С праздником, всех бывших, настоящих и будущих!
Может кто-то помнит продолжение? ;)
Крупнейший спутник Плутона — Харон — имеет средний диаметр около 1 212 километров. Для сравнения: средний диаметр самого Плутона составляет 2 376,6 километра. Снимок был получен 14 июля 2015 года космическим аппаратом NASA "Новые горизонты".
Масса Харона — примерно 12% от массы Плутона (Луна — всего 1,2% от массы Земли). Из-за столь большого отношения массы спутника к карликовой планете (≈0,12) центр масс системы Плутон-Харон находится вне Плутона. В случае с системой Земля-Луна центр масс расположен внутри нашей планеты, на глубине около 1 700 километров от поверхности, что типично для "классической" пары: основное тело и заметно более легкий спутник.
Плутон и Харон в эти рамки не вписываются, поэтому ученые спорят: Харон — просто спутник или же второй полноценный компонент двойной системы карликовых планет.
Случился у меня в семье спор. Мою дочку подруга позвала к родственникам в деревню. Деревня в горах, с горнолыжными курортами и горячими источниками. Я был не против, но супруга — категорически против. Дескать, как можно ребенка отпустить к чужим людям? Дочке 14 лет, и я считаю, что она достаточно взрослая. Я в ее годы спокойно ездил в другие города один.«Сейчас другие времена», — сказала мне супруга. И да, я с ней согласен. Я ездил в совсем другие времена. В 90-х было гораздо беспокойней. Я в 10 классе поехал к родственникам. На поезде было дорого, и у родителей был такой план: я еду на автобусе с «челноками» в Москву, на Черкизовский рынок. Там я должен найти автобус, который будет проходить мимо деревни, куда мне нужно. Мне было нужно договориться с водителем и пересесть.Назад я ехал уже на поезде с клетчатой сумкой, забитой мясом, медом и прочими гостинцами. И да, денег на обратную дорогу у меня не было. Я взял с собой кожаные женские сапоги и, приехав к родне, продал их с прибылью. Все это, на минуточку, было в те самые «лихие» 90-е. Телефонов не было, связи никакой — и родители спокойно отпустили меня в это путешествие. Я не могу себе представить, чтобы сейчас можно было даже подумать отправить ребенка таким способом.
Английская ферма Милфилд в октябре 1814 года была по-своему прекрасна.
Если приглядеться, то вдалеке можно увидеть седого ворчливого старика, который неумело орудует своими ржавыми тупыми граблями, а счастливая неугомонная детвора, купаясь в опавшей листве, то и дело подкидывает ему работенку.
Кто бы мог подумать, что на этой тихой и спокойной ферме произойдет убийство ни в чем не повинной женщины!
Недалеко от Кентиш-тауна, на ферме Милфилд проживала бездетная семейная пара: Джеймс Доббинс и его гражданская жена Элизабет Бьюкенен.
Рано овдовевшей женщине посчастливилось встретить на своем пути хорошего работящего мужчину в лице Джеймса, и теперь единственное, что держало ее на этом свете - это любовь к ее почтенному супругу и небольшой фермерский дом.
Они прожили вместе двадцать лет и были честными, трудолюбивыми людьми.
Джеймс работал токарем в Хэмпстедской водопроводной компании. Его жена вела хозяйство, присматривала за домом, а в дополнение к уходу за маленькой фермой она еще занималась стиркой.
В обеденный перерыв Джеймс пришел домой в двадцать минут второго, Элизабет как раз заканчивала приготовление своего фирменного горохового супа.
Накормив своего мужа, она вновь принялась стирать белье местных жителей.
В их селении Элизабет подрабатывала прачкой.
В тот день рабочая смена Доббинса удачно совпала с графиком его напарника (а по совместительству и друга) Уильяма Кларка, около 15 часов мужчины отправились на ферму Милфилд.
Джеймс пошел в свой старенький сарай, чтобы взять в нем какие-то инструменты для работы.
Уильяма замучила жажда и он пошел в дом, чтобы попросить у Элизабет стакан холодного сидра.
Он подошел к приоткрытой двери и краем уха услышал жалобные протяжные стоны. Не на шутку перепугавшись, молодой человек бросился обратно к сараю, чтобы позвать Джеймса.
Войдя в дом, Джеймс обнаружил открытые двери дальней комнаты и Элизабет, лежащую на полу возле медной печи. Рядом валялось и орудие преступления: согнутая железная кочерга.
Примечательно, что несмотря на тяжелые травмы, бедная женщина прожила еще около четверти часа, хотя и не произнесла ни слова.
В трехстах ярдах (примерно 275 метров) от фермы Милфилд находился дом, принадлежавший некоему мистеру Райнеру.
Трое крепких работяг усердно трудились на его участке, копая фундамент для межевой стены.
Когда они увидели, что по дороге идет какой-то подозрительный тип, несущий большой сверток, общительные рабочие тут же окликнули его.
Необычное поведение бродяги насторожило честных тружеников. Они предположили, что он приобрел имущество преступным путем. Работники решили его догнать и обнаружили, что бродяга внимательно изучает содержимое свертка, в котором виднелся кафтан из тонкой парчи и край кружевной батистовой сорочки.
Они спросили его: "Это точно ваши вещи, сэр?"
Взлохмаченный мужчина ответил, что купил сверток с одеждой у цыгана с ослом всего лишь за 9 шиллингов.
Не удовлетворившись этим рассказом, работяги схватили его, чтобы отвести к констеблю. По пути им встретился раздавленный горем Джеймс, который сообщил им об убийстве своей жены. Он уже собирался пройти мимо, как на глаза ему попался сверток со странно знакомыми вещами. Именно их его жена выстирала накануне и завернула, чтобы отдать владельцу.
Подозрительного мужчину потащили в Кентиш-таун. Чем ближе они подходили к дому, где жил местный констебль мистер Баш, тем больше нервничал бродяга.
Он воскликнул странным дрожащим голосом: "Ради Всемогущего Бога, господа, не причиняйте мне вреда или неприятностей, потому что я старший из одиннадцати детей!"
Рабочие не обратили внимания на это странное обращение, и констебль Баш взял подозреваемого под стражу.
Им оказался 27-летний Томас Шарп, уроженец Лейтона в Бедфордшире.
Осматривая украденное белье, констебль Баш с удивлением обнаружил одну из своих собственных рубашек, которую он недавно отослал прачке Элизабет Бьюкенен с фермы Милфилд.
Наведя справки, он обнаружил, что арестовал не просто вора, а убийцу.
Собрав свидетелей, констебль выяснил, что в день убийства человек по имени Абрахам Тайлер проходил мимо фермы Милфилд и увидел Шарпа, стоявшего в дверях и поедавшего большой кусок хлеба с маслом.
Его рассказ, а также показания Джеймса и Уильяма позволили констеблю Башу восстановить картину преступления: нищий бродяга Томас Шарп пробирался мимо фермы Милфилд, заметив грязного и потрепанного молодого человека, Элизабет Бьюкенен сжалилась над ним и дала тому немного хлеба с маслом.
Томас, увидев, что она одна и беззащитна, отплатил ей за доброту, убив бедную женщину и украв у нее белье, но был задержан бдительными рабочими.
Несмотря на то, что убийство произошло за пределами центра Лондона, оно вызвало большой интерес в газетах из-за гнусной жестокости преступления.
На дознании был вынесен вердикт об умышленном убийстве, Томас Шарп был предан суду в Олд-Бейли.
Свидетельские показания против него были неопровержимы, он был признан виновным и приговорен лордом Элленборо к смерти.
После того как судья произнес слова "и да помилует Господь твою душу", Шарп неожиданно ответил "И да пребудет с тобой проклятие Божье днем и ночью, как на этом свете, так и на том!".
Томас Шарп был казнен в Ньюгейте 31 октября 1814 года.
Лорд Элленборо пережил проклятие убийцы всего на четыре года, скончавшись в 1818 году в возрасте 68 лет.
P.S Эта статья была написана несколько лет назад. Сначала она жила на Дзене, потом ее растащили по разным уголкам интернета. Сейчас я по крупицам восстанавливаю архив. На создание таких материалов уходит много времени и сил. Если вам захочется поделиться этой статьей с друзьями или в своем блоге — лучшая поддержка для меня упомянуть, откуда она. Спасибо за понимание!
Мой канал в Телеграм: Пуаро отдыхает
Я работаю диспетчером службы 911 уже двенадцать лет, последние семь из которых – в ночную смену. После стольких лет кажется, что ты уже все слышал. Пьяницы, семейные ссоры, панические попытки подобрать слова после автомобильной аварии. Все это становится своего рода белым шумом, ритмом человеческого страдания, с которым ты учишься справляться, не позволяя ему влиять на тебя. Просто обязанность, работа. Это единственный способ сохранить рассудок.
Мой район – это раскинувшийся, сонный округ, который замирает после 10 вечера. В основном здесь живут домохозяйки и пенсионеры. Худшее, что обычно происходит в будние дни – это жалобы на шум или подростков, которые перебрали с алкоголем у костра. Для меня эта работа стала циклом кофеина, флуоресцентного света и низкого, постоянного гудения компьютерных серверов. Я выгорел. Глубоко, экзистенциально устал так, что сон не мог это исправить. Звонки были просто точками на экране, голосами, которые нужно было обработать и классифицировать. Я был живым коммутатором для худших дней других людей.
Первый звонок поступил во вторник, около трех месяцев назад. Было 2:47 утра. Самый мертвый час самой мертвой ночи. Линия загорелась на консоли, но не так, как обычно. Это был не звонок с мобильного телефона с GPS-сигналом и не звонок со стационарного телефона с зарегистрированным адресом, а необработанный сигнал, обозначенный как – незарегистрированный VOIP. Это не было чем-то неслыханным, но случалось редко. Я нажал на кнопку, чтобы ответить.
– 911, что у вас случилось?
Шумы. Густой, влажный звук, как будто слушаешь радио под водой. Он потрескивал и щелкал, и на его фоне я едва мог разобрать голос. Чей-то шепот.
– ...алло? Вы меня слышите?
Голос ребенка. Мальчика, как мне показалось. Возможно, семи или восьми лет. Он звучал так, как будто пытался говорить, не шевеля губами.
– Это 911, – повторил я, немного громче и четче. – Я вас едва слышу. Что у вас случилось?
Шумы усилились, почти заглушив его голос.
– ... он вернулся. Человек в маске вернулся.
Холодный и резкий озноб пробежал по спине. Профессиональный озноб, говорящий о том, что это реальность. Что это не шутка.
– Хорошо, сынок. Где ты? Скажи адрес.
– ...больно маме, – прошептал он, прерываемый рыданием. Помехи стали похожи на рой разъяренных насекомых. – Папа спит на полу... он не просыпается.
– Сынок, ты должен сказать мне, где ты находишься. Я не смогу послать помощь, если не узнаю, где ты.
Пальцы летали по клавиатуре, пытаясь найти след, но система выдавала ошибки. Никаких данных о местоположении. Никакой информации об абоненте. Ничего.
– Старый дом, – прошептал он, и голос его затих. – В конце дороги... пожалуйста...
После чего связь прервалась. Ни щелчка, ни повешения трубки. Просто все исчезло. В один момент была линия с помехами и ужасом, а в следующий лишь абсолютная тишина.
Даже без адреса упоминания – старый дом в конце дороги было достаточно. На западной окраине города есть длинная грунтовая дорога, которая теряется в лесу. А в конце ее стоит единственный дом. Большой заброшенный викторианский дом, который пустует с незапамятных времен. Это была местная легенда, место, где дети бросали друг другу вызов провести ночь.
Я отправил туда патрульную машину. Старший офицер, который служил в полиции еще до моего рождения, связался по радио примерно через пятнадцать минут. Его голос был ровным, с ноткой раздражения, которую обычно проявляют по отношению к новичкам и тем, кто тратит время зря.
– Диспетчер, это машина 12. Дом в безопасности. Признаков взлома нет. Дом забит досками словно бочка. Здесь никого нет. Судя по всему, уже лет пятьдесят.
– 10-4, машина 12, – ответил я, не выдав в голосе своего замешательства. – Вы уверены? Звонивший был ребенком. Он сказал, что на его семью напали.
По радио раздался вздох.
– Послушайте, на крыльце слой пыли толщиной в дюйм. Доски на окнах серые и сгнившие. Если там кто-то и есть, то это призрак. Мы закрываем вызов. Скажите тому, кто играет в эти игры, чтобы прекращал.
Я зарегистрировал вызов как “ложный” и постарался забыть о нем. Просто шутка. Возможно, изощренная, с использованием какого-то устройства для изменения голоса и поддельного VOIP-номера. Современные дети... Я был слишком уставшим, чтобы беспокоиться об этом.
Через неделю, в 2:47 ночи, зазвонила та же линия.
Тот же шум. Тот же испуганный, шепчущий голос.
– ... он в доме. Я слышу, как он ходит.
На этот раз я почувствовал, как в желудке образовался ледяной комок.
– Сынок, это тот же звонящий, что и на прошлой неделе?
Сквозь шум помех я едва расслышал слабый женский крик. Высокий, тонкий и искаженный, как будто звук воспроизводился задом наперед.
– Я посылаю помощь, – сказал я напряженным голосом. – Оставайся на линии. Ты можешь спрятаться?
– ...в шкафу, – прошептал он. – Он поднимается по лестнице. Я слышу его шаги...
Связь прервалась.
На этот раз я отправил две машины, сказав им, что это повторный вызов, возможна ситуация с заложниками. Мне не хотелось, чтобы они относились к этому легкомысленно. И они все сделали как надо. Окружили дом. Задействовали мегафон. Взломали входную дверь.
Результат был тот же. Пустой дом. Толстый слой пыли на всех поверхностях. Сгнившие половицы, отклеивающиеся обои, запах гниения и забытых вещей. Никаких следов. Никакого ребенка. Никакого человека в маске. Никаких признаков того, что в этом доме хоть кто-то жил в течение последних десятилетий.
На следующее утро начальник отвел меня в сторону. Он крупный, терпеливый человек с утомленным выражением лица, как у того, кто всё это видел уже дважды. Он сказал, чтобы я перестал думать об этом.
– Это сбой, – сказал босс, не глядя мне в глаза. – Какая-то перекрестная связь с другой юрисдикцией или повторяющееся электронное эхо. Не трать на это ресурсы округа. Если подобный звонок поступит снова, внеси его в журнал и займись чем-нибудь другим.
Но я не мог. Голос мальчика... он был слишком реальным. В нем слышался первобытный ужас. Такое невозможно подделать. Даже лучший актер в мире не сможет подделать голос ребенка, который думает, что его мать убивают в соседней комнате.
Звонки продолжали поступать. Каждый вторник, как по часам. В 2:47 утра. Каждый звонок был немного отличающимся фрагментом одной и той же ужасной головоломки.
– ...он сейчас бьет папу. Там... там так много крови...
– ...мама перестала кричать...
– ...он ищет меня. Я слышу, как он открывает двери...
Каждый раз я посылал машину. Каждый раз результат был одинаковым. Полицейские злились все больше. Я был “мальчиком, который кричал – волк”. Начальник вынес официальное предупреждение. Коллеги стали косо смотреть на меня, шептаться, когда я проходил мимо. Вероятно, они думали, что я схожу с ума. Может, так и было. У меня начались бессонницы. В выходные ночи я ложился и смотрел на часы, сердце колотилось, когда приближалось 2:47 утра. Тишина давила сильнее, чем звонки.
Я стал одержим. Днем, вместо того чтобы спать, я ходил в архив округа. Нужно было узнать, кому принадлежал этот дом. Документы пребывали в полном хаосе. Дом продавали и перепродавали, в разное время он принадлежал банкам и холдингам. Но я продолжал копаться в пыльных книгах и хрупких документах о праве собственности. Наконец я нашел то, что искал. Последнюю семью, которая действительно жила там. Документ от 1968 года. Милая, счастливая семья с мамой, папой и двумя детьми. Мальчиком и девочкой.
Но этого было недостаточно. И я начал проводить дни в подвале библиотеки, просматривая десятилетия местных газет на скрипучем, древнем микрофише. Затхлый, бумажный запах архивов постепенно заполнял все пространство моих легких. Я искал всё, что было связано с этим домом, с этой семьей. Неделями я ничего не находил. Только уведомления о налогах на недвижимость и списки отличников школы.
И наконец нашёл.
Статья из холодного осеннего утра 1975 года. Заголовок звучал мрачно: “Местная семья убита в результате предполагаемого ограбления.”
Кровь застыла в жилах. Я увеличил изображение, дрожащими руками настраивая фокус. Картинка была зернистой, черно-белой. На ней был тот самый дом. Те же крутые фронтоны, та же широкая веранда. Полицейские машины были беспорядочно припаркованы на заросшем газоне.
Сердце колотилось в груди, пока я читал статью. Муж, жена и их десятилетняя дочь были найдены мертвыми в своем доме. Причина смерти – многочисленные травмы. Статья была расплывчатой, в ней использовались такие выражения, как “травмы, нанесенные с применением грубой силы”. В полицейском отчете упоминался возможный злоумышленник, фигура, описанная только как высокий мужчина в какой-то бледной, безэмоциональной маске, которую сосед видел убегающей в лес.
Но последний абзац заставил затаить дыхание.
“Восьмилетний сын семьи, по-прежнему считается пропавшим без вести. Полиция нашла доказательства того, что он прятался в шкафу наверху во время нападения, но мальчик не был найден. Ведутся поиски по всему штату. Власти не исключают возможность того, что он был похищен нападавшим.”
Преступление так и не было раскрыто. Человек в маске не был найден. Мальчика больше никто не видел.
Опустившись в кресло, я вдруг почувствовал, что подвал библиотеки превратился в гробницу. Статический шум. Шепот. Шкаф. Человек в маске. Это не было шуткой. Это не было технической неполадкой. Я действительно слышал голос призрака?
Следующий день на работе был невыносим. В диспетчерский центр я вошел словно зомби. Гул серверов звучал как похоронный гимн. Я не мог больше это скрывать. Нужно было кому-то рассказать. Поймав начальника и одну из опытнейших диспетчеров, женщину, проработавшую здесь более тридцать лет, я затащил их в комнату отдыха.
И рассказал им все. О звонках, о времени, о пустом доме, о статье из микрофиши. Показал им распечатанную копию, размытое фото дома, заголовок. Я ожидал, что они сочтут меня сумасшедшим. Ожидал, что, в лучшем случае, предложат уйти в отпуск.
Но все было иначе.
Они просто переглянулись. Взглядом, которого я никогда раньше не видел, взглядом мрачной, уставшей обреченности. Начальник тяжело и хрипло вздохнул, потер виски. Старшая диспетчерша просто смотрела на статью с бледным лицом.
– Так это снова началось, – сказала она, едва слышным шепотом.
– Что значит „снова началось“? – спросил я дрожащим голосом. – Что происходит?
Начальник тяжело опустился на стул.
– Парень, – он выглядел старым, словно ему перевалило за сотню лет. – Мы должны рассказать тебе кое-что, о человеке, которого ты заменил.
Далее последовала история о диспетчере, который работал на моем месте до меня. Это был хороший человек, умный, преданный своему делу. Примерно за год до того, как меня приняли на работу, он стал вести себя странно. Ему не давал покоя один конкретный адрес. Старый дом в конце улицы. Он постоянно посылал туда патрульные машины, настаивая, что там находится ребенок в беде. Патрульные всегда возвращались с пустыми руками. Он начал вытаскивать старые дела, проводил свои выходные в библиотеке. Погрузился в себя, стал параноиком. Утверждал, что слышит звонки, которые никто другой не слышит.
– Мы проверили журналы, – сказал босс, говоря тихо и серьезно. – Система так и не зарегистрировала звонки, о которых он говорил. Мы проверили аудиозаписи с его пульта. На них не было ничего, кроме тишины. Думали, что у него нервный срыв. Стресс от работы.
Кровь в жилах застыла.
– Система... она не регистрирует и мои звонки. Они просто... появляются на экране, а потом исчезают. Их нет в истории звонков.
Старший диспетчер медленно кивнул.
– Мы знаем. Та же самая история. Он рассказывал нам о содержании звонков. Маленький мальчик. Человек в маске.
Мне стало плохо.
– Что с ним случилось? – прошептал я, хотя уже знал ответ.
– Однажды ночью, – продолжил начальник, не отрывая глаз от пола, – он принял звонок. Мы видели его на пульте, парень разговаривал, лицо его было мертвенно-бледным. Он печатал отчет, а потом резко остановился. Встал, схватил куртку с ключами и без единого слова вышел. Звонок все еще был активен, но никто из нас ничего не слышал. Мы видели только открытую линию.
– Куда он уехал?
– Он поехал к тому дому. На следующее утро его машину нашли припаркованной на дороге. Двигатель остыл. Двери были заперты. Он исчез.
В комнате воцарилась абсолютная тишина.
– Мы искали его, – сказала диспетчерша, и ее голос дрогнул. – Полиция провела тщательный поиск по всему лесу. Собаки, вертолеты, все, что только можно. Они обыскали дом от чердака до подвала. Но ничего не нашли. Ни следов борьбы. Ни отпечатков ног. Ни его самого. Он просто... пропал. Исчез с лица земли.
Я смотрел на них, пытаясь осознать то, что они мне рассказывали.
– Почему... почему вы меня не предупредили? – выдавил я.
– А как мы могли это сделать? – резко ответил начальник, и в его голосе слышалось раздражение, которое, очевидно, копилось в течение многих лет. – Эй, новичок, добро пожаловать на борт. Кстати, этот пульт, возможно, проклят, и последний парень, который сидел здесь, исчез. Не беспокойся об этом. Это ты хотел бы услышать? Ты бы подумал, что мы сумасшедшие. А мы считали, что тот парень сумасшедший. Пока ты не пришел сюда сегодня с той же гребаной историей
Он наклонился вперед, пристально глядя мне в глаза.
– Вот что ты будешь делать. В следующий раз, когда зазвонит эта линия, не отвечай. Если ответишь по ошибке, сразу же повесь трубку. Не разговаривай с ним. Не вступай в контакт. Прерви звонок и выключи линию. Это приказ. Ты меня понял?
В течение следующих нескольких недель я сам был словно призрак, выполняя свою работу на автопилоте. Каждый звук, каждое мерцание на экране заставляли вздрагивать. Я боялся вторничных ночей. Употреблял столько кофе, что чувствовал, как сердце бешено колотится в груди, только чтобы оставаться бдительным. Мне хотелось уволиться. Я думал просто уйти и никогда не возвращаться. Но куда уйти?
И вот, прошлой ночью это произошло.
Было 2:45 утра. Я смотрел на часы и пальцами, с белыми от напряжения костяшками, сжимал край стола. Минуты тянулись словно часы. 2:46. Во рту пересохло. Сердце стучало в ушах, как барабан. 2:47.
Линия загорелась.
Незарегистрированный VOIP.
Ощущение было как от физического удара. Я отпрянул в кресле. Мое обучение, инстинкты, каждая клеточка тела кричали мне, чтобы я ответил. Ребенок был в беде. В этом и заключалась моя работа.
Но я вспомнил бледное, преследуемое кошмарами лицо моего начальника. Историю о человеке, который исчез.
Ты должен прервать звонок.
Я позволил ему звонить. Один раз. Второй. Мигающий индикатор на консоли словно обжигал мне сетчатку. Рука дрожала над кнопкой. Я не мог просто игнорировать звонок. Я должен был ответить. Должен был.
И я нажал кнопку.
– 911, что у вас...
Шум был громким. Громче, чем когда-либо. Он был физически ощутим в моем ухе, как стена шума. И сквозь него доносился голос мальчика, на этот раз не шепчущий, а кричащий. Это был сырой, рваный звук чистой агонии и ужаса.
– ОН МЕНЯ НАШЕЛ! ОН МЕНЯ ПОЙМАЛ, ПОЖАЛУЙСТА! ОН ТАЩИТ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, СЭР, НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ ЕМУ ЗАБРАТЬ МЕНЯ! ПОМОГИТЕ!
Слова пронзили мою профессиональную беспристрастность и проникли прямо в душу. Вот оно. Кульминация. Момент, когда мальчика забрали, повторяющийся вечно. Руки полетели к клавиатуре, чтобы отправить машину, чисто рефлекторное действие, рожденное годами тренировок.
Но я остановился. Пальцы застыли над клавишами.
Он исчез. Это уже произошло. Это…
Мальчик заливался слезами, его крики превращались в задыхающиеся, хриплые мольбы.
– Пожалуйста... вы обещали... вы сказали, что отправите помощь... не бросайте меня...
Слезы наполнили глаза. Я был диспетчером 911. Моя работа заключалась в том, чтобы отправлять помощь. Но я собирался сидеть здесь и слушать, как похищают или убивают ребенка, и бездействовать.
– Мне очень жаль, – прошептал я дрожащим голосом. – Мне, правда, очень жаль.
Рука потянулась к кнопке “Отключиться” на экране. Палец был в миллиметре от экрана. Вот и все. Выбор был сделан. Я решил спасти себя. Выбрал отпустить его.
И тут крики прекратились.
Это не было постепенное затихание. Это был резкий срез, словно кто-то нажал выключатель. Рев статического шума сменился низким, зловещим гудением. Линия оставалась открытой.
Тишина.
Сердце подскочило к горлу. Неужели я сделал это?
И тут в наушниках раздался новый звук.
Не мальчик.
Это был мужской голос. Шепот, такой же испуганный, как и у ребенка, но более взрослый, более хриплый. Он был искажен теми же подводными помехами, тем же роем электронных насекомых. Это был голос, пытавшийся пробиться через невозможное расстояние, через само время. И это был голос, который, как я чувствовал в глубине души, я должен был узнать по старой фотографии сотрудников в коридоре.
Шепот был слабым, но ужасающе четким.
– ... он здесь.
Я замер, палец так и остался висеть над экраном.
Голос звучал хрипло, отчаянно, сломлено.
– ... он видит тебя. Через линию. Он смотрит прямо на тебя.
Холодный страх, такой абсолютный и глубокий, что казался самой смертью, охватил меня. Медленно, невольно, я поднял глаза от консоли, пересек темный диспетчерский центр и посмотрел на стеклянные окна, выходящие в ночь. Там не было ничего, кроме отражения моего собственного испуганного лица в стекле.
Шепот из наушника продолжил, последней, леденящей мольбой из места, где не было надежды.
– ... пожалуйста. Вытащи меня отсюда.
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
описание:
Мрачный магнат Шэнь Чихань, стоящий на грани смерти, спасён маленькой девочкой. Он усыпляет её и тщательно заботится о ней. Но вскоре он узнает, что она умеет разговаривать с животными. Она спасает не только его, но и его семью, пропавшую ребёнка и ещё многих других на своём пути.
вот ссылка на сайт там все наши проекты и дорамы http://doramania.ru/?p=24
В недавнем исследовании было продемонстрировано что бывает, если системам ИИ позволяют работать автономно, то есть генерировать и интерпретировать собственные результаты без вмешательства человека. Итог однозначный. Независимо от того, насколько разнообразными были исходные подсказки и разрешена ли была случайность, результаты быстро сходились к набору общих визуальных тем. ИИ быстро забивал на исходную подсказку.
Парадокс заключается в том, что вместо исследования творческих возможностей автономные циклы ИИ тяготеют к тому, что исследователи назвали визуальной музыкой для лифта. Приятная и отполированная, но лишённая какого-либо смысла. Стандартное поведение этих систем заключается в сжатии смысла в сторону наиболее знакомого, узнаваемого и легко воспроизводимого.
Внимательный читатель на этом месте задаст вопрос: “И чё?”. Действительно, никто не заставляет ИИ просто так прокручивать картинки и ответы в самом себе. Нет, ведь с ним всегда коммуницирует человек, а ИИ ищет контент, который подвержен влиянию… того же самого ИИ.
Изображения преобразуются в текст. Текст преобразуется в картинки. Контент ранжируется, вновь и вновь перегенерируется. С большей и большей вероятностью новые статьи пишутся искусственным интеллектом с меньшим участием человека. Часто получается так, что человек создающий текст, якобы своё произведение, не начинает с нуля, а выбирает между сгенерированными вариантами от ИИ.
Будущие модели будут обучаться на сгенерированном контенте и, следуя логике данного исследования, всё больше сжимать смысл, отдавая предпочтение простому и знакомому. “Средний уровень” будет получаться даже при участии человека. ИИ отбрасывает одни детали и преувеличивает другие.
Но в нашей истории есть похожие паттерны: кино не уничтожило театр, фотография не убила живопись. Они их элитизировали.
Если раньше давно на скрипках играли в забегаловках и харчевнях, то теперь их можно услышать за большие деньги в филармониях и консерваториях. Билеты на Щелкунчика перед Новым годом кратно дороже, чем на Чебурашку. Правда, за бесплатно даже лучший из лучших мастеров скрипки, играющий в метро, оказывается никому не нужным.
Будет ли таким же образом элитизироваться разум человека, очищенный от влияния ИИ? И будет ли обратное движениев сторону серой середины, уровень которой продолжит со временем снижаться?
Точные ответы неизвестны. Известно, что уже сегодня в Госдуме оправдываются толи за использование, толи за неиспользование ИИ при написании законопроекта. А другой ИИ это подтверждает. Однако прецедент есть и они, должно быть, продолжат множиться.
Махач ИИ на ИИ объявляю открытым.
