!

Картинки добавляются только по одной… непорядочек

Это произошло на следующий год после моей первой попытки самоубийства. Тогда я училась в 4 классе.

Я уже рассказывала, что мама постоянно на меня кричала, обзывала, бывало, что и била меня. Честно говоря, я её боялась. Сейчас она совершенно другой человек, считает, что детей бить нельзя, и кричать на них не следует. А "надо с детьми разговаривать и всё им объяснять". О том, как она воспитывала меня, совершенно не помнит. "Ну один разок-то всего и отшлёпала тебя. А ты и запомнила. Какая же ты злопамятная!" И вы знаете, я пришла к выводу, что она действительно не помнит всего этого. Такова психология людей - они забывают те действия, за которые им стыдно, или о которых неудобно вспоминать. Сейчас моя мама совершенно другой человек - спокойный, уравновешенный, сентиментальный. Но не в то время...

С начальных классов школы и до восьмого класса я дружила с одноклассницей Ириной. После уроков мы забирали её брата (он был младше нас на два года) и шли к ней домой. За давностью лет не помню, заносила я портфель домой или нет, но это и не важно. Ирина жила в частном доме в двух с половиной километрах от нашей школы (или через две остановки автобуса). Но на автобусе мы не ездили. Не было денег. Мне деньги тогда не полагались, а в семье Ирины денег не хватало. Её отец погиб, когда Ирина ещё в садик ходила, оставив жену с двумя детьми и недостроенный дом.

Мама Ирины работала воспитательницей в детском саду. К Ирине в гости я ходила не каждый день, но частенько и всегда, когда мама её была на работе. Возвращалась она обычно часам к восьми вечера. И я понимала, что пора домой, чтобы до девяти вернуться. Тогда мама ругаться не будет.

У Ирины мне нравилось. Я ей помогала с заданиями, которые оставляла ей её мама: истопить печь, подмести пол, почистить картошку. Именно Ирина научила меня стругать лучину, растапливать печь с одной спички и чистить картофель так, чтобы кожура была тонкий и завивалась спиралькой. Высший шик было почистить картошку так, чтобы очисток ни разу не прервался. . Мне очень нравилось там бывать, наверное, потому, что чувствовала себя нужной и взрослой. Ведь я научилась делать то, что большинство моих знакомых девочек не умело делать. А ещё там вкусно пахло печкой, как у бабушки. Впрочем, я отвлеклась. Продолжу историю побега.

В тот раз мама Ирины задержалась. Какого-то ребёнка забрали очень поздно родители, и маме Ирины пришлось их ждать. Домой она вернулась в девять вечера:

- Лада! Ты почему ещё здесь? Десятый час уже.

Я пулей вылетела из дома. Всю дорогу думала, что мама опять будет орать и бить меня. Чем ближе к дому подходила, тем медленнее были мои шаги. Мне что-то так стало тоскливо и страшно, что я решила уйти из дома прямо сейчас, а ночь переночевать где-нибудь в другом месте. Например в подвале соседнего дома.

Через подвальное окно я попала внутрь дома. Для начала поплакала, жалея себя. Потом улеглась на трубы на какие-то тряпки и стала думать о том, как завтра, когда мама пойдёт на работу, я приду домой, соберу вещи и уйду далеко-далеко. Куда именно пока не решила, зато стала думать, что именно с собой надо взять. С этими мыслями и заснула.

Проснулась рано утром. Сколько было времени не знала. Решила перебежать в свой подвал. Почему так поступила, что мной двигало - не знаю. Только я пролезла в подвальное окошко своего дома как услышала голос бабушки:

- Лада. Вылезай. Пойдём домой.

- Не вылезу, - ответила я.

- Ну почему? Пойдём домой. Мы же тебя потеряли. Мама беспокоится.

- Не выйду. Она меня бить будет. Она всё время меня бьёт, - и я заревела.

- Она не будет больше тебя бить. Я поговорю с ней, - ответила бабушка. Я ей поверила и вылезла.

И ведь действительно, мама несколько лет на меня руку не поднимала. Только орала и оскорбляла. А потом сорвалась, и всё началось снова - к оскорблениям и ору присоединились побои. Последний раз она подняла на меня руку, когда мне было уже двадцать лет. Тогда я впервые сдала сдачу, и на этом попытки меня побить прекратились. А тогда, когда меня выманили из подвала, мама даже ругаться не стала. И в школу я не пошла.

Позднее я узнала, что вечером после девяти мама обошла моих подружек в моих поисках. Естественно, меня там не нашла. Затем позвонила отцу в город, в котором он жил с другой семьёй. Он приехал, заехал к бабушке, но меня и там не было. Забрал бабушку и приехал к нам. Потом позвонили в милицию. После полуночи стали прочёсывать местность. Что интересно, я не помню, чтобы мне пришлось общаться с милицией. Почему-то никто не поинтересовался у ребёнка, отчего он сбежал из дома.

Городок у нас тогда был маленький, все друг друга знали, и тайн не было. Уже на следующий день в школе было известно о моём поступке. И к другим обидным прозвищами добавилось ещё одно - "подвальная".

***

По прошествии многих лет, когда у меня было двое несовершеннолетних детей, а муж ушел к более молодой и свободной женщине, я была вынуждена много работать. Муж платил мизерные алименты и то не регулярно. Работала я тогда на скорой на полторы ставки и еще подрабатывала в оптике на ставку. Моя мама заявила:

- Тебя надо лишить родительских прав!

- Это ещё почему? - возмутилась я. - Я не алкашка, не наркоманка. Детей ращу, деньги как могу, так и зарабатываю. В чём дело? За что прав то лишать?

- А ты плохая мать - слишком много работаешь. Дети тебя не видят.

И так мне стало обидно. Бьюсь как рыба об лёд, стараюсь как могу, а меня прав родительских лишить надо и плохой матерью называют. Но я не нашлась, что ответить, кроме как:

- Зато мои дети, в отличии от твоих, из дома не сбегают и не боятся меня. Они, между прочим, очень рады меня видеть.

На этом разговор прекратился. Мама на меня обиделась и ушла домой, надувшись.

К чему все это? Да ни к чему. Просто не орите на своих детей и не поднимайте на них руку, ведь они такие маленькие, хрупкие и беззащитные. А детские обиды очень долго не забываются, и очень сильно влияют на дальнейшее развитие человека как личности. Берегите их и любите больше чем себя.

В гостинице жили девяносто семь нью-йоркцев, агентов по рекламе, и они так загрузили междугородный телефон, что молодой женщине из 507-го номера пришлось ждать полдня, почти до половины третьего, пока ее соединили. Но она не теряла времени зря.

Она прочла статейку в женском журнальчике — карманный формат! — под заглавием «Секс — либо радость, либо — ад!». Она вывела пятнышко с юбки от бежевого костюма.

Она переставила пуговку на готовой блузке. Она выщипнула два волосика, выросшие на родинке. И когда телефонистка наконец позвонила, она, сидя на диванчике у окна, уже кончала покрывать лаком ногти на левой руке.

Но она была не из тех, кто бросает дело из-за какого-то телефонного звонка. По ее виду можно было подумать, что телефон так и звонил без перерыва с того дня, как она стала взрослой.

Телефон звонил, а она наносила маленькой кисточкой лак на ноготь мизинца, тщательно обводя лунку. Потом завинтила крышку на бутылочке с лаком и, встав, помахала в воздухе левой, еще не просохшей рукой.

Другой, уже просохшей, она взяла переполненную пепельницу с диванчика и перешла с ней к ночному столику — телефон стоял там. Сев на край широкой, уже оправленной кровати, она, после пятого или шестого сигнала, подняла телефонную трубку.

— Алло, — сказала она, держа поодаль растопыренные пальчики левой руки и стараясь не касаться ими белого шелкового халатика. На ней больше ничего, кроме туфель, не было — кольца лежали в ванной.

— Даю Нью-Йорк, миссис Гласс, — сказала телефонистка.

— Хорошо, спасибо, — сказала молодая женщина и поставила пепельницу на ночной столик.

Послышался женский голос:
— Мюриель? Это ты? Молодая особа отвела трубку от уха:
— Да, мама. Здравствуй, как вы все поживаете?

— Безумно за тебя волнуюсь. Почему не звонила? Как ты, Мюриель?
— Я тебе пробовала звонить и вчера, и позавчера вечером. Но телефон тут…
— Ну, как ты, Мюриель?

Мюриель еще немного отодвинула трубку от уха:
— Чудесно. Только жара ужасающая. Такой жары во Флориде не было уже…

— Почему ты не звонила? Я волновалась, как…
— Мамочка, милая, не кричи на меня, я великолепно тебя слышу. Я пыталась дозвониться два раза. И сразу после…

— Я уже говорила папе вчера, что ты, наверно, будешь вечером звонить. Нет, он все равно… Скажи, как ты, Мюриель? Только правду!
— Да все чудесно. Перестань спрашивать одно и то же…
— Когда вы приехали?
— Не помню. В среду утром, что ли.

— Кто вел машину?
— Он сам, — ответила дочь.
— Только не ахай. Он правил осторожно. Я просто удивилась.
— Он сам правил? Но, Мюриель, ты мне дала честное слово…
— Мама, я же тебе сказала, — перебила дочь, — он правил очень осторожно. Кстати, не больше пятидесяти в час, ни разу…
— А он не фокусничал — ну, помнишь, как тогда, с деревьями?

— Мамочка, я же тебе говорю — он правил очень осторожно. Перестань, пожалуйста. Я его просила держаться посреди дороги, и он послушался, он меня понял. Он даже старался не смотреть на деревья, видно было, как он старается. Кстати, папа уже отдал ту машину в ремонт?

— Нет еще. Запросили четыреста долларов за одну только…
— Но, мамочка, Симор обещал папе, что он сам заплатит. Не понимаю, чего ты…
— Посмотрим, посмотрим. А как он себя вел в машине и вообще?
— Хорошо! — сказала дочь.

— Он тебя не называл этой ужасной кличкой?..
— Нет. Он меня зовет по-новому.
— Как?
— Да не все ли равно, мама!

— Мюриель, мне необходимо знать. Папа говорил…
— Ну ладно, ладно! Он меня называет «Святой бродяжкой выпуска 1948 года», — сказала дочка и засмеялась.
— Ничего тут нет смешного, Мюриель. Абсолютно не смешно. Это ужасно. Нет, это просто очень грустно. Когда подумаешь, как мы…

— Мама, — прервала ее дочь, — погоди, послушай. Помнишь ту книжку, он ее прислал мне из Германии? Помнишь, какие-то немецкие стихи? Куда я ее девала? Ломаю голову и не могу…

— Она у тебя.
— Ты уверена?
— Конечно. То есть она у меня. У Фредди в комнате. Ты ее тут оставила, а места в шкафу… В чем дело? Она ему нужна?
— Нет. Но он про нее спрашивал по дороге сюда. Все допытывался — читала я ее или нет.
— Но книга немецкая!

— Да, мамочка. А ему все равно, — сказала дочь и закинула ногу на ногу.
— Он говорит, что стихи написал единственный великий поэт нашего века. Он сказал: надо было мне хотя бы достать перевод. Или выучить немецкий — вот, пожалуйста!

— Ужас. Ужас! Нет, это так грустно… Папа вчера говорил…
— Одну секунду, мамочка! — сказала дочь. Она пошла к окну — взять сигареты с диванчика, закурила и снова села на кровать.
— Мама? — сказала она, выпуская дым.
— Мюриель, выслушай меня внимательно.
— Слушаю.
— Папа говорил с доктором Сиветским…
— Ну? — сказала дочь.

— Он все ему рассказал. По крайней мере, так он мне говорит, но ты знаешь папу. И про деревья. И про историю с окошком. И про то, что он сказал бабушке, когда она обсуждала, как ее надо будет хоронить, и что он сделал с этими чудными цветными открыточками, помнишь, Бермудские острова, словом, про все.

— Ну? — сказала дочь.

— Ну и вот. Во-первых, он сказал — сущее преступление, что военные врачи выпустили его из госпиталя, честное слово! Он определенно сказал папе, что не исключено, никак не исключено, что Симор совершенно может потерять способность владеть собой. Честное благородное слово.

— А здесь в гостинице есть психиатр, — сказала дочь. — Кто? Как фамилия?
— Не помню. Ризер, что ли. Говорят, очень хороший врач.
— Ни разу не слыхала!
— Это еще не значит, что он плохой.

— Не дерзи мне, Мюриель, пожалуйста! Мы ужасно за тебя волнуемся. Папа даже хотел дать тебе вчера телеграмму, чтобы ты вернулась домой, и потом…
— Нет, мамочка, домой я пока не вернусь, успокойся!
— Мюриель, честное слово, доктор Сиветский сказала, что Симор может окончательно потерять…

— Мама, мы только что приехали. За столько лет я в первый раз по-настоящему отдыхаю, не стану же я хватать вещички и лететь домой. Да я и не могла бы сейчас ехать. Я так обгорела на солнце, что еле хожу.

— Ты обожглась? И сильно? Отчего же ты не мазалась «Бронзовым кремом» — я тебе положила в чемодан? Он в самом…
— Мазалась, мазалась. И все равно сожглась.
— Вот ужас! Где ты обожглась?
— Вся, мамочка, вся, с ног до головы.
— Вот ужас!

— Ничего, выживу.
— Скажи, а ты говорила с этим психиатром?
— Да, немножко.
— Что он сказал? И где в это время был Симор? — В Морской гостиной, играл на рояле. С самого приезда он оба вечера играл на рояле.
— Что же сказал врач?

— Ничего особенного. Он сам заговорил со мной. Я сидела рядом с ним — мы играли в «бинго», и он меня спросил — это ваш муж играет на рояле в той комнате? Я сказала да, и он спросил — не болел ли Симор недавно? И я сказала…

— А почему он вдруг спросил?

— Не знаю, мам. Наверно, потому, что Симор такой бледный, худой. В общем после «бинго» он и его жена пригласили меня что-нибудь выпить. Я согласилась. Жена у него чудовище. Помнишь то жуткое вечернее платье, мы его видели в витрине у Бонуита? Ты еще сказала, что для такого платья нужна тоненькая-претоненькая…

— То, зеленое?
— Вот она и была в нем! А бедра у нее! Она все ко мне приставала — не родня ли Симор той Сюзанне Гласс, у которой мастерская на Мэдисон-авеню — шляпы!
— А он то что говорил? Этот доктор?
— Да так, ничего особенного. И вообще мы сидели в баре, шум ужасный.
— Да, но все-таки ты ему сказала, что он хотел сделать с бабушкиным креслом?

— Нет, мамочка, никаких подробностей я ему не рассказывала. Но может быть, удастся с ним еще поговорить. Он целыми днями сидит в баре.
— А он не говорил, что может так случиться — ну в общем, что у Симора появятся какие-нибудь странности? Что это для тебя опасно?
— Да нет, — сказала дочь.
— Видишь ли, мам, для этого ему нужно собрать всякие данные. Про детство и всякое такое. Я же сказала — мы почти не разговаривали: в баре стоял ужасный шум.

— Ну что ж… А как твое синее пальтишко?
— Ничего. Прокладку из-под плеч пришлось вынуть.
— А как там вообще одеваются?
— Ужасающе. Ни на что не похоже. Всюду блестки — бог знает что такое.
— Номер у вас хороший?

— Ничего. Вполне терпимо. Тот номер, где мы жили до войны, нам не достался, — сказала дочь.
— Публика в этом году жуткая. Ты бы посмотрела, с кем мы сидим рядом в столовой. Прямо тут же, за соседним столиком. Вид такой, будто они приехали на грузовике.

— Сейчас везде так. Юбочку носишь?
— Она слишком длинная. Я же тебе говорила.
— Мюриель, ответь мне в последний раз — как ты? Все в порядке?
— Да, мамочка, да! — сказала дочка.
— В сотый раз — да!
— И тебе не хочется домой?
— Нет, мамочка, нет!

— Папа вчера сказал, что он готов дать тебе денег, чтобы ты уехала куда-нибудь одна и все хорошенько обдумала. Ты могла бы совершить чудесное путешествие на пароходе. Мы оба думаем, что тебе…

— Нет, спасибо, — сказала дочь и села прямо.
— Мама, этот разговор влетит в…
— Только подумать, как ты ждала этого мальчишку всю войну, то есть только подумать, как все эти глупые молодые жены..
— Мамочка, давай прекратим разговор. Симор вот-вот придет.
— А где он?
— На пляже.

— На пляже? Один? Он себя прилично ведет на пляже?
— Слушай, мама, ты говоришь про него, словно он буйно помешанный.
— Ничего подобного, Мюриель, что ты!
— Во всяком случае, голос у тебя такой. А он лежит на песке, и все. Даже халат не снимает.
— Не снимает халат? Почему?
— Не знаю. Наверно, потому, что он такой бледный.

— Боже мой! Но ведь ему необходимо солнце! Ты не можешь его заставить?
— Ты же знаешь Симора, — сказала дочь и снова скрестила ножки.
— Он говорит — не хочу, чтобы всякие дураки глазели на мою татуировку.
— Но у него же нет никакой татуировки! Или он в армии себе что-нибудь наколол?
— Нет, мамочка, нет, миленькая, — сказала дочь и встала.
— Знаешь что, давай я тебе позвоню завтра.
— Мюриель! Выслушай меня! Только внимательно!

— Слушаю, мамочка! — она переступила с ноги на ногу.
— В ту же секунду, как только он скажет или сделает что-нибудь странное, — ну, ты меня понимаешь, немедленно звони! Слышишь?
— Мама, но я не боюсь Симора!
— Мюриель, дай мне слово!
— Хорошо. Даю. До свидания, мамочка! Поцелуй папу, — И она повесила трубку.

— Посмотри, где Сими Гласс, — сказала Сибилла Карпентер, жившая в гостинице со своей мамой.
— Ты видела, где он?

— Кисонька, перестань, ты маму замучила. Стой смирно, слышишь?

Миссис Карпентер растирала маслом от загара плечики Сибиллы, спинку и худенькие, похожие на крылышки лопатки. Сибилла, кое-как удерживаясь на огромном, туго надутом мячике, сидела лицом к океану. На ней был желтенький, как канарейка, купальник — трусики и лифчик, хотя в ближайшие девять-десять лет она еще прекрасно могла обойтись и без лифчика.

— Обыкновенный шелковый платочек, но это заметно только вблизи, — объясняла женщина, сидевшая в кресле рядом с миссис Карпентер.
— Интересно, как это она умудрилась так его завязать. Прелесть что такое.

— Да, наверно, мило, — сказала миссис Карпентер.
— Сибилла, кисонька, сиди смирно.
— А где мой Семиглаз? — спросила Сибилла.

— Ну вот, — сказала она.
Она завинтила крышку на бутылочке с маслом.
— Беги теперь, киска, играй. Мамочка пойдет в отель и выпьет мартини с миссис Хаббель. А оливку принесет тебе.

Выбравшись на волю, Сибилла стремглав добежала до пляжа, потом свернула к Рыбачьему павильону. По дороге она остановилась, брыкнула ножкой мокрый, развалившийся дворец из песка и скоро очутилась далеко от курортного пляжа.

Она прошла с четверть мили и вдруг понеслась бегом, прямо к дюнам на берегу. Она добежала до места, где на спине лежал молодой человек.

— Пойдешь купаться, Сими Гласс? — спросила она.

Юноша вздрогнул, схватился рукой за отвороты купального халата. Потом перевернулся на живот, и скрученное колбасой полотенце упало с его глаз. Он прищурился на Сибиллу.

— А, привет, Сибилла!
— Пойдешь купаться?
— Только тебя и ждал, — сказал тот.
— Какие новости?
— Чего? — спросила Сибилла. — Новости какие? Что в программе?
— Мой папа завтра прилетит на ариплане! — сказала Сибилла, подкидывая ножкой песок.

— Только не мне в глаза, крошка! — сказал юноша, придерживая Сибиллину ножку.
— Да, пора бы твоему папе приехать. Я его с часу на час жду. Да, с часу на час.
— А где та тетя? — спросила Сибилла.

— Та тетя? — Юноша стряхнул песок с негустых волос.
— Трудно сказать, Сибиллочка. Она может быть в тысяче мест. Скажем, у парикмахера. Красится в рыжий цвет. Или у себя в комнате — шьет куклы для бедных деток.
Он все еще лежал ничком и теперь, сжав кулаки, поставил один кулак на другой и оперся на него подбородком.
— Ты лучше спроси меня что-нибудь попроще, Сибилла, — сказал он.
— До чего у тебя костюмчик красивый, прелесть. Больше всего на свете люблю синие купальнички.

Сибилла посмотрела на него, потом — на свой выпяченный животик.
— А он желтый, — сказала она, — он ведь желтый.

— Правда? Ну-ка подойди!
— Сибилла сделал шажок вперед.
— Ты совершенно права. Дурак я, дурак!
— Пойдешь купаться? — спросила Сибилла.
— Надо обдумать. Имей в виду, Сибилла, что я серьезно обдумываю это предложение.

— Сибилла ткнула ногой надувной матрас, который ее собеседник подложил под голову вместо подушки.
— Надуть надо, — сказала она.

— Ты права. Вот именно — надуть и даже сильнее, чем я намеревался до сих пор.
Он вынул кулаки и уперся подбородком в песок.
— Сибиллочка, — сказал он, — ты очень красивая. Приятно на тебя смотреть. Расскажи мне про себя.
Он протянул руки и обхватил Сибиллу за щиколотки.
— Я козерог, — сказал он.— А ты кто?

— Шэрон Липшюц говорила — ты ее посадил к себе на рояльную табуретку, — сказала Сибилла.
— Неужели Шэрон Липшац так сказала? Сибилла энергично закивала.

Он выпустил ее ножки, скрестил руки и прижался щекой к правому локтю.
— Ничего не поделаешь, — сказал он, — сама знаешь, как этот бывает, Сибиллочка. Сижу, играю. Тебя нигде нет. А Шэрон Липшац подходит и забирается на табуретку рядом со мной. Что же — столкнуть ее, что ли?

— Столкнуть.
— Ну, нет. Нет! Я на это не способен. Но знаешь, что я сделал, угадай!
— Что?
— Я притворился, что это ты.

Сибилла сразу нагнулась и начала копать песок.
— Пойдем купаться! — сказала она.

— Так и быть, — сказал ее собеседник.
— Кажется, на это я способен.
— В другой раз ты ее столкни! — сказала Сибилла.
— Кого это?
— Шэрон Липшац!

— Ах, Шэрон Липшюц! Как это ты все время про нее вспоминаешь? Мечты и сны…
Он вдруг вскочил на ноги, взглянул на океан.
— Слушай, Сибилла, знаешь, что мы сейчас сделаем. Попробуем поймать рыбку-бананку.

— Кого?

— Рыбку-бананку, — сказал он и развязал полы халата. Он снял халат. Плечи у него были белые, узкие, плавки — ярко-синие. Он сложил халат сначала пополам, в длину, потом свернул втрое.

Развернув полотенце, которым перед тем закрывал себе глаза, он разостлал его на песке и положил на него свернутый халат. Нагнувшись, он поднял надувной матрасик и засунул его подмышку. Свободной левой рукой он взял Сибиллу за руку.

Они пошли к океану.
— Ты-то уж наверняка не раз видела рыбок-бананок? — спросил он.

Сибилла покачала головой.

— Не может быть! Да где же ты живешь?
— Не знаю! — сказала Сибилла.
— Как это не знаешь? Не может быть! Шэрон Липшац и то знает, где она живет, а ей тоже всего три с половиной!

Сибилла остановилась и выдернула руку. Потом подняла ничем не приметную ракушку и стала рассматривать с подчеркнутым интересом. Потом бросила ее.
— Уирли Вуд, Коннетикут, — сказала она и пошла дальше, выпятив животик.

— Уирли Вуд, Коннетикут, — повторил ее спутник.
— А это случайно не около Уирли Вуд, штат Коннектикут?

Сибилла посмотрела на него.
— Я там живу! — сказала она нетерпеливо.
— Я живу, Уирли Вуд, Коннетикут.
Она пробежала несколько шажков, подхватила левую ступню левой же рукой и запрыгала на одной ножке.

— Ты даже не представляешь, насколько теперь все стало ясно, — сказал ее спутник.

Сибилла выпустила ступню.
— Ты читал «Негритенок Самбо»? — спросила она.

— Как странно, что ты меня об этом спросила, — сказал ее спутник.
— Понимаешь, только вчера вечером я его дочитал.
Он нагнулся, взял ручонку Сибиллы.
— Тебе понравилось? — спросил он.

— А тигры бегали вокруг дерева?
— Да-а, я даже подумал: когда же они остановятся? В жизни не видел столько тигров.
— Их всего шесть, — сказала Сибилла.
— Всего? — переспросил он.
— По-твоему, это мало?
— Ты любишь воск? — спросила Сибилла.
— Что? — переспросил он.
— Ну, воск.
— Очень люблю. А ты?

Сибилла кивнула.
— Ты любишь оливки? — спросила она.
— Оливки? Ну, еще бы! Оливки с воском. Я без них ни шагу!
— Ты любишь Шэрон Липшац? — спросила девочка.

— Да. Да, конечно, — сказал ее спутник.
— И особенно я ее люблю за то, что она никогда не обижает маленьких собачек у нас в холле, в гостинице. Например, карликового бульдожку той дамы, из Канады. Ты, может быть, не поверишь, но есть такие девочки, которые любят тыкать этого бульдожку палками. А вот Шэрон — никогда. Никого она не обижает, не дразнит. За это я ее люблю.

Сибилла помолчала.
— А я люблю жевать свечки, — сказала она наконец.

— Это все любят, — сказал ее спутник, пробуя воду ногой.
— Ух, холодная!
Он опустил надувной матрасик на воду.
— Нет, погоди, Сибилла. Давай пройдем подальше.

Они пошли вброд, пока вода не дошла Сибилле до пояса. Тогда юноша поднял ее на руки и положил на матрас.

— А ты никогда не носишь купальной шапочки, не закрываешь головку? — спросил он.
— Не отпускай меня! — приказала девочка. — Держи крепче!
— Простите, мисс Карпентер. Я свое дело знаю, — сказал ее спутник.
— А ты лучше смотри в воду, карауль рыбку-бананку. Сегодня отлично ловится рыбка-бананка.
— А я их не увижу, — сказала девочка.

— Вполне понятно. Это очень странные рыбки. Очень странные.
Он толкал матрасик вперед. Вода еще не дошла ему до груди.
— И жизнь у них грустная, — сказал он.
— Знаешь, что они делают, Сибилла?

Девочка покачала головой.

— Понимаешь, они заплывают в пещеру, а там — куча бананов. Посмотреть на них, когда они туда заплывают, — рыбы как рыбы. Но там они ведут себя просто по-свински. Одна такая рыбка-бананка заплыла в банановую пещеру и съела там семьдесят восемь бананов.
Он подтолкнул матрас с пассажиркой еще ближе к горизонту.
— И конечно, они от этого так раздуваются, что им никак не выплыть из пещеры. В двери не пролезают.

— Дальше не надо, — сказала Сибилла.
— А после что?
— Когда после? О чем ты?
— О рыбках-бананках.
— Ах, ты хочешь сказать — после того как они так наедаются бананов, что не могут выбраться из банановой пещеры?
— Да, сказала девочка.

— Грустно мне об этом говорить, Сибилла. Умирают они.
— Почему — спросила Сибилла.
— Заболевают банановой лихорадкой. Страшная болезнь.
— Смотри, волна идет, — сказала Сибилла с тревогой.

— Давай ее не замечать, — сказал он, — давай презирать ее. Мы с тобой гордецы.
Он взял в руки Сибиллины щиколотки и нажал вниз. Плотик подняло на гребень волны. Вода залила светлые волосы Сибиллы, но в ее визге слышался только восторг.

Когда плотик выпрямился, она отвела со лба прилипшую мокрую прядку и заявила:
— А я ее видела!

— Кого, радость моя?
— Рыбку-бананку.
— Не может быть! — сказал ее спутник.
— А у нее были во рту бананы?
— Да, — сказала Сибилла.
— Шесть.

Юноша вдруг схватил мокрую ножку Сибиллы — она свесила ее с матраса — и поцеловал пятку.

— Фу! — сказала она.
— Сама ты «фу!» Поехали назад! Хватит с тебя?
— Нет!
— Жаль, жаль! — сказал он и подтолкнул плотик к берегу, где Сибилла спрыгнула на песок. Он взял матрас подмышку и понес на берег.
— Еще увидимся! — крикнула Сибилла и без малейшего сожаления побежала к гостинице.

Молодой человек надел халат, плотнее запахнул отвороты и сунул полотенце в карман. Он поднял мокрый, скользкий, неудобный матрас и взял его под мышку. Потом пошел один по горячему, мягкому песку к гостинице.

В подвальном этаже — дирекция отеля просила купальщиков подниматься наверх только оттуда — какая-то женщина с намазанным цинковой мазью носом вошла в лифт вместе с молодым человеком.

— Я вижу, вы смотрите на мои ноги, — сказал он, когда лифт подымался.
— Простите, не расслышала, — сказала женщина.
— Я сказал: вижу, вы смотрите на мои ноги.

— Простите, но я смотрела на пол! — сказала женщина и отвернулась к дверцам лифта.

— Хотите смотреть мне на ноги, так и говорите, — сказал молодой человек.
— Зачем это вечное притворство, черт возьми?

— Выпустите меня, пожалуйста! — торопливо сказала женщина лифтерше.

Дверцы лифта открылись, и женщина вышла не оглядываясь.

— Ноги у меня совершенно нормальные, не вижу никакой причины, чтобы так на них глазеть, — сказал молодой человек.
— Пятый, пожалуйста, — и он вынул ключ от номера из кармана халата.

Выйдя на пятом этаже, он прошел по коридору и открыл своим ключом двери 507-го номера. Там пахло новыми кожаными чемоданами и средством для снятия лака.

Он посмотрел на молодую женщину — та спала на одной из кроватей. Он подошел к своему чемодану, открыл его и достал из-под груды рубашек и трусов трофейный пистолет 7,65 калибра.

Он достал обойму, посмотрел на нее, потом вложил обратно. Он взвел курок.

Потом подошел к пустой кровати, сел, посмотрел на молодую женщину, поднял пистолет и пустил себе пулю в правый висок.

___________________________

Дж. Д. Сэлинджер.
рассказ “Хороший день для рыбки-бананки”, опубликован в 1948 г.

- Алоэ!

- Каланхоэ!

- Ето котик Шуршик звонит, дратуйти.

- Дратуйти, Шуршик. Как ваши делы?

- У меня важни вопрос. Как живут на свете никчемни, у которых нету кошечков? И главное защем?! В чем ихний смысел существовани?

- Ето ощень-преощень хороший вопрос! Чичас я пороюсь в Кошичкиной циклапеди, никуда не уходити. (шуршит).

- Нашли?

- Неть.

- Нашли?

- Неть.

- Нашли??

- Неть.

- А щаз???

- Нашол. Ишь ты…вонано чоооооо! (чета бубнит себе под нос)

- А можыти вслух читать? А то мне не слышно.

- Прастити, я увлёкся. Вощим никчемни без кошичков назувается котфри. Што переводица как "цццц совсем сиротка". Смысла в жизни у них нету совсем никакова. Так чета бродят по свету, маются, места себе не находят. Не понятно, как они полущают из магазинов едулечку, ето же все для кошичков. Наверное, им все невкусни разрешают брать, типа гороха. Наедятся горохов, бродют по городу, газообразуются немнощкя и плащут слезками из глазов.

- Цццц, даже жалка немнощкя. (вытирает глазов платощком, сморкается)

- У вас такой чуйствительни душа.

- Дя, я ощень чуйствительни котик. Я вот што подумал в своей башке. Я хороши ответствени котики, можыт я могу укотовить одного котфри? Чтоб етот мир стал щутощку добрее и лучше. Мне ето не трюдно, а сиротощке хорошо будет.

- Вай, какая боброта! (всплескивает лапками, восхощени из глазов) Вы уже присмотрели кавота или вам каталог дать посмотреть?

- У вас еще и каталог котфри есть?

- Нету, ето я только что придумал. Делать нам больше нечева, штоб еще каталог из котфри собирать и показувать.

- А я бы полистал такое, но немнощка. Потовошто ето грюстни. Как так никчемни живет и никто ему по ночам тыгыдык не делоит, никто в лотощке не серет. Ццццц, печалька.

- Расказуйти, кого укотовить хотити. Мущинов, женщинов? Хотя, я лично ваще не вижу различиев.

- А я умею их разлищать. Если на женщинов со шкапа прыгнуть, то они арут. А если на мущинов прыгнуть, то они молча валяться на пол и валяются.

- Гениальни способ. Надо срощно внести ето в Кошичкину циклопеди.

- Вощим, я наверное решил укотовить женщинов. И чтоб с трёхкомнатной квартирой. И дачей.

- Женщинов? Хороший выбор, тока они жруть многа. У вас сильна нагрузка на голодильник может начаться. Вы ее укотовити, а она как начнет в свой рот все сувать!!!

- Не, женщинов больше кофи любят пить. Дажы не пить, а фотать его где не попадя. И дома ваще редко бывают, по выставкам любят шляться, по теятрам.

- Смотрити, штоб блох она вам не натащила.

- Не, не, женщинов воспитани, акурятни. Если што вычешу ее и проглистогоню. Я заботливи.

- Ладна. Тыкнити лапкой на любую богати женщинов, мы вам ее бантиком перевяжем и притащим. Вай, какая щастливая женшинов будет, ццццц! Перевернулся на ее улице камаз с карамельками наконец. Удалася жизня.

- Дя, надеюся она не станет совсем дохли от такова щасьтя.

- Поздравляем вас с укотовлени никчемни, котик Шуршик .

- Спасибов! Пака.

- Пака.

Зоя Арефьева

Как всегда во звуке маты. Но тут комментит нечего - просто наслаждайтесь, отдыхайте.

Ну в довесок просто прикольчик от обычного весёлого щенка…