А имя ему Эрлиг. Эта Норвежская, мощнейшая “машина” футбола. Молодой, невероятно сильный, цельных 2 метра ростом и стольник весом. Я долго не мог понять, чё над ним весь мир ржёт и косплеит. Оказывается это он сам создал свой имидж. Он умеет выносить соперников просто столкнувшись с ними, т.к. эта махина за секунды своими мощными ногами развивает скорость до 40 км/ч (если что, дворовые собаки бегают так же). Его ножного привода хватает, что бы делать сальто и врубать со всей дури по мячу. Учитывая его рост он запросто владеет “небом“ - бьёт что башкой, что ногой, когда мяч в трёх метрах над полем. Но что самое интересное в нём - он весельчак, спокойно ржёт над самим собой и сам генерирует мемы. Можете глянуть сами:
Он сам ещё тот юморист
Ну и да, своим телом и мячом он пользуется просто на отлично:
Большинство людей, если их спросить «зачем ты живёшь?», встанут в ступор. Они не знают ответа. Они живут, потому что так принято, потому что страшно умереть, потому что надо «как-то дотянуть до старости».
У меня ответ есть.
Моя цель — умереть с честью
Я не хочу сгнить в постели, не хочу умереть от старости, окружённый равнодушными людьми. Я не хочу стать тем, кто просто ждёт, пока жизнь закончится. Я хочу, чтобы моя смерть имела смысл. Чтобы она была достойной, мужской. Чтобы за неё не было стыдно.
Я живу ради того, чтобы умереть как мужчина.
Затоичи Слепой Мастер
За что можно умереть?
Я знаю, за что я готов умереть. За свободу. За свои убеждения. За честь и достоинство. Это единственное, что у меня есть по-настоящему. Материального — ничего. Духовное — есть. И если я его потеряю, мне незачем жить.
Если бы меня поставили перед выбором: сказать то, что я не считаю правдой, или умереть, — я бы выбрал смерть. Мои последние слова для расстрельной команды были бы: «Лучше цельтесь».
Это не бравада. Это факт.
Фильм Госпожа Кровавый снег 1973 год
Почему это не про депрессию
Это не желание умереть. Это желание прожить так, чтобы умереть достойно. Я не хочу быть рабом. Не хочу быть тем, кто подчиняется, терпит, пресмыкается. Я не хочу быть «псом живым», если могу быть «львом мёртвым».
Многие говорят: «Лучше худая жизнь, чем хорошая смерть». Я считаю, что это чушь. Потому что худая жизнь, когда ты пресмыкаешься, живёшь в нищете без надежды, — это не жизнь. Это существование. А существовать ради того, чтобы просто существовать, — бессмысленно.
Что я понял
Я понял, что честь и достоинство — это единственное, что нельзя потерять. Если ты их теряешь, ты перестаёшь быть собой. Ты становишься никем. И тогда никакая жизнь не имеет смысла, потому что тебя уже нет.
Я не знаю, доживу ли я до старости. Я не знаю, смогу ли я найти работу другую , решить проблемы с психикой, выбраться из нищеты. Но я знаю одно: если я умру за свои убеждения, я умру как мужчина. А это — единственное, что имеет значение для меня.
Связь с диагнозом
У меня есть диагноз — F61.0, смешанное расстройство личности. Это не просто слова в карте. Это то, как я устроен: я живу в режиме постоянного сканирования угроз, контроля и страха потерять себя. И именно из этого страха родилась моя главная мысль: если я потеряю честь и достоинство, меня не станет. Поэтому я и живу так, как живу.
Что сказано в «Будоёсинсю»
В кодексе самурая, который я читал, сказано:
Самурай должен прежде всего постоянно помнить — помнить днём и ночью, с того утра, когда он берет в руки палочки, чтобы вкусить новогоднюю трапезу, до последней ночи старого года, когда он платит свои долги, — что он должен умереть. Вот его главное дело.
И ещё:
Жизнь мимолётна, подобно капле вечерней росы и утреннему инею, и тем более такова жизнь воина»
Это не про желание смерти. Это про то, что, если ты всегда помнишь о её неизбежности, ты перестаёшь бояться и начинаешь жить по-настоящему. Ты не позволяешь себе быть трусом, предателем или рабом.
И если меня когда-нибудь поставят перед выбором — предать себя или умереть, я скажу то же, что сказал бы самурай перед лицом неизбежности.
P.S. Ставь +, если понял меня. Ставь - , если не согласен. Но я не изменю своего мнения.
Обожаю. И друзья у меня тоже уебаны. Два. Татары оба, как и я. Про одного шутим со вторым, что он башкир, про второго с первым что он еврей.
Это первая фаза шутки.
Вторая фаза — годами говорить, что вы, башкиры, дикари, камнями жопу вытираете.
В марте летал в Уфу, обоих видел, очень трудно было найти мешок камней, не совладал. В дачном магазине купил пакет керамзита, подарил со словами "На, братан, тебе камни, будет чем жопу вытирать". Прям на видео снял процесс, все втроём знатно поржали.
На днях мой друг небашкир подарит моему другу нееврею кипу/ермолку, короче, шапку еврейскую.
Обещал видео прислать.
«Да схуяли я еврей?» — «А хули у тебя плешь диаметром чётко в еврейскую кипу? 🤣»
В V веке до н.э. на острове Фасос древние греки устроили суд, который сейчас удивил бы любого современника. На скамье подсудимых стояла обычная бронзовая статуя олимпийского атлета Феагена.
У этого атлета при жизни был соперник, которого он не раз побеждал на Олимпийских играх. Его давно терзала жажда мести. После смерти атлета отомстить можно было только его статуе. Каждую ночь обиженный и злопамятный соперник приходил к монументу и в исступлении хлестал его кнутом. Статуя сползала с постамента, сдвигаясь сантиметр за сантиметром. И однажды рухнула на обезумевшего грека, насмерть раздавив его.
Греческие судьи не стали разбираться в деталях. Неодушевлённый предмет убил человека — значит, виновен. Приговор: сбросить статую в море.
Это была правовая дикость древних времен. Но наша современная судебная система порой выглядит ненамного умнее.
В феврале 2025 года Владимир Путин говорил судьям: «Ваша задача — искать и утверждать справедливость. Без неё государство теряет устойчивость». Очень хорошие и правильные слова.
А на деле...
Член СПЧ Ева Меркачёва давно кричит: по «семейным» статьям о насильственных действиях в России сегодня можно осудить любого мужчину на основании одного лишь заявления, без весомых физических улик. А доказательства? Желательно, но необязательно. Судебная машина работает и без них.
Ярчайший пример — дело бывшего сотрудника МВД Николая Москалева.
Судья Шаховского районного суда Наталья Дзюбенко вынесла обвинительный приговор. В одном документе она записала два взаимоисключающих факта: Москалев якобы совершал преступления дома, но в то же время он находился в служебных командировках. Человек не может разорваться пополам — это понимают все, кроме, видимо, судьи Дзюбенко, которая отменила законы физики и здравого смысла.
И это ещё не всё. Подсудимому не дали высказаться по поводу обвинения. В прямое нарушение УПК его лишили слова в прениях. Право на защиту было растоптано.
Москалев сидел в зале суда как немая статуя. Судья Дзюбенко просто закрыла ему рот. Наверное, судить статую ей было удобно. Случайно ли она выбрала эту тактику? Или вдохновлялась примером древних греков? Те судили бронзовую статую. Дзюбенко — живого человека, но как статую. Разница лишь в том, что древние не притворялись, будто дают статуе право на защиту.
Так в чём же разница между статуей олимпийского атлета и Москалевым?
Статую судили по закону того времени — у неё не было права на защиту. Москалев это право имел по Конституции и УПК. Его у него просто нагло отобрали.
В Древней Греции осудили кусок металла, который не мог совершить убийство. В России осудили живого человека, который не мог находиться на месте преступления.
Разница лишь в одном: статую утопили в море, а Москалева бросили в застенки. Логика та же: «Виновен, потому что нам так надо». Доказательства, алиби, здравый смысл — вторичны. Главное — выполнить план.
А что насчёт чувства справедливости?
Никита Михалков сказал: «Чувство справедливости — историческая основа русского народа». С ним солидарен и Президент, который не раз подчёркивал, что справедливость — краеугольный камень правосудия.
Очень правильные слова.
А теперь посмотрим, как они работают в Шаховском суде. Судья Дзюбенко, очевидно, не слышала этих речей. Или слышала, но решила, что они не для неё. Она вынесла приговор человеку, которого не было на месте преступления, и лишила его права на защиту. Президент говорит о справедливости — Дзюбенко штампует беззаконие. Михалков — об исторической основе — Дзюбенко эту основу попирает.
Где здесь «основа морали и сознания»? Её нет. Есть логика древнего абсурда: раз обвинили — значит, виновен. Раз надо посадить — посадим. А если алиби противоречит — проигнорируем.
Но у этой истории есть продолжение.
Греки вскоре осознали несправедливость приговора. Статую выловили из моря и вернули на постамент. Ошибка была признана. Справедливость восторжествовала.
А теперь — Шаховской суд. Здесь судили живого человека, но как статую: безгласного, без права на защиту. Его алиби проигнорировали. Так где же справедливость?
Греки признали ошибку. А когда признают её судьи и прокуроры, покрывавшие этот беспредел? Когда реабилитируют Москалева? Когда выпустят на свободу?
Обращение к Генеральному прокурору Гуцану Александру Владимировичу
Уважаемый Александр Владимирович Гуцан!
Вы — Генеральный прокурор. По закону вы должны стоять на страже законности. В деле Москалева приговор абсурден: человек в суде находился как немой и осуждён за то, чего не мог совершить. Прокуратура это проигнорировала. Судья Дзюбенко — тоже. Вам это известно?
Мы надеемся, что вы верите в справедливое правосудие и что в ваших силах сделать всё, чтобы беззаконие не торжествовало. Человек рождён для дней прекрасных, а не для застенков по решению несправедливых судей.
Когда судьи начнут служить закону, а не обвинению? Когда невиновных перестанут сажать по сфабрикованным делам? Когда правосудие перестанет быть позорным фарсом?
Пока ответа нет. С каждым таким приговором доверие к судебной системе падает. Рано или поздно оно рухнет. Как та самая бронзовая статуя.
Короче я позапозавчера поехал к подруге за город, пиво, баня, шашлык, косить лужайку, вся хуйня. Вчера утром приехал невыспатый и прям сразу за работу.
Приглядываю хату рядом с работой. Какого хрена тут всё с залогом? Разом 60-70 косых надо выложить чтобы однушку хуёвенькую снять за 30-35 в месяц.
Дорогонах.
Как бы фирма за жильё приплачивает, но всего пятнарь в месяц.
Вроде и нормально в хостеле, но 15 минут до работы на велике. Жалко, целых полчаса в сутки трачу непродуктивно. И пиздюки с комнаты нихуя не рано ложатся. Я как бы тоже, но дядя уже старый, дядя хочет спокойствия.
Короче, у меня две недели без выходных, потому что я хочу аж на два дня потом еще раз на дачу скататься, сильно зовёт
Фильм «Вертикаль» и песни Высоцкого, которые он сочинил для этого фильма, известны очень и очень многим. Хочу рассказать не про фильм, а про обстановку вокруг. )
Сценарий к фильму под названием «Мы одержимые» написали начинающие драматурги Сергей Тарасов и Николай Рашеев. В основе был рассказ про альпиниста, который выполнял в горах самую трудную работу, чтобы доказать свою невиновность в трагедии, которая случилась на одном из восхождений. Работа получилась слабой, и к съёмкам никак не могли приступить. У Одесской киностудии «горел» план и спасти фильм поручили двум студентам ВГИКа, которые приехали в Одессу снимать дипломные короткометражки.
Впервые титры «Автор и исполнитель песен Владимир Высоцкий» появились в картине «Вертикаль», премьера которой состоялась в 1967 г. Это была дипломная работа Станислава Говорухина и Бориса Дурова. Именно после выхода на экраны этого фильма начались всесоюзная известность и широкая популярность талантливого актера, музыканта, исполнителя и его песен.
Люди ходили на «Вертикаль» по несколько раз с блокнотами и ручками, чтобы записать слова, и аплодировали при каждом появлении на экране Высоцкого. Через год после премьеры на Всесоюзной студии грамзаписи вышла гибкая пластинка с песнями из «Вертикали». Тираж разошёлся мгновенно, и организации торговли без ведома «Мелодии» делали дополнительные заказы заводам, печатавшим пластинки
Первой родилась «Песня о друге». Консультант фильма, альпинист Леонид Елисеев, рассказал Высоцкому, как он с товарищами в 1955 г. поднимался по северному склону Главного Кавказского хребта. По вине одного из альпинистов с ним сорвались ещё четверо, получив различные травмы, а один остался посередине ледового склона без страховки. Елисеев из последних сил поднялся на 70 м и вызвал по рации спасателей. Высоцкий после этого провёл ночь без сна, в результате чего родились строки: «Если друг оказался вдруг…».
Артистам самим пришлось участвовать в спасработах. Когда у них проходили скальные занятия под ледником Кашка-Таш, группа альпинистов, совершавшая восхождение на пик Вольная Испания, попала под камнепад. Погиб альпинист Юрий Живлюк, еще двое были травмированы. Их пришлось спускать вниз. Беда прошла совсем близко. Пережитые эмоции Владимир Высоцкий отобразил в песне: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной — идут лавины одна за одной…»
Следующей песней была «Вершина». Потом родилась «Скалолазка»… Одно время считалось, что «Скалолазку» Высоцкий посвятил Ларисе Лужиной, только по той причине, что большую часть фильма в кадре они находятся вместе. Но Лужина играет в фильме не альпинистку, а врача, и ни у самого Высоцкого, ни у его персонажа радиста нет повода назвать её скалолазкой. Более подходящие кандидатуры – это исполнительница главной роли Маргарита Кошелева, а также инструкторы по альпинизму Мария Готовцева и Светлана Лепко. Но Владимир Семенович так и не раскрыл тайну, кому посвятил песню. На концертах он иногда предварял ее исполнение словами: «Скалолазка – это такая женщина, которая лазит по скалам»…
Автор сценария Сергей Тарасов первый раз услышал песни Высоцкого на съемках картины. Он сказал тогда Говорухину: «Не знаю, что из этого выйдет, подожду результата, но мне кажется, если экранное повествование будет разбито этими балладами Высоцкого, то и смысл появится, и ясность».
Изначально Николай Рашеев и Эрнест Мартиросян под влиянием нашумевшего фильма Сергея Параджанова «Тени забытых предков» написали такой режиссёрский сценарий, что получился сюрреализм: альпинисты ползут по Красной площади, вбивая ледорубы в брусчатку… Директор Одесской студии Геннадий Збандут отстранил их и пригласил Говорухина, у которого, кстати, был спортивный разряд по альпинизму, и Дурова.
Никто изначально не верил в успех «Вертикали». Высоцкий в одном из своих писем жене признавался, что сценарий плохой, режиссеры, хоть и хорошие ребята, все же слишком молодые и неопытные, только после института, нужно писать для фильма песни — а у него не получается...но все получилось а вот историю розыгрыша Говорухина описывать не стану )))
В лесу я их почти не видела, и на других полянах тоже, но на этой поляне вдоль тропинки их были тысячи, они слизисто устилали землю и пыльную траву. И вид у них был такой торжественный, как-будто они собрались тут по крайней мере чтобы вместе отправится на луну. Такой торжественный вид мне прежде доводилось видеть только у муравьев, отрастивших крылья.
Бывают так называемые “туалетные сны”. В этих снах вечно ищешь пятый угол. И никогда, вы слышите, никогда нельзя поддаваться их сладким чарам! Если вы конечно хотите продолжить себя уважать.
Вагон “теплушка” мерно отстукивал километры. Я ехал, сам не понимая куда. Так и было написано в сценарии: Ты едешь в крытом вагоне типа “11-066”. Не помнишь откуда и куда. В вагоне сумрачно. Вокруг - ясный полдень и сельская пастораль (сцену додумать самостоятельно).
Спасибо хоть одежду прописали. Демиурги цирковые..
Еду я значит, еду. И очень мне хочется, пардон, в кустики заскочить. В вагоне это сделать воспитание не позволяет. Как назло вокруг только степь голая. Да и поезд что-то не спешит.. Останавливаться? Точно! Мы замедляем ход!
Какая-то грузовая платформа, залитая палящим солнцем. Стоят ангары, а в них кажется какие-то станки. Свет внутри не горит. Да и людей что-то не видно. Может едут следующим поездом? С этого состава так никто и не сошёл. Я даже сомневаюсь что в кабине вообще есть машинист.
Всё. Поезд стоп. Я бегу за угол складов на платформе. Вот оно - счастье! Только пристроился - из-за противоположного угла цехов выходит солдат. На нём шинель не шинель. Мундир не мундир. Этакое шерстяное пальто, военного образца. На плече - карабин. На ногах сапоги. Сам выцвел весь на солнце. Давно тут живёт, видно.
Что-то спорить с ним мне расхотелось. Вид то бывалый и даже грозный чем-то. Да и невежливо получается. Слез значит с поезда какой-то хмырь и орошает, понимаешь, вверенное имущество. Ладно солдат. Ты здесь в своём праве. Сдерживая позывы я забрался обратно в свой вагон. Поезд будто этого и ждал - грохнул сцепками и мы покатились дальше по степи.
Вот на роду написано (хе!) терпеть - значит терпи. День разыгрался. Вокруг уже не степь - перелески живописные проносятся. Зеленью пахнет. Птички пытаются спеть. А я красоты и не замечаю. Все мысли только об одном, самом низменном - как бы мне в перелесок забежать и природу благодарную оросить. Однако снова поезд замедляется..
Снова грузовая платформа. Пилорама.. Лесопилка.. Ну так как-то. Станины пил. Конвееры. Опилки везде валяются. Пахнет смолой и свежим деревом. И снова, что характерно, не единого человека. Забегаю за штабель брёвен. Только я пристроился - солдат идёт! Тот же. Выгоревший. Пришлось снова идти в свой вагон. Хотя меня конечно подмывало спросить солдата, они с тем степным близнецы или только однофамильцы?
Стук колёс. Свежий ветер приносит запахи большой воды. Кажется я слышу чаек. Или это булькает в ушах? Молча терплю бедствие. Мэй-дэй! Мэй-дэй! Если мы сейчас же не остановимся, я могу поступиться своими моральными принципами! Кажется меня услышали. Мы определённо замедляем ход.
Слева было озеро. Справа - гора, через которую шёл тоннель. Половина состава остановилась там, в непроглядной черноте. Мой вагон встал как раз перед входом. Из тоннеля тянуло сыростью и металлом. Ещё немного сырости наверное никто не заметит. Пристроился и.. Ага, вы угадали. По тоннелю перемещался огонёк фонаря. Солдат идёт. Сырой и выцвевший. В непонятной шинели и с винтовкой на плече. Да чтоб вас, одинаковые! Максимально грустно лезу в вагон. Осторожно, поезд отправляется..
Тоннель пролетел в незаметную вечность. Кажется здесь уже живут люди. Должны были жить. Вокруг сельские дома с огородами. Огурцы вон созрели. Но их никто не собирает. Тишина.. Тем временем я решился на нехорошее. Не в вагоне, нет. Из вагона на ходу поезда. Не повторяйте это дома. Вот он - миг свободы! Ветер дует в лицо. Нет никого кто бы помешал твоему счастью. Сейчас.. Мимо проплывает переезд. Ручной шлагбаум. Будка смотрителя. А в будке - солдат. Стоит и укоризненно так на меня смотрит. Смотрит прямо в глаза. От его взгляда меня будто пробивает молния! Я будто вспоминаю что-то. Открываю глаза. Наконец вскакиваю с постели и несусь в туалет. Спасибо тебе солдат! Оказывается ты не желал мне зла..
В конце марта этого года позвонил хороший знакомый. Илья (так его зовут) поведал мне грустную историю. Рассказал, что был в длительной командировке и заболел там. Простыл. Кашель, насморк, высокая температура. Потом появилась одышка и боль в грудной клетке. Обратился в поликлинику по месту работы. Ему сделали снимки, взяли анализы и госпитализировали в инфекционную больницу с пневмонией. Когда наступило улучшение, выписали на долечивание "по месту жительства". Вернулся домой. После возвращения домой наступило ухудшение самочувствия. Вернулась одышка и боль. А ещё появилась кровь в мокроте. С этими жалобами мужчина обратился в поликлинику на приём у терапевту. - На приёме сидит молоденькая девочка и говорит мне, что у неё дочка точно также болела. "Ей всего три годика, и то не ныла. Ну а ты? Ну что ты ноешь? Вот тебе лечение. Иди домой и лечись." Она даже не стала лёгкие слушать.
Илья взял листок с назначенным лечением и пошёл домой. Подумал немного и решил воспользоваться полисом ДМС, который оформляли при поступлении на работу. Позвонил в больницу, с которой был заключён договор. Его записали на приём в тот же день. Илья сел в машину и поехал в Екатеринбург, так как нужная поликлиника находится там. В поликлинике был осмотрен пульмонологом очень тщательно. - Минут сорок осматривала и выслушивала лёгкие. А потом выписала направление на госпитализацию. Сначала хотела в больницу, которая в Екатеринбурге находится отправить. А потом вспомнила, что в Пышме своя больница есть, и велела туда ехать. Вот я к тебе и звоню, чтобы спросить, стоит или нет ложиться в больницу? - Конечно, стоит! Скажу больше - тебе необходимо туда поехать. - А вдруг эта, которая меня домой отправила, будет меня там лечить и опять говорить "Ну что ты ноешь"? - Не будет. Там таких не держат. В тот же вечер Илья лежал в больнице "под капельницами" и "с уколами в филей". На утро уже почувствовал себя лучше. Через 4 дня узнавала о самочувствии Ильи. Сказал, что ещё лучше стало.
- Температура теперь повышается не сильно и только вечером. И мокрота почти без крови. Одышка стала меньше. Помаленьку выздоравливаю.
Сейчас Илья жив и здоров. И хорошо, что не все врачи такие, как эта барышня из нашей поликлиники. Мог бы и помереть хороший человек.
Символ следующего года вроде как козы или овцы, у меня связался козлик. Это тест описания для моей хорошей знакомой Светланы Кононенко. Размер 8х5 см., можно оформить как брошь или магнит на хлолдильник.
Твоё тело покрыто шрамами – в том числе от твоих же ударов. Каждая битва для тебя – это молитва, произнесённая на языке боли. Обнажая клинок, ты не угрожаешь врагу – ты предлагаешь Илматеру разделить груз его страданий. Если сегодня ты умрёшь, то умрёшь с улыбкой, зная, что каждая капля крови, пролитая тобой, стала преградой для зла.
Что ж… Долго я думал над хоумбрю-подклассом воина для предстоящего (надеюсь) кампейна. Идея была - попытаться воплотить в реалиях DnD этакого флагеллянта, терпящего боль ради блага других. Финальный результат (согласовано с нашим мастером) представляю вам. Напомню, базовую инфу по воину можно найти на множестве ресурсов, например, здесь (не реклама).
Да, и приведу цитату (для понимания). Нежный и добродушный, Илматер - тихое, миролюбивое божество, охотно берущее на себя трудности и слезы давно страдающего мира. Хотя его и нелегко возмутить, гнев Сломанного Божества перед лицом чрезвычайной жестокости или злодеяний ужасен. Он предпринимает огромные усилия, чтобы защитить и оберегать детей и молодёжь, и он сурово карает тех, кто способен повредить им. Плачущий Бог выглядит как человек, тело которого было ужасно искалечено наказаниями, испещрено отметками от пыток, с переломанными и разбитыми суставами. Он невысок, крепок, лысеет и носит лишь набедренную повязку, но его доброе, домашнее лицо светится теплотой и покоем. Неправильно понимаемая большинством, жалеемая и даже иногда презираемая, церковь Илматера все же имеет на Фаэруне чуть ли не больше всего преданных последователей. В жестоком мире страдающие, больные и бедные могут полагаться лишь на последователей Плачущего Бога, которые помогают всем. Церковь Илматера широко любима простым народом всех заселенных земель, и его духовенство может рассчитывать на щедрую поддержку в своей пожизненной миссии лечения. Те, кто не могут постичь, как кто-либо по своей воле может подвергнуться мучениям и жестокости, как это делают преданные Илматера, просто неверно истолковывают суть церкви. Среди тех, кто презирает слабых, церковь Плачущего Бога считается слабой и глупой - жестокие тираны и мощные злодеи опасно недооценивают ее членов.
Уровень 3. Дар Илматера. Используя бонусное действие, вы призываете благословение Илматера. Кровь сочится сквозь поры вашей кожи и разливается по клинку, обволакивая его багровой пульсирующей пеленой. В течение одной минуты один раз за ход при попадании оружием ближнего боя вы можете добавить 3d6 (4d6 на 7-м, 5d6 на 10-м и 6d6 на 18-м уровне) урона излучением. При этом в конце каждого хода вы получаете 1d4 некротического урона (2d4 на 7-м, 3d4 на 10-м, 4d4 на 18-м уровне). При критическом попадании кости урона Дара удваиваются. Вы можете прекратить действие Дара Илматера, используя бонусное действие.
Кровавое возмездие. Если ваши очки здоровья опускаются до ноля, пока вы находитесь под воздействием Дара Илматера, ваш клинок взрывается кровавым облаком, наносящим суммарно4d6 (6d6 на 7-м, 8d6 на 10-м, 10d6 на 18-м уровне) плюс ваш уровень воина некротического урона врагам по вашему выбору в радиусе 30 футов (до трёх противников); успешный спасбросок Телосложения со сложностью 8 + бонус мастерства + бонус Телосложения позволяет уменьшить получаемый урон вдвое. Трое ваших союзников по вашему выбору в радиусе 30 футов получают при этом временные хиты, равные вашему уровню воина.
Между короткими отдыхами вы можете использовать эту способность число раз, равное вашему бонусу мастерства.
Стремился к ~5% здоровья за активацию в раунд
Уровень 7. Закалённая плоть. Боль – ваша вечная спутница, и в ней вы находите силы продолжать бой. Если у вас осталось не более половины очков здоровья, вы можете использовать бонусное действие, чтобы заставить выступающую из ран кровь мгновенно свернуться, укрепляя кожу. До начала вашего следующего хода вы обретаете сопротивление колющему, дробящему и режущему урону. Если до начала вашего следующего хода вы более не получали урона, вы восстанавливаете 2к4 очков здоровья.
Между короткими отдыхами вы можете использовать эту способность число раз, равное вашему модификатору Телосложения (минимум 1).
Уровень 10. Прими мою боль. Если существо нанесло вам урон, вы можете использовать реакцию, чтобы нанести ему ответную атаку щитом или рукоятью двуручного оружия. Эта атака наносит 1к4 + модификатор Силы урона излучением, использует модификатор той же характеристики, что и основная, и считается атакой особым оружием класса; вы владеете им и добавляете бонус мастерства к броску атаки. Если это возможно, вы можете добавить магический бонус класса брони щита или магический бонус оружия к броску на попадание и урон. При попадании вы получаете временные очки здоровья, равные нанесенному урону; временные очки здоровья, полученные таким образом, могут суммироваться. Эта атака не активирует бонусы Дара Илматера.
Уровень 15. Защита Илматера. Ваша вера в Илматера настолько крепка, что вы отказываетесь умирать, пока в ваших жилах осталась хоть капля крови. Один раз между продолжительными отдыхами, когда ваши очки здоровья опускаются до ноля, вы можете вместо этого остаться с 1 хитом. Если при этом Дар Илматера был активен, он мгновенно рассеивается, активируя Кровавое возмездие.
Уровень 18. Кровавый туман. Активируя Дар Илматера, вы можете дополнительно тем же бонусным действием выпустить следующее за вами облако кровавого тумана в радиусе 15 футов вокруг себя. Облако не требует концентрации и существует в течение одной минуты, пока ваши очки здоровья не опустятся до ноля, или пока вы не рассеете его, используя бонусное действие. Находясь в облаке, враги в начале каждого своего хода получают 3d6 некротического урона (успешный спасбросок Телосложения со сложностью 8 + бонус мастерства + бонус Телосложения позволяет уменьшить получаемый урон вдвое), а союзники восстанавливают 1d6 очков здоровья в начале своего хода.
Вы можете использовать эту способность один раз за активацию Дара.
Выношу на ваш суд, как говорится. Может, что подскажете/предложите в плане баланса/отыгрыша? :)
Когда Шианнаб, по воле Сиал, хозяйки штормов, зимней тьмы и проклятий, обрела форму в мире, то преисполнилась жалости к сотворённым — беспомощным, гибнущим в муках от голода и болезней. Тогда сестра гнева отреклась от тёмного пути и вместо холода смерти подарила краткоживущим тепло и любовь. Придя в бешенство, Мать бурь, отправила за Шианнаб Великого кракена — огромного, как скала, со щупальцами толще самых могучих деревьев, неуязвимого для любого оружия. Тогда Шианнаб, как никто до неё, воззвала ко спасённым ею. Благодарность и любовь даже самых крохотных и слабых подарили богине силу развеять Великого кракена, как дым на ветру и навсегда запечатать на дне океана Бездну неупорядоченного, вместе с Хозяйкой Штормов. С тех пор живущие научились лечить болезни, перестали бояться открытого моря и холода зимней ночи. Чаще всего к Шианнаб обращаются лекари, искатели приключений и путешественники — те, кто ищет путь во тьме и избавления от зла и болезней.
Шианнаб Милосердная
Традиционно богиню изображают в виде босоногой женщины в сером балахоне. Руки её покоятся вдоль тела, ладони в открытом жесте обращены к смотрящему. Вгляд же опущен, как знак того, что Шианнаб смотрит только в сердце просящего, будь он велик или мал, мудр или неопытен. Иерархи утверждают, что пока есть хоть один живущий, кто благодарит богиню за милосердие и доброту, не погаснет свет побеждающий тьму. Медальоны с изображением милосердной Шианнаб обычно имеют восемь граней, по числу щупалец поверженного Великого кракена.
Куинс-Виллидж в марте 1927 года был из тех тихих пригородов Нью-Йорка, где по субботам играют в бридж у соседей, а по воскресеньям всей улицей ходят к мессе. Одноэтажные и двухэтажные дома с аккуратными крылечками стояли впритык друг к другу вдоль обсаженных молодыми деревьями улиц, а по вечерам из окон доносился привычный набор звуков благополучного среднего класса: радиоприёмник, звон посуды после ужина, детский смех. Сухой закон к тому времени длился уже седьмой год, и почти в каждом квартале был свой бутлегер, чьё имя произносили вполголоса и с некоторым уважением.
В доме номер 9327-222 по Гарфилд-плейс в тот субботний вечер, как и во многих домах по соседству, играли в бридж. Партии затягивались обычно до полуночи, а то и дольше — хозяйки выставляли на стол сэндвичи и контрабандный джин в чайных чашках, на случай если кто-то из соседей заглянет на огонёк без предупреждения. Хозяйка дома на Гарфилд-плейс, миловидная 32-летняя блондинка по имени Рут Снайдер, слыла среди соседок женщиной приятной, но с характером — из тех, кто первым предложит ещё партию и последним разойдётся по домам. Домой она вернулась около двух часов ночи вместе с мужем, молчаливым, погружённым в свои мысли 45-летним художником по имени Альберт, который в отличие от жены танцевать и засиживаться допоздна не любил вовсе. Соседи, доведись им заглянуть в окна Снайдеров тем вечером, не увидели бы ничего необычного: обычная семейная пара, чуть уставшая после карточной партии, обычное воскресное утро на подходе.
Рут Снайдер
Через несколько часов 9-летняя Лоррейн, единственная дочь Снайдеров, найдёт мать связанной на полу в родительской спальне, а отца — мёртвым в постели. А ещё через десять месяцев миниатюрный фотоаппарат, пристёгнутый к щиколотке совершенно постороннего человека, сделает единственный в своём роде кадр, который наутро раскупит четверть Нью-Йорка.
Но обо всём по порядку.
Предыстория. Рут Снайдер
Рут Мэй Браун родилась в Нью-Йорке в 1895 году и выросла бойкой, общительной девушкой, из тех, кому дома всегда было тесновато. В двадцать лет она устроилась секретаршей в редакцию журнала «Motor Boating», принадлежавшего медиаимперии Уильяма Рэндольфа Хёрста, и там же познакомилась со своим будущим мужем — художественным редактором издания, 33-летним Альбертом Эдвардом Снайдером, урождённым Шнайдером. Он неплохо зарабатывал, сто долларов в неделю по тем временам считалось приличным доходом, и в 1915 году сделал секретарше предложение.
Брак, впрочем, с самого начала был браком двух очень разных людей. Рут была живой, миловидной, любила компании, танцы, новые платья и внимание мужчин — из тех девушек, что притягивают взгляды в любой комнате, даже не особенно к этому стремясь. Альберт же, невысокий и грузноватый, оказался человеком домашним, замкнутым и на редкость требовательным к тому, как именно должен быть устроен семейный быт: обед строго по расписанию, дом в идеальном порядке, никаких визитов подруг без предупреждения. Вдобавок он так и не смог — или не захотел — забыть свою покойную невесту Джесси Гишар, умершую за десять лет до знакомства с Рут: портрет Джесси провисел в доме Снайдеров долгие годы, а свою лодку Альберт назвал в её честь и однажды, к слову совсем не к месту, заметил жене, что более достойной женщины в своей жизни не встречал.
Рут Снайдер
Романтично, что и говорить, — вот только едва ли это было приятно слышать той, с кем он делил постель каждую ночь. В 1918 году у супругов родилась дочь Лоррейн, и с её рождением напряжение в доме не исчезло, а скорее нашло себе новую почву: Альберт, судя по поздним показаниям соседей и родственников, хотел сына, страдал от перепадов настроения и требовал от жены и дочери если не идеального, то по крайней мере беспрекословного домашнего порядка. Рут же с каждым годом всё яснее ощущала, что вышла замуж не за спутника жизни, а за надзирателя над собственной кухней. Соседки, впрочем, знали её как женщину общительную и по виду вполне довольную жизнью — о том, что происходило за закрытыми дверями дома на Гарфилд-плейс, они могли лишь догадываться по обрывкам разговоров через тонкие стены.
Корсетный коммивояжёр
В 1925 году, спустя 10 лет после свадьбы, знакомая пригласила Рут пообедать в манхэттенском ресторане в компании ещё нескольких человек — и там же ей представили 32-летнего Генри Джадда Грея, коммивояжёра, разъезжавшего по Нью-Джерси и продававшего дамские корсеты и бюстгальтеры. Человек этот на первый взгляд меньше всего походил на будущего убийцу: женатый, отец маленькой дочери, прихожанин методистской церкви, преподававший в воскресной школе, член ложи «Лосей» в родном городке Ориндж. Соседи и коллеги называли его тихим, услужливым и слегка застенчивым — из тех мужчин, кого хозяйки хвалят за вежливость, а начальство ценит за исполнительность.
Удобная репутация для человека, который спустя два года окажется на первых полосах всех нью-йоркских газет, не находите?
Внешне Генри Грей производил впечатление человека мягкого и слегка неуверенного в себе: худощавый, в очках, с зачёсанными на пробор волосами, он одевался аккуратно, но без особого щегольства, а говорил вполголоса, будто извиняясь, словно постоянно опасался кого-то потревожить. Рядом с бойкой, разговорчивой Рут он казался ещё незаметнее, чем был на самом деле, — но именно эта его безобидность, видимо, и подкупала: рядом с ним женщина, привыкшая к вечному недовольству мужа, наконец почувствовала себя единственной, о ком заботятся, а не той, кого вечно есть за что упрекнуть.
Генри Джадд Грей
Рут и Генри быстро нашли общий язык — оба, по сути, тяготились собственными браками, оба искали хоть какого-то тепла за пределами дома. Встречались обычно днём, в номерах отеля «Уолдорф-Астория», куда Рут являлась под благовидным предлогом похода по магазинам, а маленькую Лоррейн оставляла кататься на лифтах в компании услужливых лифтёров — благо девочке нравилось это развлечение едва ли не больше, чем походы по магазинам с матерью. Друг друга влюблённые называли по-домашнему: она была для него Момси, он для неё — Бад. Со стороны, вздумай кто-нибудь подсмотреть за этой парой в гостиничном холле, они вполне сошли бы за скромных супругов из пригорода, коротающих день в городе, — настолько буднично и без тени интриги держались оба на людях.
Полтора года эта связь оставалась тайной ото всех — от мужа Рут, от жены Генри, от соседей с обеих сторон Гудзона. Но чем дольше тянулась тайная жизнь, тем настойчивее в разговорах любовников звучала одна и та же мысль: до тех пор пока жив Альберт Снайдер, будущего у них двоих нет.
Семь неудачных попыток
Мысль о будущем без мужа довольно быстро приобрела у Рут вполне практическое измерение. Ещё в начале романа она уговорила Альберта оформить страхование жизни — обычное дело для семейного человека, ничего подозрительного. Но при содействии страхового агента, впоследствии осуждённого за подделку документов, полис на сорок восемь тысяч долларов обзавёлся оговоркой о двойном возмещении: если смерть застрахованного наступит от несчастного случая или насильственных действий, вдова получит вдвое больше обычного. Сам Альберт об этой оговорке, кажется, ничего толком не знал — взносы по полису Рут исправно и тайком вносила из своих денег.
Предусмотрительно для женщины, которая уже присматривалась к вдовьей доле, согласитесь.
Дальше началась целая череда попыток избавиться от мужа — таких попыток набралось не меньше семи, и читаются они сегодня скорее как чёрная комедия, чем как хроника хладнокровного убийцы.
Дважды Рут пыталась отравить Альберта светильным газом [1], приоткрывая кран газовой плиты по ночам, — оба раза он просыпался среди ночи от головной боли и сам же закрывал утечку, так и не заподозрив жену. Один раз, воспользовавшись гаражом, она заперла его в машине с работающим двигателем — Альберт выбрался сам, не придав случившемуся особого значения. Ещё дважды она подмешивала яд в его виски, но муж, человек придирчивый и к качеству контрабандного алкоголя, распробовал неладное на вкус и решил, что бутлегер продал ему негодный товар, — и просто сменил поставщика. Наконец, когда Альберт слёг с простудой, Рут добавила снотворное в его лекарство, но и это обошлось без последствий.
Альберт Снайдер
Даже провидение было явно не на стороне Рут Снайдер — или на стороне Альберта, тут уж как посмотреть.
О своих неудачах Рут исправно докладывала Генри при каждой новой встрече в «Уолдорф-Астории», и с каждым разом разговор этот всё меньше походил на женские жалобы на несчастливый брак, а всё больше — на деловой отчёт о невыполненном плане. Генри слушал, кивал, время от времени советовал попробовать что-нибудь понадёжнее — и с каждым таким разговором превращался из стороннего сочувствующего в полноправного соучастника ещё не свершившегося убийства, пусть пока и на словах.
К началу 1927 года, после стольких неудач, любовники решили, что дальше действовать нужно наверняка и вдвоём.
Ночь на воскресенье, 20 марта 1927 года
В субботу, 19 марта, Генри Грей приехал из Нью-Джерси в Нью-Йорк, предварительно позаботившись о том, чтобы у него было алиби: приятель по его просьбе зарегистрировался под его именем в гостинице в Сиракьюсах и отправил оттуда несколько писем, которые должны были подтвердить, что коммивояжёр весь вечер провёл за много миль от Куинс-Виллидж. Сам же Генри тем временем проник в дом Снайдеров, пока хозяева были на бридже у соседей, и затаился в свободной комнате, дожидаясь их возвращения.
Рут и Альберт в тот вечер, как и планировалось, отправились на партию в бридж к соседям — обычное субботнее развлечение, ничем не отличавшееся от десятков предыдущих. Рут, по позднейшим воспоминаниям хозяев вечера, была необычно оживлена и разговорчива, то и дело поглядывала на часы — но, против обыкновения, в этот раз не она подгоняла компанию сыграть ещё партию: просто ждала, явно приберегая нетерпение для чего-то другого. Альберт же, ничего не подозревая, зевал над картами и рассуждал о том, что неплохо бы лечь пораньше. Домой супруги вернулись около половины второго ночи. Заботливая хозяйка проводила мужа в спальню и, дождавшись, пока он уснёт, впустила в дом своего любовника, всё это время просидевшего в темноте свободной комнаты в напряжённом, нарастающем ожидании.
Рут Снайдер
То, что случилось дальше, восстановят потом по показаниям обоих обвиняемых, каждый из которых впоследствии станет валить основную вину на другого. Первым делом в ход пошёл свинцовый груз от оконной рамы — обычный в те годы предмет обихода, которым балансировали тяжёлые оконные створки, а не орудие убийства.
Альберт не умер сразу, и в какой-то момент Генри, теряя самообладание, в панике позвал на помощь свою сообщницу: «Момси, ради всего святого, помоги!»
Рут довершила начатое, а затем, чтобы уж наверняка, оба туго стянули шею жертвы бельевой проволокой.
Сцену обставили под ограбление: ящики комода вывернули, содержимое разбросали по полу, а часть якобы украденных драгоценностей Рут сама же спрятала под собственным матрасом. Револьвер Альберта достали из тумбочки и оставили на кровати — сломанным, но неразряженным, будто грабители второпях позабыли им воспользоваться. Грабители, что и говорить, подобрались на редкость сентиментальные — унесли фамильные ценности, но почему-то не смогли расстаться с ними надолго и спрятали буквально под боком у хозяйки.
Ближе к утру Рут связала себе руки и ноги обрывком той же верёвки, легла на пол в собственной спальне и стала ждать, когда дом проснётся.
Расследование дела о булавке с чужими инициалами
Девятилетняя Лоррейн поднялась позже обычного и, зайдя к родителям, обнаружила мать лежащей на полу со связанными запястьями и лодыжками.
— Двое мужчин ворвались в дом, детка, — простонала Рут, едва девочка помогла ей подняться. — Они как-то одолели меня, а с папой, боюсь, случилось страшное.
Полиция прибыла в течение двух часов. Тело Альберта Снайдера обнаружили в постели с признаками тупой травмы головы и асфиксии, дом действительно выглядел перевёрнутым вверх дном — но чем дольше детективы осматривали место происшествия, тем меньше картина напоминала настоящее ограбление. Замки на дверях и окнах были целы, никаких следов взлома. На запястьях и лодыжках хозяйки не осталось и намёка на настоящие потёртости от верёвки, зато сама верёвка была завязана подозрительно аккуратными узлами. А главное — часть «украденных» драгоценностей полицейские нашли там же, под матрасом хозяйской кровати.
— Не похоже на ограбление, миссис Снайдер, — заметил один из детективов, не скрывая скепсиса. — Мы повидали немало грабежей. Так их не обставляют.
Запомните крохотную булавку с инициалами « JG», которую в то же утро подняли с пола спальни, — сама по себе она ни в чём не была виновата, но именно с неё начнётся дорожка, которая приведёт полицию прямиком к настоящему убийце.
Детективы, разумеется, решили, что инициалы могут принадлежать грабителю, и первым делом заглянули в записную книжку хозяйки — проверить, нет ли среди знакомых Снайдеров человека с такими же буквами в имени. Там, на букву «G», и обнаружилось имя некоего Генри Грея, коммивояжёра из Нью-Джерси. Уже позже выяснится, что булавка на самом деле осталась в доме ещё от покойной невесты Альберта, той самой Джесси Гишар, чей портрет столько лет провисел на стене, и к Генри Грею отношения не имела вовсе — но к тому времени она уже сделала своё дело.
Рут и Генри
Когда полицейские как бы между делом спросили у Рут, что ей известно об этом человеке, та мгновенно переменилась в лице и спросила о том, о чём спрашивать явно не стоило:
— Он что, признался?
Не самый умный вопрос, если хочешь и дальше выглядеть неосведомлённой вдовой, скорбящей по мужу.
Детективы блефовали — Генри Грей на тот момент ещё ни в чём не признался и вообще находился в Сиракьюсах, старательно поддерживая своё бумажное алиби. Но растерянности Рут оказалось достаточно, чтобы полиция отправилась на розыски коммивояжёра всерьёз. Найденный и доставленный в Нью-Йорк, Грей поначалу отделывался коротким «Чушь!» на все вопросы о своей причастности — пока ему не сообщили, что Рут Снайдер уже во всём призналась. После этого сознался и он, хотя и на свой лад: по его версии, идея принадлежала целиком любовнице, а сам он якобы действовал из страха, что она разболтает об их романе его жене.
Продуманное на бумаге алиби имеет обыкновение рассыпаться, стоит лишь спросить о нём у самого его автора.
Оба обвиняемых, что примечательно, дружно признавали убийство — и столь же дружно перекладывали основную ответственность друг на друга.
Суд в Лонг-Айленд-Сити
Судебный процесс открылся 27 апреля 1927 года в здании суда округа Куинс в Лонг-Айленд-Сити под председательством судьи Таунсенда Скаддера. Обвинение представлял окружной прокурор Ричард Ньюкомб, интересы Рут Снайдер отстаивали адвокаты Эдгар Хазлтон и Дейна Уоллес, а защиту Генри Грея вели Сэмюэл Миллер и Уильям Миллард. Поскольку оба подсудимых уже признали убийство и при этом обвиняли друг друга, процесс с самого начала обещал стать редкостью для американского правосудия: двух сообщников судили вместе, позволив им перекрёстно допрашивать друг друга прямо в зале.
Дело, что неудивительно, превратилось в главное медийное событие года. Три нью-йоркских таблоида — принадлежавшая Хёрсту «Дейли Миррор», «Дейли Ньюс» издательского дома Паттерсона и «Дейли График» Бернарра Макфаддена — соревновались в эпитетах для подсудимой: «безжалостная Рут», «женщина-вампир», «крашеная блондинка-убийца». «Миррор» даже наняла френолога [2], чтобы тот проанализировал черты лица обвиняемой по фотографиям и вынес заключение о её характере.
Наука в лице френолога, впрочем, недалеко ушла от гадания на кофейной гуще — но читателей это не смущало нисколько.
Ежедневно зал заседаний заполняли до полутора тысяч зрителей, а на улице у здания суда собиралось ещё около двух тысяч человек, жаждущих хотя бы краем глаза увидеть участников скандала. Среди тех, кто счёл нужным высказаться о личности подсудимой в печати, оказалась даже вдова кинозвезды Рудольфо Валентино, Наташа Рамбова, — по её мнению, главным изъяном характера Рут была не жестокость и не расчётливость, а элементарное отсутствие душевной теплоты, то есть, как она выразилась, «у неё просто нет сердца».
Прокурор Ньюкомб построил обвинение на корыстном мотиве: тайно оформленный полис с двойным возмещением, тайно вносимые взносы, тайная связь — всё указывало на спланированное убийство ради денег и свободы. Защита обеих сторон, впрочем, тратила едва ли не больше сил на то, чтобы утопить в вине другого подсудимого, чем на то, чтобы выгородить собственного клиента, — зрелище, редкое даже для видавших виды журналистов уголовной хроники. Присяжным потребовался час и сорок минут, чтобы вынести вердикт: виновны оба. Судья Скаддер приговорил Рут Снайдер и Генри Грея к смертной казни на электрическом стуле.
Губернатор штата Эл Смит, к которому впоследствии обратились с прошением о помиловании, отказал без долгих колебаний, заметив, что перед законом женщина обязана нести ту же ответственность за содеянное, что и мужчина.
Электрический стул Синг-Синга
Приговор привели в исполнение вечером 12 января 1928 года в тюрьме Синг-Синг [3]. Рут Снайдер стала первой женщиной, казнённой в этой тюрьме с 1899 года, и лишь третьей женщиной, казнённой в штате Нью-Йорк за всю его историю. Незадолго до полуночи её вывели из камеры и повели по узкому коридору к камере смерти — и тут, при виде самого электрического стула, Рут Снайдер окончательно потеряла самообладание: она разрыдалась и была вынуждена опереться на надзирательниц, чтобы вообще дойти до кресла.
«Иисус, помилуй меня, ибо я согрешила», — шептала она, пока её усаживали и пристёгивали ремнями, а когда на лицо ей опустили маску, успела произнести лишь короткое: «Иисус, помилуй».
Привести приговор в исполнение штатному палачу Роберту Эллиотту предстояло впервые в его карьере в отношении женщины.
Генри Грея, вполголоса бормотавшего молитву, провели тем же коридором спустя тринадцать минут после неё — как будто даже здесь, у самого порога смерти, устроители казни решили сохранить между бывшими любовниками привычную последовательность: сперва она, потом он. Свидетели казни в один голос отмечали, что держался он куда спокойнее, чем незадолго до того Рут, — то ли смирился с неизбежным раньше неё, то ли просто по природе своей был человеком менее склонным к открытому отчаянию.
Среди немногочисленных свидетелей казни находился и репортёр «Чикаго трибюн» Том Ховард, приглашённый газетой «Дейли Ньюс» специально ради этого вечера. Фотографировать казнённых в Синг-Синге строго запрещалось, и у входа охрана внимательно проверяла карманы и сумки журналистов. Но никому не пришло в голову заглянуть под брючину Ховарда, куда он загодя примотал ремешками миниатюрный фотоаппарат с одним-единственным кадром плёнки, соединённый тросиком с карманом пиджака. В момент, когда через тело Рут Снайдер пропустили электрический разряд, Ховард как бы невзначай скрестил ноги — и щёлкнул затвором.
На следующее утро «Дейли Ньюс» вышла с этим снимком на первой полосе под аршинным заголовком «МЕРТВА!». Тираж раскупили за пятнадцать минут, а скандал вокруг фотографии оказался таким, что власти штата спешно ужесточили правила допуска на казни, отныне куда тщательнее обыскивая всех приглашённых свидетелей.
Дальнейшие события
9-летняя Лоррейн Снайдер, в одночасье лишившаяся обоих родителей — отец убит, мать казнена, — стала предметом семейного спора об опеке между братом покойного Альберта, Уорреном Шнайдером, и матерью Рут, Джозефиной Браун. Осенью 1927 года, ещё до казни дочери, суд присудил опекунство бабушке, и девочку определили в католический приют. Сама Рут, дожидаясь исполнения приговора, написала дочери письмо, которое просила передать «когда она достаточно повзрослеет, чтобы понять», а на прощальное свидание перед казнью просила Лоррейн не приводить вовсе.
Страховая история тоже получила продолжение — пусть и не такое, на какое рассчитывала Рут. Один из полисов, оформленных на тридцать тысяч долларов в пользу дочери самого Генри Грея, компания выплатила без возражений. А вот полисы самого Альберта Снайдера, вместе тянувшие на пятьдесят тысяч с лишним, страховщик оспорил в суде — и к ноябрю 1928 года добился признания их недействительными как оформленных обманным путём. Апелляция два года спустя лишь подтвердила это решение.
Семье выплатили около четырёх тысяч долларов на содержание Лоррейн, дом же на Гарфилд-плейс так и остался непроданным — желающих жить под крышей, где произошло самое обсуждаемое убийство десятилетия, попросту не находилось.
Всякий раз, когда сегодня заходит речь об этом деле, вспоминают прежде всего один-единственный кадр — размытый, зернистый, снятый вслепую фотоаппаратом, привязанным к чужой щиколотке. Для одних он давно стал символом торжества правосудия над хладнокровной убийцей, для других — свидетельством того, как низко способна пасть жёлтая пресса в погоне за тиражом.
Спор этот, похоже, не разрешится уже никогда, как не разрешился он и в тот январский вечер 1928 года, когда фотография впервые легла на печатный станок. Сама же Рут Снайдер, отправляясь на встречу со своей судьбой, едва ли думала о фотографах, спрятанных где-то в зале, — она с куда большим страхом думала о девятилетней дочери, оставшейся в католическом приюте, и о письме, которое эта дочь когда-нибудь всё-таки прочитает. Двойная страховка, ради которой она семь раз пыталась и на восьмой всё же сумела убить собственного мужа, обернулась в итоге пустой бумажкой, оспоренной судом. Единственным подлинным наследством, которое Рут Снайдер оставила дочери, стали не деньги, а имя, ставшее нарицательным для целого поколения бульварных журналистов.
Какая из этих двух женщин была настоящей Рут Снайдер — расчётливая отравительница с семью неудачными попытками за плечами или испуганная мать, слишком поздно осознавшая цену собственной беспечности, — так и осталось вопросом, на который у присяжных, у таблоидов и у самого Голливуда нашлось куда больше готовых ответов, чем у неё самой. Электрический стул дал окончательный ответ лишь на один вопрос — жить ей дальше или нет. На все остальные с тех пор отвечают уже без её участия.
[1] Светильный газ (он же «городской газ», coal gas / town gas) — это горючий газ, который получали из угля путём его нагрева без доступа воздуха. В XIX — первой половине XX века именно им освещали улицы и дома (отсюда название), а позже он же подавался по трубам для бытовых плит и обогрева — то есть это предшественник современного природного газа, которым сейчас топят дома и плиты. В отличие от нынешнего природного газа, светильный газ содержал заметную долю угарного газа (CO) — до 10–20%. Именно это делало его смертельно опасным даже без открытого огня и взрыва: достаточно было приоткрыть кран, чтобы человек в закрытой комнате отравился угарным газом во сне, что Рут Снайдер и пыталась использовать против мужа.
[2] Френология — псевдонаучная теория конца XVIII — начала XIX века, утверждавшая, что характер и способности человека можно определить по форме черепа и чертам лица. К 1920-м годам в научных кругах она давно считалась дискредитированной, но в бульварной прессе такие «экспертизы» ещё долго оставались в ходу как повод для эффектных заголовков.
[3] Синг-Синг — тюрьма строгого режима в городе Оссининг, штат Нью-Йорк, открытая в 1826 году и получившая печальную известность как место казней штата: именно здесь в 1890 году был казнён на электрическом стуле первый в истории человек, приговорённый к этому виду казни.
