Нас выстраивают шеренгой, лицом к будке, и по очереди
подзывают по фамилии. Мы должны ответить: имя с датой рождения, статью, по
которой подозреваемы, и кто по жизни? Последний вопрос не требует развернутого
ответа. Ментам надо лишь знать, кто ты: «обиженный» (тогда надо делать пометку
в деле), «красный» (доложить операм — сотрудник прибыл), «мужик» (вообще всем
насрать на тебя) или «блатной». Не помню, чтобы кто-то так обозначался, тем
более по понятиям только Вор должен объявляться.
Постепенно прибывшие подходят к будке, отвечают,
уходят. Меня трясет и знобит. Сейчас надо будет озвучить свою статью, и это
страшное испытание. Представляю, как отреагируют коллеги (их хлебом не корми —
дай поглумиться над кем-нибудь) и менты.
Моя очередь. Подхожу на негнущихся ватных ногах и
неслушающимся языком отвечаю.
— Статья? — спрашивает мент и, прочитав в деле, поднимает на меня глаза с
любопытством. — Сто тридцать пятая — это что?
Я хочу провалиться. Ублюдок! Что тебе надо от меня?!
Ага, есть выход.
— В кодексе написано, — грубо, сухим ртом отвечаю я и, соединив руки в замок,
чтобы не видно было, как колотит, отхожу.
Никто не обратил внимания, вроде бы... Заходим в
«собачник». Я сразу плюхаюсь на скамейку и расслабленно, будто уверен в себе,
закрыв глаза, откидываю голову на грязную, много лет не мытую, бледно-розовую
«шубу», которая на уровне опущенных рук испещрена следами потушенных бычков.
В углу — грязная, с вечно текущей водой, дырка «очка».
Рядом ржавая раковина с краном без барашка. Коллеги потихоньку объединяются.
Появляется кружка, кто-то явно готовился: кипятильник, чай. Колотят в дверь.
Открывается «кормушка». Голова рабочего цепким взглядом окидывает всех,
находящихся в пределах видимости.
— Воды принеси, — просят его, протягивая «полторашку»
из-под колы.
— Курить есть? — отфутболивает зэк.
— Принеси сначала, потом дадим! — какой-то ушлый сиделец ставит его на место.
Рабочий нехотя протягивает руку:
— Давай.
Уходит. В «собачнике» нас человек десять, и вокруг
организации чифиря сплотилась инициативная группа. Собственно владелец чая,
кипятильника и емкости спокоен, не суетится, деланно равнодушен: «Лёша знает,
Лёша пожил, Лёша хуй на всё положил» — так можно вкратце охарактеризовать его
поведение. Полосатый, занимающийся всей движухой с баландером (рабочим из
хозобслуги тюрьмы), знает, как с ним общаться, и не позволит себя обмануть.
Третий — технарь: оголяет провода у лампы или чистит контакты, чтобы, подключив
кипятильник, согреть воду для чая. Четвертый в группе — «клоун», просто веселый
компанейский парень, развлекающий всех рассказами, естественно, на тюремную
тематику.
— Приезжаем мы в Обухово, никто ничего не знает, как
на зоне, как чего... Базарим: «чифир-мифир-калорифер». В основном первоходы,
конечно: «Щас мы, — кричат, — построим тут карантин!» Туда-сюда, заехали в
зону. Смотрим кругом — хуй знает... Дела зачитали, из шлюза выходим, и тут...
— Чего? — кто-то из сидящих первоходов, идентифицируя себя с персонажами
рассказа, нетерпеливо подгоняет рассказчика.
— Не «чего», а «что»! — ставит его на место
рассказчик. — Ну и тут, откуда ни возьмись — шеренга из «маргаринов»: с одной
стороны человек пять и с другой. Кто с битами, кто с палками. Одновременно как
заорут: «Бегом, животные! Коровы!.. Подхватили косметички свои! Бегом, пидоры!»
— И чё, вы это хавали? — раздался голос с акцентом из-под стены.
Рассказчик в ярости обернулся:
— А ты думаешь, там поперёк что-то сказал бы?!
— Конэчно, сказал бы, и не только. Сколько мог — поломал бы, — спорил
дагестанец с поломанными ушами.
— Да ни хрена бы ты не сделал! Не парь меня! Ты первоход?
— Да, а что?! Это не важно! — кипятится дагер.
— Хватит! — остановил кипеж Полосатый. — Ну? — это он рассказчику, чтобы тот
продолжал.
— Убили на хрен весь этап, — без настроения продолжал
тот. — Неделю потом кровью ссал. Пятки отбили. Но так-то их понять могу: не
знаешь, когда это закончится и закончится ли вообще. Медосмотр приходит — все в
синяках. Врач осматривает, смеется: «Ну, это лайт еще. Вот в прошлом месяце у
вас тут вообще зомби были».
— Это врач говорит?! — снова влезает удивленный дагер.
— Конечно, — не глядя на него, отвечает рассказчик. — Думаешь... Короче, две
недели мы на улице тусуемся. В шесть проснулись, вышли и в без пяти десять
обратно зашли. Дождь, снег — это в начале марта было — похрену. На проверке не
шелохнувшись стоим. Если кто закашлялся или с ноги на ногу перемнулся — потом в
каптерку, и убили в мясо. Один раз была ситуация: обосрался один. И так он
испугался, что стал вытряхивать говно из штанины в сторону рядом стоящего. Тот
не заметил, и после проверки его, охуевшего напрочь, убили ни за что.
— Сильно, — заметил кто-то рядом.
— Не то слово! — завершив на этом рассказ, клоун уставился на открывающуюся
кормушку.
Просунулась рука с бутылкой.
— Опа! — Полосатый забрал воду и сунул баландеру пять штук «Мальборо».
Зэк с удовольствием посмотрел на результат сделки и сделался изумительно
предупредительным:
— Если там чего понадобится — зовите! А кстати, нет кроссовок сорок второго
размера? — закинул удочку зэк.
— Подожди, дружище. Дай с чифом разобраться. Попьем, поспрашиваем, может, что
придумаем, — не отталкивая, а придерживая баландера, сказал Полосатый.
Он прав, потому что дежурящие на «галере» обладают
информацией, и если что-то можно в тюрьме достать, то с их помощью ты сделаешь
это сто процентов. По мере передвижения по тюрьме шансы заключить выгодную
сделку падают. На этажах работают часто распиздяи с маленькими сроками — могут
и кинуть.
Тем временем воду перелили в емкость, и, держа ее
одной рукой, второй Технарь присоединил вилку к оголенным контактам. Начался
процесс. В «собачнике» стало заметно тише, все наблюдали, кто-то поддерживал
Технаря. Спустя пять минут (кипятильник был старый) Технарь попросил:
— Замените меня — руки не держат. Кумарить начинает.
Бедняга наркот. Скоро ломка. Но мне не до жалости — у
самого впереди черти что. Пока все заняты общим делом, можно не ждать
расспросов. Хотя можно, конечно, и соврать, сказав другую статью... Но тюрьма —
один большой замкнутый круг. Если ты вдруг пересечешься с человеком, которому
соврал, и он об этом узнает — может произойти кипеж с неприятностями. Суть не в
самом факте кипежа, а в том, что он произойдет неожиданно, когда совсем не
ждешь. И получается: соврав, надо все время ждать разоблачения. А это жутко
выматывает.
— А че ему кроссовки нужны? — раздается дребезжащий
голос из угла.
Полосатый быстро сканирует прикид спросившего и, видимо, сочтя его достойным
ответа, говорит нехотя:
— Хочешь свои замутить?
Я приоткрываю глаза и, склонившись вправо, пытаюсь
разглядеть обувь говорившего. Ага! Почти новый Nike! Полосатый лукавит с
безразличием — цену сбивает заранее. Это стоит заморочек. И поиметь за Nike
(наиболее распространенного 42-го размера) можно нормально.
Полосатый стучит в «кормушку». Такое ощущение —
баландер дежурит у нашей хаты, предчувствуя наживу. С грохотом «кормушка»
падает. Он не боится произведенного шума — с ментом всё увязано.
— Чё? — глаза нарочито уставшие. В противоположность своему быстрому появлению,
он искусственно безразличен.
— Кроссы, — цедит, сплевывая в сторону, Полосатый.
— Че за кроссы? — так же безразлично спрашивает баландер.
— Нормальные кроссы. Найковские.
— Родные?
— Нет, блин. Двоюродные. Эй, дружище, подтянись-ка! — зовет он хозяина.
Баландер смотрит сквозь «кормушку» на обувь, и никакая
блокировка не в состоянии скрыть его заинтересованность.
— Че хочешь? — спрашивает у хозяина баландер.
Тут встревает Полосатый: переговоры без посредника в
его планы не входят.
— Сейчас, — делает жест баландеру: «подожди». О чем-то пошептался с хозяином
кроссов и, оставив его в отдалении от «кормушки», подходит, что-то говорит
зэку. Тот кивает.
— Че, давайте кроссы, сейчас принесу.
Хозяин делает движение, собираясь снять обувь, но
Полосатый останавливает его:
— Ты голову не шуми! Неси расчет — всё получишь.
Зэк хлопает «кормушкой».
Всё готово. Чифир сварили, надо, чтобы настоялся. Все,
кто помогал и поддерживал, рассчитывая на долю, оживлены. Между собой и с
«четверкой» знакомятся, ищут общих знакомых. В нарастающем гаме проходит минут
десять, чай разлит.
— Только без сюрпризов, народ! — тихо говорит
Полосатый, смотря в кружку и кипешуя чиф.
Он имеет в виду: если есть кто «с прошлым» — пусть сразу скажут, чтобы
непоняток не было.
— Мне налейте, пожалуйста, в стакан, — говорит из угла
очкарик небольшого роста, чисто, но очень дешево одетый. Тут понятно —
«обиженный». Протягивает одноразовый стакан из набора, выдаваемого на этапе.
Полосатый, стараясь не коснуться стакана (чтобы не зашквариться), наливает
немного чифира.
— Ты откуда? — спрашивает очкарика.
— Из Тихвина. Сюда, на Грибакиных привезли...
(Психоневрологическая экспертиза располагается по
этому адресу).
— Ты че, манила? — с ехидцей спрашивает Полосатый.
— Нет. Убийство с жестокостью.
— В каком плане? — спрашивает кто-то рядом.
— Шестьдесят три ножевых, — спокойно отвечает очкарик.
— Ого! — ржет Полосатый. — Не-е-е, не манила! Так...
Любитель! Гы-ы-ы. Ну ты даешь! Шестьдесят три — это сильно! Не выжил?
Очкарик криво улыбнулся:
— Нет. Точняк.
— Че, ты его «наверняка» бил, чтобы точно не поднялся?
— подключился стильный парень справа.
— Да нет. Разозлил он меня сильно, — оправдывается очкарик.
Но зэки почувствовали возможность поглумиться. Как
глупые дети — надо утвердиться: «есть кто-то глупее, дурнее меня!» И полегче
как-то...
— Надо думать! Он, наверное, тебя в нескольких поколениях оскорбил и над
мертвым надругался! А?! — очкарик молчал. — А на самом деле он тебя, походу,
пидором назвал?
— Не-е-е, я был тогда...
Он не договорил, мы все засмеялись.
— Что «тогда»? — хохотал стильный. — Сто пятьдесят три ножевых и письку
отрезал?! А-ха-ха-ха!
Очкарик понял, что ляпнул глупость.
— Сигарету, уёбок, не дал, — вдруг серьезно сказал он.
В «собачнике» стало тихо. И даже многое повидавший
Полосатый вскинул на него с удивлением глаза.
— За сигарету?! — вполголоса спросил стильный.
— Да он целый блок нес. С «Ленты» шел, — прорвало очкарика.
— И куда ты его ножом? — тихо, вкрадчиво продолжая экзекуцию, спросил стильный.
Все затихли и смотрели на очкарика. Дикое
несоответствие было между его внешностью и ужасом, совершенным им. Сидящие в
«собачнике» пытались рассмотреть в нем того страшного, безумного мистера Хайда.
— Сначала несколько раз в живот, — спокойно начал очкарик, поправляя очки, —
потом в шею, а потом... уже как куда попадал.
— Он чё, сильно сопротивлялся? — спросил кто-то.
— Да нет. После первого он обосрался и упал.
— Ты его ножом в живот, а он обосрался? — весело спросил кто-то.
Меня передернуло от этой легкой иронии.
— Ну да.
— Так а зачем так много ударов?
— Да мразь ебаная потому что! — начал заводиться
очкарик.
— А ты-то кто тогда?! — вдруг заорал Полосатый. — Ни за хуй собачий человека
покрошил! И еще чуть ли не горд этим!
— Я не горжусь совсем, — притих очкарик.
— Кому ты лепишь? — расходился Полосатый. — Я что, не слышу, с каким смаком ты
всё это рассказываешь?! Завали дупло лучше своё, Ван Хельсинг, блин!
Кто-то захохотал.
— «Ван Хельсинг» — это сильно.
— А как еще этого придурка назвать-то? — смеясь, кипятился Полосатый. — Ничего
святого! Сто процентов еще и свастика набита где-нибудь.
— Так и есть? — спросили очкарика.
Тот закатил штанину — зачернел огромный крест.
— Я же говорил, — сказал Полосатый.
— Хрен с ним. Давайте пить, — сказал владелец чая.
Грохнула кормушка, и появилась улыбающаяся голова баландера. Тот о чем-то
перекинулся с зэком и скомандовал хозяину кроссовок:
— Давай сюда. Расчёт принесли.
Тот отлетел к двери, на ходу расшнуровывая кроссовки.
Отдал. Тот взамен дал старые ботинки «расчётом» и что-то сунул почти незаметно
в руку Полосатому.
— Сделка? — спросил хозяина обуви Полосатый. — Пакет, чай, сигареты?
Тот кивнул:
— Пойдёт.
— Если что, кричите, — резюмировал довольный зэк и захлопнул кормушку.
Чифир пошёл по кругу. Когда дошло до меня, я предпочел
открыть глаза и пригубил — нежели потом отвечать на вопросы, чувствую ли что-то
за собой и так далее. Выпили литр. «Найк» угостил сигаретами, и побежали
обычные разговоры. Как любят говорить зэки: «Ну вот мы и дома». Где сидел?
Откуда сам? Кого знаешь? Чем занимался?
Забавно потом по этапу или в зоне встречать этих
вежливых рассудительных ребят, рассказывающих про беспредел с нескрываемой
ненавистью и осуждением, а после встречающих тебя уже на должности и дающих
команду встретить хорошенько тебя — в том числе из-за того, что видел его
совсем другим. Но сейчас все «братаны».
— Брат, позволь, я пройду... Нету «рандолики»,
братуля...
