Паук - великий мастер (финал)

Автор: Ннеди Окорафор. Авторский перевод: Sanyendis, вычитка моя.

Произведение американской писательницы нигерийского происхождения, лауреатки многочисленных литературных премий. Она сочиняет фантастику как для взрослых, так и для детей, вплетая в свои произведения африканскую мифологию и социальные проблемы. Здесь обыгрывается классический сюжет с взаимоотношениями человека и ИИ. Чем же закончится "гениальный" проект, профинансированный крупнейшими нефтедобывающими компаниями? Узнаем.

Зомби не ходят, если им не прикажут!

Зомби!

Зомби!

Зомби не остановятся, если им не прикажут!

Зомби не повернут, если им не прикажут!

Зомби!

Зомби не думают, если им не прикажут!

Отрывок из песни «Зомби» Фелы Кути, нигерийской исполнительницы и самопровозглашённой вестницы безгласных.

Мой муж меня бил. Так я и очутилась в тот вечер за нашим домом, в паре шагов от кустарника, продравшись сквозь высокую траву к нефтепроводу. Наш маленький домик находился на самой окраине деревни, считай в лесу. Так что никто не видел и не слышал, как он меня колотил.

Выбраться туда – лучшее, что я могла сделать, чтобы оказаться подальше от мужа, не распалив его ярость ещё сильнее. Когда я уходила за дом, он знал, где я нахожусь, и что я одна. Но он был слишком самовлюблённым, чтобы догадаться, что я подумывала о самоубийстве.

Мой муж пил, как и подавляющее большинство членов Народного движения дельты реки Нигер. Алкоголь помогал им держать в узде собственные гнев и беспомощность. Рыба, креветки и речные раки, обитавшие в ручьях, вымирали. От питьевой воды женская утроба увядала, а мужчины, в конце концов, начинали мочиться кровью.

Был один родник, откуда я набирала воду. Неподалёку возвели контрольно-измерительную станцию, и теперь источник загрязнился, приобрёл дурной запах, а маслянистая плёнка на поверхности воды переливалась радужными сполохами. Фермы, где выращивались маниока и ямс, с каждым годом давали всё меньше урожая. От самого воздуха кожа покрывалась слоем грязи и пропитывалась вонью чего-то, словно находившегося на последнем издыхании. В некоторых местах всегда царил день из-за шумных газовых факелов.

Моя деревня была полным дерьмом.

Будто этого мало, членов Народного движения давили как мух. Убийства совершались походя, всё чаще и в открытую. Членов Народного движения расстреливали на улицах, переезжали на автомобилях, утаскивали в болота. Больше их никто не видел.

Я пыталась подарить мужу хоть толику счастья. Но после трёх лет в браке моё тело по-прежнему отказывалось вынашивать его детей. Понять причину его растерянности и печали легко… Но боль остаётся болью. И её он причинял мне регулярно.

Единственным и важнейшим из того, что принадлежало лично мне, была отцовская гитара. Корпус выполнен из отличной полированной древесины абура, пикгард – из чудесного черепахового панциря. Потрясающая ручная работа. Отец говорил, что древесина, использовавшаяся для изготовления гитары, происходила от последнего лиственного дерева в дельте. Если поднести инструмент к носу, в это легко верилось. Гитара прожила десятки лет, но всё ещё источала аромат свежесрубленного дерева, словно хотела поведать тебе свою историю, ведь никто другой этого не сумел бы.

Без отцовской гитары не существовало бы и меня. В молодости он проводил вечера у бараков, играя для всех желающих. Люди танцевали, хлопали в ладоши, закрывали глаза и слушали. Звонили мобильные, но на них никто не обращал внимания. Однажды его остановилась послушать моя мама.

Я во все глаза смотрела на быстрые, длинные пальцы отца, пока он играл. О, эти гармонии. Он мог создать что угодно через свою музыку – радуги, рассветы, паутинки, поблёскивающие утренней росой. Мои старшие братья не проявляли интереса к тому, чтобы научиться играть. Но я – да, и отец показал мне всё, что знал сам. И теперь уже мои длинные пальцы ласкали струны. Я всегда обладала музыкальным слухом, а пальцы мои двигались даже ловчее, чем отцовские. Я была хороша. По-настоящему хороша.

Но вышла замуж за глупца. Эндрю. Поэтому играла на гитаре только за домом. Подальше от него. Гитара стала моим утешением.

В тот судьбоносный вечер я сидела на земле прямо напротив нефтепровода. Он проходил через задние дворы всех жителей. Моя деревня построена на нефтяном месторождении, как и деревня, где я выросла. Моя мама жила в похожем поселении до замужества, как и её мать. Мы – Люди Нефтепровода.

Моя бабушка по материнской линии стала известна тем, что частенько лежала на нефтепроводе, проходившем через родную деревню. Она оставалась в этом положении часами, слушая и гадая, что за чудесные жидкости текут по массивным, бесконечным стальным трубам. Это было до появления Зомби, разумеется. Я рассмеялась. Попробуй она полежать на нефтепроводе сейчас, пала бы жертвой жестокого убийства.

Так или иначе, когда мне становилось особенно тоскливо, я брала гитару и выходила сюда, чтобы устроиться прямо напротив трубы. Я понимала, что заигрываю со смертью, находясь так близко, но в таком настроении мне было всё равно. На самом деле я даже приветствовала возможность лишиться жизни. Просто чудо, что мой муж не разнёс гитару в щепки в приступе пьяной ярости. Тогда бы я наверняка улеглась на нефтепровод. Возможно, поэтому он предпочитал лишний раз расквасить мне нос, но не трогал инструмент.

В тот день он лишь влепил мне сильную пощёчину. Понятия не имею, за что. Он просто зашёл в дом, увидел меня на кухне и – шлёп! Может, неудачный день на работе – он усердно трудился в местном ресторане. Или одна из любовниц его отвергла. Возможно, я что-то сделала не так. Не знаю. Мне было плевать. Кровотечение из носа только начало останавливаться, и звёзд перед глазами сверкало уже поменьше.

Мои ноги находились в считанных дюймах от нефтепровода. В ту ночь я рисковала сильнее обычного. Погода стояла более тёплая и влажная, чем я привыкла. А может, всё дело в моём горящем, как от жала пчелы, лице. Даже комары особо не раздражали. Вдалеке я увидела Ннеку, женщину, что практически со мной не разговаривала – она купала младших сыновей в большом тазу. Какие-то мужчины играли в карты за столом в нескольких домах от нас вниз по улице. Ночь стояла тёмная, меня окружали крошечные деревца и кустарники, и даже ближайшие соседи жили в отдалении, потому я была скрыта от посторонних глаз.

Я вздохнула и положила руки на струны гитары. Я принялась выводить мелодию, которую исполнял отец. Вздохнула вновь и закрыла глаза. Я всегда буду скучать по отцу. Ощущение вибрирующих под подушечками пальцев струн дарило неповторимое наслаждение.

Я полностью погрузилась в музыку, сплетая ноты в мелодию, а затем воспарила к величественному закату, что освещал верхушки пальм и…

Клац!

Я замерла. Пальцы так и остались на струнах, но вибрация в них уже угасала. Я не осмеливалась пошевелиться. Я не открывала глаз. Щека пульсировала от боли.

Клац! На этот раз звук раздался ближе. Клац! Ещё ближе. Клац! И ещё.

Сердце ухало в груди как барабан, меня мутило от страха. Несмотря на рискованные вылазки, я знала, что не так хочу расстаться с жизнью. Кому бы понравилось, если бы его растерзали в клочья Зомби? Я вполголоса прокляла нигерийское правительство, как это неоднократно в течение дня делали все жители моей деревни.

Хрусь!

Мой средний палец, зажимавший гитарную струну, прервал её вибрацию. У меня начали дрожать руки, но я по-прежнему не поднимала век. Что-то прохладное и острое приподняло мой палец. Мне хотелось кричать. Струну снова дёрнули.

Трунь!

Звук стал глубже и полнее, ведь мой палец больше не заглушал вибрацию струны. Я медленно открыла глаза. Сердце пропустило удар. Существо было ростом около трёх футов, и потому мы находились на одном уровне. Я никогда не видела их вблизи. Немногие переживали подобный опыт. Эти твари постоянно носятся по нефтепроводу, словно стадо очень быстрых быков, и им всегда есть чем заняться.

Я отважилась присмотреться внимательнее. У него действительно оказалось восемь лап. Даже во мраке эти конечности сияли, улавливая крохи самого тусклого света. Будь хоть немного светлее, и я бы сумела разглядеть в них собственное безупречное отражение. Я слышала, что они сами себя чинили и полировали. Теперь эти слухи казались куда более логичными, ведь у кого другого найдётся время, чтобы поддерживать их в столь идеальном состоянии?

Идея создать Зомби принадлежала правительству, и «Шелл», «Шеврон», а также несколько других нефтедобывающих компаний (находившихся на грани отчаяния) предоставили финансирование, чтобы покрыть все расходы. Зомби изготовили для борьбы с незаконными врезками в нефтепровод и терроризмом. Смех, да и только. Правительство и нефтяники уничтожили нашу страну, вскопали нашу нефть, а затем изготовили роботов, чтобы не дать нам воспользоваться собственными богатствами.

Официально их называли Ананси-дроидами-419, но мы говорили об «изобретениях овибо» и, чаще всего, «Зомби» – так же мы прозвали и солдат, которые изводили нас каждый раз, когда им моча ударяла в голову.

Считается, что Зомби способны думать. Это называют искусственным интеллектом. У меня есть какое-никакое образование, годик-два университета, но не по научной специальности. С образованием или без, но как только я вышла замуж и оказалась в этом проклятом месте, то стала такой же, как и все местные женщины – простой селянкой, живущей в районе речной дельты, где Зомби убивают любого, кто прикасается к нефтепроводу, и чей муж то и дело её поколачивает. Что я могла знать об интеллекте Зомби?

Он напоминал гигантского, блестящего металлического паука. И перемещался по-паучьи. Плавно двигавшиеся сочленения и лапы. Он подполз ближе и наклонился, чтобы внимательнее рассмотреть гитарные струны. Когда он это сделал, две из его задних лап простучали по металлу нефтепровода. Клац! Клац! Клац!

Он вновь прижал мой большой палец к струнам и дважды дёрнул, извлекая приглушённый звук! Он взглянул на меня множеством сияющих круглых глаз синего цвета. Вблизи стало ясно, что это не огоньки. Они представляли собой шары, наполненные мерцающей жидкостью цвета синий металлик, напоминающей наэлектризованную ртуть. Я заворожённо в них уставилась. Никто больше в нашей деревне не мог этого знать. Никто не подходил достаточно близко. Глаза из фосфоресцирующего ярко-синего жидкого металла, подумала я. Na wa.

Он сильнее надавил на руку, и я жадно втянула воздух ртом, часто заморгав, отвела взгляд от его гипнотизирующих окуляров. И тогда до меня дошло.

– Ты… Ты хочешь, чтобы я сыграла?

Оно уселось в ожидании, с тихим стуком поместив одну из лап на корпус гитары. Давненько меня никто не просил сыграть для него. Я исполнила свою любимую хайлайф песню, «Love Dey See Road» Оливера де Кока. Я играла так, словно от этого зависела моя жизнь.

Зомби не шевелился, его лапа по-прежнему прижималась к гитаре. Неужели он слушал? Я в этом не сомневалась. Минут двадцать спустя, когда я, наконец, закончила играть, обливаясь потом, он коснулся кончиков моих ноющих от напряжения пальцев. Это было очень нежное прикосновение.

***

По некоторым из труб течёт дизельное топливо, по другим – неочищенная нефть. Миллионы литров в день. Четверть топливных резервов США обеспечивает Нигерия. А взамен мы не получаем буквально ничего. Только смерть от нападений Зомби. У каждого из нас найдётся парочка таких историй.

Когда выпустили первую партию Зомби, об их существовании никто даже не подозревал. До людей лишь доходили слухи о растерзанных в клочья телах возле нефтепроводов, о гигантских белых пауках в ночи, или о мощных взрывах на магистралях, после которых оставались лишь обугленные трупы. Однако в тех местах, где находили мертвецов, всё выглядело нетронутым.

Люди по-прежнему делали нелегальные врезки в нефтепровод, и мой муж в том числе. Я подозревала, что он приторговывает топливом и нефтью на чёрном рынке; но он приносил немного нефти и домой. Оставишь её на пару дней в ведре, и получится нечто, напоминающее керосин. Я использовала этот состав для приготовления пищи. Так что мне ли жаловаться? И всё же незаконные врезки – дело весьма и весьма опасное.

Существовали способы пробить отверстие в нефтепроводе, не вызывая немедленного гнева Зомби на свою голову. Мой муж и его приятели использовали какой-то мощный лазерный резак, украденный из больницы. Однако приходилось соблюдать максимально возможную тишину при резке металла. Хватало одного стука, малейшей вибрации, и Зомби примчались бы за минуту. Многих товарищей моего мужа убили из-за того, что кто-то чиркнул обручальным кольцом или стукнул кончиком резака по трубе.

Пару лет назад стайка мальчишек играла слишком близко от нефтепровода. Двое подрались и упали на трубу. За считанные секунды явились Зомби. Одному из драчунов удалось отползти в сторону. Но второго схватили за руку и швырнули в кусты. Он заработал перелом руки и обеих ног. Чиновники заявили, что Зомби запрограммированы причинять как можно меньше вреда, но… Я в это не поверила, na lie.

Это были жуткие создания. Приближаться к трубе – рисковать погибнуть страшной смертью. И всё же чёртовые штуки проходили аккурат через наши задние дворы.

Но мне не было до этого никакого дела. Муж в те месяцы бил меня смертным боем. Не представляю, за что. Работы он не лишился. Я знала, что он встречается с другими женщинами. Жили мы бедно, но не голодали. Возможно дело в том, что я не могла родить ему детей. Понимаю, это моя вина, но что я могла с этим поделать?

Я всё чаще оказывалась на заднем дворе. И тот же самый Зомби каждый раз меня навещал. Мне нравилось для него играть. Он слушал. Его дивные глаза сияли от радости. Способен ли робот испытывать радость? Я была убеждена, что разумные модели вроде него могли. Неоднократно в течение дня я наблюдала толпу Зомби, снующих вверх и вниз по нефтепроводу с целью что-то подлатать или сделать обход, или чем они там ещё занимались. Я не смогла бы различить своего Зомби среди них.

Где-то на десятый по счёту его визит я совершила нечто крайне странное. Муж заявился домой, так благоухая алкоголем, что, казалось, хватило бы единственной искры, чтобы он взорвался. Пиво, пальмовое вино. И духи. Весь день я пребывала в глубоких раздумьях. О своей жизни. Я зашла в тупик. Я хотела завести ребёнка. Стремилась покинуть этот дом. Жаждала найти работу. Обрести друзей. Мне требовалась смелость. Я верила, что она у меня есть. Я ведь столько раз сталкивалась с Зомби.

Я собиралась расспросить мужа о должности учителя в начальной школе. Я слышала, что они ищут преподавателей. Войдя, он поприветствовал меня неуклюжими объятиями и неловким поцелуем, а затем рухнул на диван. Он включил телевизор. Было уже поздно, но я подала ему ужин – перечный суп, щедро сдобренный козлятиной, курицей и крупными креветками. На этот раз он пребывал в добром расположении духа, несмотря на опьянение. Но пока я стояла в комнате, наблюдая за тем, как он ест, смелость меня покинула. Вся потребность в изменениях растаяла и трусливо забилась в самые дальние уголки сознания.

– Хочешь чего-нибудь ещё? – спросила я.

Он поднял на меня взгляд и искренне улыбнулся:

– Сегодня суп очень вкусный.

Я улыбнулась в ответ, но что-то внутри меня заставило ещё сильнее вжать голову в плечи.

– Я рада, – ответила я и взяла в руки гитару. – Пойду на задний двор. Там такая славная погода.

– Не подходи слишком близко к нефтепроводу, – предупредил он. Но при этом даже не оторвал взгляда от экрана, вгрызаясь в большой кусок козлятины.

Я ускользнула в темноту, пробираясь через кустарник и травы к нефтепроводу. Устроилась на привычном месте. В футе от трубы. Я мягко провела рукой по струнам, взяв несколько аккордов. Это была печальная мелодия, отражавшая то, что давило на сердце. Куда я могла уйти отсюда? И вот такой была моя жизнь? Я вздохнула. Уже месяц не посещала церковь.

Когда он явился, пощёлкивая лапами по трубе, я воспряла духом. Его жидкие синие глаза сегодня сияли особенно ярко. Как-то я купила рулон синей ткани у одной женщины. Материал обладал насыщенным оттенком, напомнившим мне об открытой воде в солнечный день. Женщина назвала этот цвет «лазоревым». В ту ночь глаза моего Зомби переливались именно этим оттенком.

Он замер подле меня. Ожидая. Я знала, что этой мой Зомби, ведь месяц назад он позволил мне наклеить стикер в виде синей бабочки на одну из его лап.

– Добрый вечер, – поприветствовала я его.

Он не пошевелился.

– Сегодня я грущу, – продолжила я.

Он сошёл с нефтепровода, пощёлкивая металлическими лапами по металлу, а когда оказался на земле, зашелестел. Он устроился рядом, как всегда поступал. И принялся ждать.

Я взяла парочку пробных аккордов, а затем исполнила его любимую песню, «No Woman No Cry» Боба Марли. Пока я играла, его туловище начало медленно вращаться – как я поняла, таким образом он показывал, что ему нравится. Я улыбнулась. Когда я закончила, он вновь обратил свой взгляд на меня. Я вздохнула, взяла ля-минор и откинулась назад.

– Моя жизнь – дерьмо, – призналась я.

Вдруг он с тихим жужжанием поднялся на все свои восемь лап. Потянулся, распрямляя их, пока не приподнялся ещё на фут в высоту. Снизу, из центральной части его корпуса показалось что-то беловатое, с металлическим отблеском. Я охнула, схватившись за гитару. Разум призывал меня отодвинуться. Причём быстро. Я подружилась с этим искусственно созданным существом. Я его знала. Или так мне казалось. Но что я на самом деле понимала в том, почему он делал то, что делал? Или зачем навещал меня?

Металлическое вещество выделялось всё быстрее, образовывая лужу в траве прямо под роботом. Я прищурилась. Это оказались провода. Прямо у меня на глазах Зомби извлёк собственную проводку наружу и принялся совершать некие манипуляции пятью конечностями, поддерживая вертикальное положение на остальных трёх. Лапы сновали туда-сюда, трудясь над блестящими проводами. Они двигались слишком быстро, чтобы я могла понять, что именно они создавали. Трава летела во все стороны, а тихое жужжание становилось всё громче.

Затем они замерли. Какое-то время я слышала лишь трескотню сверчков и пение лягушек, да ветер, шелестящий в пальмах и кронах мангровых деревьев. Я чувствовала запах нагретого масла – кто-то неподалёку жарил бананы или ямс.

Я вгляделась в предмет, изготовленный Зомби. Улыбнулась. Ухмылка становилась всё шире.

– Что это? – прошептала я.

Он поднял предмет двумя передними лапами, а задней дважды притопнул по земле, как поступал всегда, стремясь привлечь моё внимание к чему-то важному. Чему-то, мне, как правило, непонятному.

Он вытянул вперёд три своих конечности и принялся исполнять то, что поначалу напоминало попурри из моих любимых песен, от Боба Марли и Санни Аде до Карлоса Сантаны. Затем музыка перетекла в нечто столь сложное и прекрасное, что я расплакалась от радости, благоговейного трепета и восторга. Люди наверняка услышали эту музыку, может, даже выглядывали в окна или открывали двери. Но нас укрывала темнота, трава, деревья. А я всё плакала, не в силах остановиться. Не знаю почему, но слёзы так и лились. Интересно, понравилась ли ему моя реакция. Думаю, да.

Весь последующий час я разучивала мелодию, которую он для меня сыграл.

***

Десятью днями позже группа Зомби атаковала каких-то нефтяников или солдат в глубинах дельты. Десяток мужчин разорвали на куски, кровавые ошмётки разбросало по всей болотистой местности. Те, кому удалось сбежать, заявили репортёрам, что Зомби было не остановить. Один из солдат даже бросил в робота гранату, но существо закрылось от снаряда тем же силовым полем, что ему надлежало задействовать при взрывах нефтепровода. Солдат сообщил, что силовое поле напоминало потрескивающий пузырь из молний.

– Wahala! Беда! – встревоженно кричал солдат телерепортёрам. Его лицо лоснилось от пота, уголки глаз подёргивались. – Злые, злые твари! Я с самого начала так считал! Взгляните, у меня есть граната, но какой от неё прок? Ye ye! Я ничего не мог сделать!

Нефтепровод, закладку которого рабочие едва начали, оказался полностью достроен. Ремонт входил в число возможностей зомби – ремонт, но не полный монтаж. Это было странно. В газетных подборках утверждалось, что Зомби становятся слишком умными, вот только используют свой ум во благо только самим себе. Что они готовят восстание. Что-то определённо менялось.

– Возможно, это вопрос времени, и вскоре чёртовы штуки поубивают нас всех, –  заявил мой муж, не выпуская из рук бутылку пива, пока читал об инциденте в газете.

Я решила больше не приближаться к своему Зомби. Они непредсказуемы и, возможно, неуправляемы.

***

Наступила полночь, и я вновь оказалась в привычном месте.

Мой муж уже несколько недель не поднимал на меня руку. Полагаю, он ощущал перемены во мне. А я действительно стала другой. Теперь он чаще слышал, как я играю. Даже в доме. По утрам. После того, как я заканчивала готовить ему ужин. В спальне, когда в гости заглядывали его друзья. И он слышал песни, которые, я не сомневалась, дарили ему незабываемые впечатления. Словно каждый аккорд, каждый звук досконально исследовали учёные и отобрали вручную, чтобы пробудить сильнейшее чувство счастья.

Мой Зомби помог решить проблемы с нашим браком. По крайней мере, худшие из них. Муж не мог меня бить, когда дивная музыка уносила его в прекрасные, цветущие места. Во мне проснулась надежда. Надежда зачать ребёнка. Вера, что однажды я оставлю этот дом и свои обязанности примерной жены, чтобы преподавать музыку в начальной школе. Что моя деревня однажды пожнёт плоды нефтедобычи. И я грезила об объятиях жидкого, тёмно-синего металла, паутинах проводки и музыке.

В ту ночь я пробудилась от одного из этих причудливых снов. Я открыла глаза с улыбкой на губах. Скоро всё точно наладится. Мой муж крепко спал рядом. В тусклом лунном свете он казался таким безмятежным. Его кожа больше не источала запах алкоголя. Я наклонилась к нему и поцеловала в губы. Он не проснулся. Я выскользнула из постели, натянула штаны и кофту с длинным рукавом. Сейчас снаружи полно комаров. Я прихватила с собой гитару.

Я назвала Зомби Удиде Окванка. На моём родном языке это означает «паук ‑ Великий Мастер». Согласно легенде, Удиде Окванка была Величайшим Художником. Она жила под землёй, где собирала фрагменты предметов и превращала их в нечто иное. Она даже могла плести духов из соломы. Мне казалось, что это подходящее имя для моего Зомби. Я гадала, как называл меня Удиде. Я была уверена, что он придумал для меня какое-то прозвище, но сомневалась, что поведал обо мне другим. Не думаю, что ему позволили бы дальше со мной встречаться.

Удиде ждал меня, будто чувствовал, что я выйду в ту ночь. Я широко улыбнулась, на сердце потеплело. Я уселась на землю, а он сошёл с нефтепровода и подполз ко мне. Он нёс свой инструмент на голове. Нечто вроде звезды, сплетённой из проводов. За минувшие недели он добавил ещё больше шнуров потоньше и потолще. Мне было любопытно, куда он убирал эту штуку, когда бегал с остальными, ведь такой крупный инструмент внутри корпуса не спрячешь.

Удиде держал его на вытянутых конечностях. Передней лапой он вывел простенький приятный мотив, от которого по моим щекам заструились слёзы радости. Он пробуждал в памяти образы отца и матери, совсем юных и полных надежд, когда я и мои братья были ещё слишком малы, чтобы жениться и съехать. До того, как выходки солдат, убивавших без разбору, вынудили моего старшего брата перебраться в Америку, а среднего брата погнали на север… Когда колоссальный потенциал ещё не иссяк.

Я рассмеялась, утёрла слезы и принялась наигрывать аккорды, аккомпанируя его мелодии. И в этот миг мы приблизились к чему-то столь тонкому, всеобъемлющему, сплетавшемуся воедино… Chei! У меня создалось впечатление, что я разговариваю с Богом. Нет-нет, это были машина и я. Вы и представить себе не можете.

– Эме!

Наша мелодия мигом распалась.

– Эме! – снова окликнул меня муж.

Я застыла, глядя на Удиде, который тоже не шевелился.

– Прошу, – прошептала я. – Не обижай его.

– Мне написал Сэмюэль! – воскликнул муж, по-прежнему не отрываясь от экрана телефона, пока пробирался ко мне из высокой травы. – В нефтепроводе возле школы есть протечка! И пока ни одного Зомби вокруг! Брось свою гитару, женщина! Пошли, и прихвати…

Он поднял глаза. Его лицо исказила гримаса ужаса.

Время, кажется, остановилось. Мой муж остановился у самой кромки травы. Удиде замер возле нефтепровода, держа инструмент перед собой подобно церемониальному щиту. И я между ними, слишком напуганная, чтобы пошевелиться. Я обратилась к мужу:

– Эндрю, – осторожно начала я. – Позволь объяснить…

Он медленно повернулся ко мне и посмотрел так, будто видел впервые в жизни.

– Моя собственная жена! – прошептал он.

– Я…

Удиде поднял две передних лапы. На мгновение у меня возникло ощущение, что он о чём-то умоляет. Или, быть может, хочет меня обнять. Затем он так резко сомкнул конечности, что высек крупную красную искру и поднял оглушительный звон!

Мы с мужем зажали уши руками. В воздухе запахло только что зажжёнными спичками. Даже сквозь заслон из ладоней я различала отклики, доносившиеся со всех концов нефтепровода. Щелчков раздавалось так много, что они казались перестуком мелкой гальки, бившей по трубам. По телу Удиде прошла дрожь, он отполз обратно и забрался на трубу, ожидая. Они явились огромной толпой. Около двадцати штук. Первое, что я заметила – их глаза. Они горели свирепым ярко-красным огнём.

Они сгрудились вокруг Удиде, выстукивая лапами по трубам сложные ритмы. Я не видела глаз Удиде. Затем все они с ошеломительной скоростью рванули на восток.

Я повернулась к мужу. Он уже ушёл.

***

Слухи разнеслись подобно чуме, ведь сотовые имелись практически у всех. Вскоре каждый щёлкал клавишами, распространяя сообщения вроде «Прорыв трубы, возле школы! Зомби не видно!» и «Спешите к школе, захватите вёдра!». Мне муж так и не позволил обзавестись телефоном. Мы не могли его себе позволить, да ему и в голову не пришло, что он мне нужен. Но я и так знала, где находится здание начальной школы.

Теперь люди считали, что все Зомби взбунтовались, отринув навязанную людьми работу, чтобы поселиться в болотах дельты и заниматься своими делами. Обычно, если воры делали врезку в нефтяной трубе, даже издавая минимум шума, Зомби об этом узнавали в течение часа и за то же время устраняли неисправность. Но прошло уже два часа, а труба продолжала истекать топливом. Именно тогда кто-то решил бросить клич.

Но я-то всё понимала. От Зомби у них было лишь название. Они – разумные создания. Умные твари. Их безумие было последовательным. И большинству из них люди не нравились.

Творящуюся суматоху освещали фары нескольких машин и грузовиков. В этом месте нефтепровод приподнимался над землёй, устремляясь к югу. Этим воспользовались и сняли целую секцию трубы. Розовое дизельное топливо изливалось с обеих концов подобно гигантскому фонтану. Люди столпились под потоком, будто мучимые жаждой слоны, наполняя канистры, бутылки, миски, вёдра. Один мужчина даже держал мешок для мусора, пока топливо не разъело дно, расплескавшись по его груди и ногам.

Большая тёмно-розовая лужа стремительно расширялась в сторону здания начальной школы, топливо скапливалось на игровой площадке. Я унюхала пары ещё до того, как увидела саму школу. У меня начали слезиться глаза, потекло из носа. Я закрыла нос и рот кофтой. Легче не стало.

Люди прибывали на автомобилях, мотоциклах, автобусах, пешком. Все непрерывно печатали сообщения, распространяя весть ещё дальше. Давненько уже люди, не занимавшиеся кражей нефти, не получали доступ к бесплатному топливу.

Кругом сновали дети. Они носились туда-сюда – кто-то с поручениями от родителей, а иные просто не хотели пропустить самое интересное. Вероятно, они никогда прежде не видели, чтобы люди подходили к нефтепроводу и оставались живы. Из салонов машин и микроавтобусов лился хип-хоп и хайлайф. Вибрации от басов душили не меньше испарений. Я не сомневалась – Зомби понимали, что происходит.

Я заметила своего мужа. Он направлялся к фонтану топлива с большим красным ведром. Пятеро мужчин затеяли перепалку между собой. Двое принялись толкаться и пихаться, едва не падая в фонтан.

– Эндрю, – позвала я, силясь перекричать шум.

Он обернулся. Увидев меня, недобро сощурился.

– Пожалуйста! – воскликнула я. – Мне… Мне жаль.

Он сплюнул и пошёл прочь.

– Ты должен убираться отсюда! – крикнула я. – Они придут!

Он резко развернулся и размашистыми шагами приблизился ко мне.

– Откуда, чёрт возьми, тебе знать? Или ты сама их привела?

Словно в ответ на его вопрос, люди вдруг закричали и побежали. Я выругалась. Зомби шли со стороны улицы, вынуждая людей отступать к луже топлива. Я снова ругнулась. Мой муж буравил меня взглядом. Он ткнул мне пальцем в лицо, морщась от отвращения. Из-за царящего вокруг шума и гама я не слышала, что он говорил. Он повернулся и убежал.

Я пыталась отыскать Удиде в толпе Зомби. Но у всех глаза по-прежнему полыхали красным. Был ли вообще Удиде в их рядах? Я уставилась на лапы, высматривая наклейку с бабочкой. Вот она. Ближайший слева от меня.

– Удиде! – окликнула я.

Едва имя сорвалось с моих губ, как двое Зомби, находившиеся в центре группы, подняли две передние лапы. Улыбка сползла с моих губ, я в ужасе разинула рот. И бросилась на землю, закрыв голову руками. Люди всё ещё шлёпали по луже топлива в попытках укрыться в здании школы. Их автомобили продолжали греметь хип-хопом и хайлайфом, фары горели, освещая творящееся безумие.

Зомби сомкнули лапы, высекая две крупных искры. Дзинь!

ФШШ!

***

Я помню свет, жар, запах горящей плоти и волос, крики, переходившие в утробное бульканье. Все звуки доносились словно издалека. Вонь стояла ужасная. Вжавшись лбом в колени, я надолго, очень надолго зависла в этом адском лимбе.

***

Я никогда не буду преподавать музыку в начальной школе. Её здание обратилось в пепел, как и многие посещавшие её дети. Мой муж тоже погиб. Он умер, считая меня шпионкой, братавшейся с врагом… Или кем-то в этом роде. Все погибли. Кроме меня. Незадолго до взрыва примчался Удиде. Он заслонил меня своим силовым полем.

И я выжила.

Уцелел и зреющий внутри меня ребёнок. Ребёнок, которому моё тело позволило сформироваться благодаря чудесной, целительной музыке Удиде. Удиде говорит, что это девочка. Откуда роботу такое знать? Мы с Удиде играем для неё каждый день. Я не могу точно знать, нравится ли ей наша музыка, лишь смутно догадываться. Но в какой мир я её приведу? В мир, где только её мать и Удиде не дают разыграться полномасштабной войне между Зомби и людьми, что их создали?

Я молюсь о том, чтобы нам с Удиде удалось убедить людей и роботов заключить мир, иначе дельта так и будет купаться в крови, металле и пламени. И знаете, что? Вам тоже следовало бы молиться – что, если Зомби приделают себе какие-нибудь плавники, чтобы пересечь океан?

Автор: Джо Холдеман. Перевод: Sanyendis

НАЧАЛО

28 сентября 2058 года

На тёмной стороне Луны располагаются девять секс-баров. Я прочитал их описания в путеводителе и обратился к парочке местных за рекомендациями, в итоге выбрав место с остроумным названием «Сочный Бар».

По правде говоря, название отражало не только кокетливый эротизм. Здесь подавали исключительно фрукты и соки, большинство из которых импортировали с Земли, поэтому ценник был заоблачный. Я потратил все суточные на стакан грушевого нектара и принялся разыскивать самую привлекательную женщину в помещении.

Данная стратегия оказалась ошибочной. Я и до несчастного случая не отличался особенной привлекательностью, а механические части достоверно воспроизвели мои грубые черты и небольшое брюшко. Меня отшили. Я перешёл в другую крайность и стал выглядывать самую невзрачную даму.

В любом случае это будет более достоверная проверка: до происшествия я постоянно требовал внешнего совершенства и платил за него. Если бы мне удалось повторить вчерашнюю ночь с женщиной, к которой я не испытывал сексуального влечения, и без проблем заняться этим на виду у всех, то моя независимость от автономной нервной системы была бы несомненна доказана.

Вторая ошибка. Мне всегда плохо давались светские беседы, поэтому, обнаружив воплощение посредственности, я завёл разговор о несчастном случае и уникальном таланте, который приобрёл после. Она внезапно вспомнила, что у неё назначена встреча.

Со следующей, тоже невзрачной, женщиной я проявил меньше откровенности. Она поинтересовалась, что у меня с лицом, и я ответил полуправдой. Она была миленькой и вела себя по-матерински, что меня не слишком прельщало. Однако это делало её отличной испытуемой. Мы покинули секцию бара, в которой происходило знакомство, и направились в так называемую «комнату любви».

В воздухе ощущалось что-то едкое – полагаю, коктейль из благовоний и пота, но, само собой, мой сухой нос не мог по-настоящему определять запахи. Впервые я был признателен за это ограничение; скорее всего, здесь воняло, как в раздевалке. Плюс феромоны.

В приглушённом красном, синем и белом освещении более дюжины пар с переменным энтузиазмом предавались различным формам интимной близости. Некоторые открыто пялились на остальных, но большинство либо были полностью поглощены процессом, либо не подавали виду, что подглядывают. Чаще всего парочки предпочитали пол, застеленный тёплым мягким ковром, но кое-кто довольно креативно пользовался и столами со стульями. Некоторые из этих экзерсисов, несомненно, были бы невозможны и даже опасны в условиях земной гравитации.

Мы разделись, и она сделала комплимент по поводу моей очевидной «бодрости». Наблюдатель, находившийся неподалёку, дал завистливый комментарий. Её же тело оказалось довольно дряблым и рыхлым – сомневаюсь, что в прежние времена мне удалось бы сохранить «энтузиазм». Однако всё прошло идеально; честно говоря, мне очень даже понравилось. Она не требовала длительных прелюдий, и вскоре я уже повторял странный опыт сверхчувствительных изысканий. Гинекологическая спелеология.

Она оказалась весьма говорлива в момент наслаждения, и, хотя её хватило меньше, чем на час, мы привлекли достаточно внимания. Когда она, тяжело дыша, с явным сожалением отказалась от дальнейших утех, наблюдавшая за нами женщина, весьма привлекательная молодая блондинка, предложила познакомиться поближе с её многочисленными отверстиями. Я ненадолго ей уступил; хоть колодец и опустел, на пенисе это не сказалось.

Во время представления я осознал, что получаемое мною удовольствие никоим образом не могло считаться сексуальным. Чувственным – да, безусловно, сродни тому, как поглощение вкусной еды становится чувственным опытом, но с нотками отчуждённой изысканности, которую мне трудно описать. Возможно, это как-то связано с эпикурейством в неметафорическом смысле. Поскольку я больше не могу ощущать вкус еды, значительная часть моего мозга освобождается для оценки других впечатлений. Может статься, что мозг реорганизуется, чтобы извлечь максимальную пользу из моих новых способностей.

К тому моменту, как силы блондинки начали иссякать, мой сатиризм вызвал интерес у нескольких других женщин. Я устоял перед искушением установить предел возможностей этого органа, если, конечно, он существовал. Спина болела, правое колено протестующе ныло. Так что я щёлкнул мысленным переключателем и опал. Я ушёл, стараясь избегать общения (первая женщина настояла на том, чтобы угостить меня чем-нибудь из барного меню. Я выбрал банан).

29 сентября 2058 года

Теперь, когда глаза и руки на месте, не вижу смысла карябать в дневнике ручкой. Так что отныне я веду записи на компьютере. Тем не менее, старые заметки я тоже сохранил.

Я перенёс все ранее произошедшие события, а затем откатился назад и отредактировал версию, которую покажу Биотеху. Там всё чинно и благородно, и таким останется впредь. Например, в ней отсутствуют следующие строки:

Добавив запись о прошлой ночи, я обнаружил, что всё ещё полон сил, и поэтому решил воплотить в жизнь зревший в голове план.

Около двух часов ночи я спустился вниз и вломился в лабораторию с манипуляторами. Вход защищён цифровым замком с пятизначной комбинацией, но, разумеется, для меня это не стало преградой. Мои сверхчувствительные пальцы осязали, как встают на места тумблеры.

Я взял микроманипулятор, затем отсоединил ногу. Провёл им по электрическим цепям в протезе и без труда обезвредил контроллеры. Вся процедура заняла меньше двадцати минут.

Мне всё же пришлось поначалу передвигаться с осторожностью. Случалось, что я мог взмыть в воздух или гиперкомпенсировать движение, вплоть до хромоты. Когда я добрался до палаты, дела пришли в норму. Итак, инженеры вновь ошиблись относительно пределов моих возможностей. Тестируя протез, я оставил вмятину в задней металлической стенке своего шкафчика ударом в пол силы. Придётся повременить, пока я не окажусь снаружи и в одиночестве, чтобы испытать возможности удара в полную силу.

Для сравнения, удар «здоровой» ногой не оставил следов, но большой палец я разбил.

30 сентября 2058 года

Сдаётся мне, теперь я гораздо лучше отношусь к собственному телу, чем последние двадцать лет. А кто бы на моём месте реагировал иначе? В этих новых конечностях и органах буквально заключена вечная молодость; если какая-то деталь начнёт проявлять признаки износа, её просто-напросто можно заменить.

На сегодняшнем освидетельствовании от Биотеха я разозлился. Стоило лишь поинтересоваться о целесообразности замены правой руки и ноги, как все, за исключением одного сотрудника, пришли в ужас. Ему это показалось забавным. Я его запомню.

Полагаю, через день-два эти придурки велят мне покинуть ближнюю сторону Луны и вернуться на Мерси для получения психиатрической «помощи». Я уеду, когда пожелаю, и на своих условиях.

1 октября 2058 года

Эта голосовая запись ведётся из Центра контроля окружающей среды на ближней стороне Луны. Сейчас 10:32; у них осталось меньше девяноста минут, чтобы принять мои требования. Позволить мне пойти на попятную.

Завершив дневниковую запись о прошедшей ночи, я испытал бурный прилив сексуального желания. Я сел в шаттл до тёмной стороны Луны и вернулся в «Сочный бар».

Невзрачная женщина, с которой я познакомился прошлой ночью, уже ждала меня там – надеялась, что я появлюсь. Она пришла в восторг, когда я предложил сэкономить деньги (или остатки скромности) и уединиться в моей палате.

Я не хотел её убивать. Такого у меня и в мыслях не было. Но, думаю, в порыве страсти или беспечности я бездумно упёрся кибернетической ногой в стену, а затем не рассчитал силу проникновения. Как бы там ни было, раздался хруст и треск. Она тоненько вскрикнула, а нижнюю часть моего тела внезапно залила кровь. Я сломал ей позвоночник и, по-видимому, одновременно нанёс значительные внутренние повреждения. Должно быть, она быстро потеряла сознание, хотя её сердце билось ещё почти минуту.

В теории, избавиться от тела было нетрудно. Я отыскал в прачечной достаточно большой мешок, чтобы она поместилась в нём целиком. Затем вернулся в палату и уложил в него тело и запачканную кровью простыню. Случись всё в другое время суток, донести её до утилизатора стало бы проблематично. Она выглядела точь-в-точь как труп в мешке для стирки. К счастью, в коридоре было пусто.

Замок на комнате с утилизатором оказался пустяковым. А вот с дверцей мусоросжигателя возникла проблема; отпереть её было легко, но диаметр ограничивался двадцатью пятью сантиметрами.

Поэтому мне пришлось разобрать женщину. Чтобы не оставлять лишних следов, я проделал всё в мешке для стирки. Это было не слишком удобно, к тому же подробнее рассмотреть столь увлекательный процесс толком не получалось.

Меня настолько захватило это зрелище, что я не услышал, как дверь скользнула в сторону. Однако мужчина, вошедший в помещение, издал булькающий звук, который я каким-то образом различил за хрустом костей. Я шагнул к нему и убил одним пинком.

Вынужден признать, что принял неверное решение. Я снова запер дверь и вернулся к текущей задаче. После того, как женщина была полностью утилизирована, я повторил процедуру с мужчиной – с ним дело пошло куда легче. Слой подкожного жира, свойственный женскому телу, затрудняет демонтаж торса – всё скользит.

Это действительно оказалось пустой тратой времени (пусть я потратил некоторую его часть на обдумывание финальных штрихов плана, который в данный момент воплощаю в жизнь). С тем же успехом я мог оставить оба тела лежать на полу. Я пнул мужчину со всей силы – меня опрокинуло на пол, а на правом бедре расплылся огромный синяк – и располовинил его от промежности до груди. Уже это привело к жуткому беспорядку, даже если бы он вдобавок не осложнил ситуацию, ударившись о потолок. Я бы никогда не смог всё это отмыть, и подобное ненадолго осталось бы незамеченным.

В любом случае, я потратил всего двадцать минут и получил куда большую фору, выведя из строя замок на двери в комнату с утилизатором. Я привёл себя в порядок, переоделся, задержался на несколько минут в лаборатории манипуляторов, а затем отправился в Центр контроля окружающей среды на траволаторе.

В столь поздний час на посту находился лишь одинокий юноша. Я обменялся с ним парочкой любезностей, а затем стукнул кулаком в сердце, достаточно мягко, чтобы не оставить следов. Я расположил его труп там, где он не стал бы меня отвлекать, а затем переключился на проблему с «дверью».

На самом деле в ЦКОС нет двери, но присутствует аварийная стенка, которая встаёт на место при разгерметизации. Я вбил тестовую программу, симулирующую ЧП, и стена подчинилась. Тогда я подошёл и вывернул борта. Теперь никто не сможет проникнуть в здание Центра без автогена.

Сидеть с отбитым бедром было неудобно, но мне удалось подключиться к консоли и скоротать около часа за изучением логических и монтажных блок-схем. Затем я отсоединил панель доступа и провёл микроманипулятор по коридорам электронного разума. Интерком принялся бесконечно трезвонить, но я не позволил ему нарушить моё сосредоточение.

Ближнюю сторону Луны защищают от метеоритного дождя или (что более вероятно) структурного разрушения сто двадцать восемь переборок, которые, подобно аварийной стене, могут встать в пазы и изолировать любую секцию, где произошла разгерметизация. Это, само собой, автоматизированный процесс, но им можно управлять и отсюда.

По сути, я убедил каждую переборку в том, что она находится в ремонте и поэтому ни при каких условиях не должна закрыться. Затем провёл манипулятор к электрическим цепям, контролировавшим восемь городских воздушных шлюзов. Элегантной, почти микрохирургической манипуляцией я перевёл управление всеми восемью на мембранный выключатель, который держу сейчас в левой руке. Это кнопка разреженного давления, аварийный блокиратор, снятый с электропилы. Пока я её зажимаю, внутренние двери шлюза останутся закрытыми. Если я сдвину палец, все они распахнутся. Внешние уже открыты, как и те, что соединяют шлюзовые камеры с раздевалками. Никому не удастся вовремя влезть в скафандр. За тридцать секунд все до единого коридоры заполнит вакуум. Людям, оказавшимся за герметичными дверями, придётся выбирать между удушьем и взрывной декомпрессией.

Изначально я хотел подключить аварийный блокиратор к своему пульсу, что освободило бы «здоровую» руку и позволило мне поспать. С этим придётся подождать. Покончив с подключением, я активировал интерком и объявил, что желаю говорить исключительно с Координатором.

Когда нам, наконец, удалось побеседовать, я сообщил ему, что сделал, и предложил всё проверить. На это не понадобилось много времени. И тогда я выдвинул свои требования.

Само собой, хирургическая операция по замене оставшихся конечностей. Процедуру придётся осуществлять без наркоза (кардиомонитор может дестабилизировать подключённый к сердечному ритму аварийный блокиратор), и она состоится здесь, чтобы я был уверен, что никто не доберётся до внесённых мною в электронику изменений.

Вызвали врачей, которые заявили, что столь обширную операцию невозможно провести под местной анестезией. Разумеется, я знал, что они лгут; ампутации стали весьма обыденной процедурой задолго до изобретения обезболивающих. Это так, но я отключусь, ответили они. Я сказал, что этого не случится, и что я, в любом случае, хочу рискнуть, а у других в данной ситуации выбора нет.

(Я ещё не обмолвился, что, в конечном итоге, мой план подразумевал также замену всех внутренних органов помимо замены конечностей. Или, по крайней мере, тех органов, чьё разрушение приведёт к мгновенной смерти. Тогда я стану настоящим киборгом: человеческий мозг в «искусственном» теле, с перспективной прожить тысячи лет. За несколько десятилетий – или веков! – исследований, я, возможно, даже смогу решить вопрос с несовершенствами органического мозга. В итоге я получу доступ к Земной Сети, в моём распоряжении окажутся все знания, накопленные человечеством, а мои способности к логическому мышлению и запоминанию не станут более ограничиваться медлительными электрохимическими синапсами).

Психиатр, вышедший на связь с Земли, пытался убедить меня, что я поступаю неправильно. Он сказал, что ужасная травма, «очевидно», дестабилизировала моё психическое состояние, а кибернетическая аугментация не только не способствовала излечению, но лишь усугубила психическое расстройство. Он доказал, по крайней мере к собственному удовлетворению, что моё поведение соответствует классическим проявлениям безумия. Все эти аспекты принимались во внимание, добавил он, и, если я сдамся, мне простят совершённые преступления и препоручат в заботливые руки сотрудников психиатрического учреждения.

Я не поленился объяснить, в чём состоит фундаментальная ошибка его образа мышления. У него сложилось впечатление, что я буквально утратил идентичность, лишившись лица и гениталий, и что глубоко внутри оставался «хорошим» человеком, чью естественную человечность исказило физическое и экзистенциальное отчуждение. В корне неверно. На самом деле с его точки зрения, я «злой» человек, волею случая осознавший свою истинную природу, что освободило его от экзистенциального родства с обычным человеческим стадом.

И «злой» – очень точное определение; не «дезадаптивный», «аморальный» или даже «преступный». По человеческим стандартам я зло в той же мере, в какой сам человек считается злом по стандартам животных, выращиваемых на убой, и эта аналогия весьма уместна. Я пожертвую людьми не только во имя выживания, но и ради комфорта, из любопытства или потехи ради. Тем, кто не станет мне мешать, я сохраню жизнь, а тех, кто окажет содействие, щедро вознагражу.

Теперь у них в запасе всего сорок минут. Они знают, что я

– конец записи –

25 сентября 2058 года

Выдержка из общего заключения.

Я – доктор Генри Яновски, главный хирург команды, работавшей над злополучной кибернетической аугментацией доктора Уилсона Читэма.

Нам повезло, что безумие доктора Читэма несколько исказило его педантичную натуру. Если бы он потратил больше времени на подготовку, то, без сомнения, поставил бы нас в весьма затруднительное положение.

Ему следовало догадаться, что защитная стена, отделившая его от остальной ближней части Луны, изготовлена из металла, великолепно проводящего электричество. Если бы он изолировал себя за слоем хорошего диэлектрика, то избежал бы своей участи.

Манипулятор Читэма представлял собой дивный инструмент, однако по сути своей был лишь псевдоинтеллектуальным сервомеханизмом, подчинявшимся чётко сформулированным командам, передаваемым по радиочастотам. Всё, что от нас требовалось – перехватить управление сигналами, исходившими от его собственной нервной системы.

Мы подвели к стальной стене мощный усилитель, превратив его в итоге в радиопередатчик. Чтобы воспроизвести сигнал, который мы хотели усилить, я распорядился, чтобы техник надел рукав для дистанционного манипулятора, содержавший переключатель, аналогичный аварийному блокиратору Читэма. Мы заставили руку сомкнуться, подкрутили мощность и велели технику ударить себя в подбородок как можно сильнее.

Техник нанёс себе такой мощный удар, что на несколько секунд отключился. Звучное действие Читэма, усиленное, возможно, в сотни раз, вбило кости подбородка в верхушку черепной коробки.

К счастью, дорогостоящий протез не пострадал. Сам по себе он, разумеется, не является злым или безумным. И я это докажу.

Эксперименты продолжатся, но, безусловно, мы станем более тщательно подбирать испытуемых. Оглядываясь назад, кажется очевидным, что не следовало привлекать к испытаниям людей, переживших травматичные события, подобные опыту Читэма. Нам следует набирать добровольцев. Вроде меня.

Я уже не молод. Слабость и периодический тремор рук ограничивают доступные мне хирургические манипуляции, которых гораздо меньше, чем имеющихся у меня знаний, и чем мне самому бы хотелось. Я заменю сдающую позиции левую руку механическим великолепием Читэма и пройду аналогичные тренировочные этапы – но во благо человечества, а не во зло.

Какие чудеса я смогу творить своим скальпелем!

Канал автора перевода.

Автор: Аластер Рейнольдс. Перевод: Sanyendis, вычитка моя.

Оригинал можно прочитать здесь.

Враг должен умереть.

Нико долго стоит в ожидании, потея под электрически-жёлтым куполом городского силового поля.

Они должны умереть.

К вербовочному пункту выкатили одного из пленных в клетке. Рептилию обвязали ремнями, распластав, словно лягушку на секционном столе. Солдаты сопровождения бесконечным потоком покидали строй и тыкали её сквозь решётку электрическим прутом под хор насмешек. Пленник был почти размером с человека и поразительно напоминал сложением мужчину, если не считать увенчанной гребнем головы ящера, щетинистого хвоста и блестящей ослепительно-зелёной чешуи. Чешуйки, почерневшие и обугленные в местах, где их касался прут, уже отслаивались. Поначалу рептилия ещё визжала, но сейчас сникла и ни на что не реагировала.

Нико отвернулся. Он хотел лишь, чтобы колонна продвинулась дальше, и он мог записаться, получить кредиты гражданина и свалить отсюда.

Враг должен умереть.

Явившись из межзвёздной тьмы, они методично и без видимых причин несли разрушение людям. Стёрли человечество с лица Марса и превратили лунные поселения землян в радиоактивные кратеры. Отбросили исследователей космоса к рубежам обороны вокруг Земли. А сейчас война пришла и в мирные города, большие и малые. Отныне силовые поля, поддерживаемые термоядерными установками глубокой закладки, покрывали, подобно волдырям, поверхность планеты. Нико почти уже забыл, каково это – смотреть вверх и видеть звёзды.

Но времена менялись. На фабриках под защитой куполов собирались корабли и оружие, чтобы отправиться воевать уже на территории ящеров. В обороне врага появились бреши. Всё, что теперь было необходимо – мужчины и женщины, готовые исполнить волю Земли.

Один из сержантов-вербовщиков двигался вдоль линии, раздавая охлаждённую воду и конфеты. Он останавливался перекинуться парой слов с будущими солдатами, обменивался рукопожатиями, похлопывал их по спине. Ветеран – тридцатая миссия на счету – дважды доходил аж до самой лунной орбиты. Он потерял руку, однако уже отрастала новая, распирая культю, словно наружу пытался протолкнуться ребёнок.

– Они и о вас позаботятся, – заверял он, протягивая бутылку воды.

– В чём подвох? – спросил Нико.

– Никакого подвоха, – ответил сержант. – Мы предоставляем вам гражданство и достаточно игрушек, чтобы разнести планету на кусочки. А затем вы отправляетесь в космос и убиваете столько этих чешуйчатых зелёных ублюдков, сколько можете.

– Это по мне, – кивнул Нико.

***

Наверху, на укреплённой Сторожевой Станции, всё было иначе. Технологии отличались от оборудования, которое Нико видел на вербовочном пункте или во время курсов базовой военной подготовки на Земле. Оно массивнее, более грозное, более смертоносное. И это бы обнадёживало, если бы также не вызывало беспокойство.

Земля располагала лучшими из когда-либо существовавших кораблями, оружием и бронёй – но и у рептилий дела обстояли не хуже.

Оказалось, что они не совсем ящеры. Не то чтобы Нико это сильно волновало. Хладнокровные или нет, они напали без повода.

***

Полгода муштры на орбите, на Сторожевой Станции, дались нелегко. Половина ребят отсеялась задолго до завершения обучения. Нико прошёл отбор – быть может, не лучший в своём отряде, но близко к тому. Он ловко управлялся с силовой бронёй и тактическим оружием. Он был готов увидеть палубу корабля.

Всё оказалось не совсем так, как он ожидал.

Корабль – длинная, обтекаемая махина тёмно-серого цвета, напоминавшая хищными контурами акулу, двигалась быстрее скорости света.

– Разумеется, это совершенно секретная информация, – напомнил инструктор. – Мы использовали судно для межзвёздной разведки и добычи ресурсов.

– Как давно у нас эти корабли?

Инструктор ухмыльнулся:

– Они появились ещё до вашего рождения.

– Мне казалось, наши амбиции никогда не простирались дальше Марса, –  заметил Нико.

– И что?

– Но рептилии напали без повода, так нам говорили. Если же мы уже заходили в дальний космос…

Его выволокли из морозильника только через пару дней. Ещё один такой вопрос, и его отправят домой, стерев большую часть воспоминаний.

Поэтому Нико пришёл к выводу, что это не его забота. У него есть пушка, броня, теперь ещё и транспорт. Какая разница, кто начал чёртову заварушку?

***

Сверхсветовое транспортное средство вошло в нормальное пространство в районе какой-то другой звезды, направляясь к синему газовому гиганту и аванпосту. Бывший спутник ощетинился сенсорами дальнего обнаружения и воинственными шипами противокорабельных рельсовых пушек. Это «бутылочное горлышко» должно было стать домом Нико на весь следующий год.

– Забудьте о сертификации брони и рейтинге оружия, – сообщила новый инструктор – по сути, человеческая голова, торчавшая из установленного вертикально чёрного цилиндра системы жизнеобеспечения. – Теперь всё будет по-настоящему.

Стена отъехала в сторону, открывая целый коридор, заполненный обезглавленными телами – бесконечные ряды трупов, погружённых в зелёную консервирующую жидкость.

– Там, куда вы отправитесь, тела вам не понадобятся – только мозги, –  продолжила инструктор. – Вы сможете забрать их по дороге домой, когда завершите службу. Мы за ними присмотрим.

***

Так что Нико разобрали на запчасти, оставив лишь голову и нервную систему, и подключили к крошечному, но очень проворному боевому истребителю. Линии фронта теперь пролегали далеко за пределами стандартной скорости света. Война с рептилиями выигрывалась и проигрывалась в сети сообщавшихся червоточин в n-мерном пространстве.

Подсоединённый к истребителю, Нико чувствовал себя Богом, нёсшим в руках Армагеддон – впрочем, нельзя сказать, что у него были руки. Он больше не ощущал себя Нико. Безрадостно улыбался, глядя на новоприбывших, что, разинув рот, таращились на тела в резервуарах. Его старые воспоминания всё ещё оставались где-то там, погребённые под сияющей круговертью тактических программ.

И, откровенно говоря, он по ним не скучал.

Они больше не сражались с рептилиями. Ящеры оказались лишь органическими марионетками неумолимого машинного интеллекта. Кукловоды быстрее и умнее, их стратегические амбиции неясны. Но это не волнует существо, что некогда было Нико.

В конце концов, никто не говорил, что машины не могут умереть.

***

Стратегическое Командование отправило его ещё дальше в космос. Его перевели на управление искусственным конструктом, физически помещённым в сеть и дрейфующим в зоне относительной стабильности, подобно тёмному тромбу. Нико было уже плевать, где располагается станция относительно реального пространства.

Ни один человек не способен забраться так далеко – станцию обслуживали мозги в банках и искины. Вздрогнув, существо, что некогда было Нико, осознало, что не против их общества. По крайней мере, у них правильно расставлены приоритеты.

На станции существо выяснило, что развернулась новая линия фронта в борьбе с кукловодами, ещё дальше в сети. Туда сложнее добраться, так что его опять следовало переделать. Его живой разум наводнили крошечные механизмы, которые возвели строительные леса вокруг уязвимой конструкции органического мозга. Серебристые шипы и раздвижные опоры превратились в боевой истребитель размером с маслёнку.

Он почти не вспоминал о прежнем теле, оставшемся там, в «бутылочном горлышке» – больше нет.

***

Кукловоды – лишь отвлекающий манёвр. Тактический анализ ситуации позволил установить, что они попали в сеть червоточин из места, что можно описать лишь как «сопряжённое измерение».

Вектор атаки снова сменился. Теперь органическое вещество, составлявшее ядро кибернетического разума существа, что некогда было Нико, совершенно нецелесообразно. Он затруднялся точно определить момент, когда перестал думать органикой и начал думать с помощью машин; он даже не уверен, что это имеет значение. Будучи организмом, он застрял между страницами книги бытия, словно раздавленная моль. Став машиной, он мог переживать бесконечные абстракции, преодолеть семь симуляций и разрывы в реальности в виде закодированного импульса, готового убивать.

Это он – или, скорее, оно – и делает.

И какое-то время есть лишь смерть и слава.

***

Вверх, пронзая слои реальности, уровень за уровнем. Теперь это противостояние не просто машин, введённых в причудливые n-мерные пространства, а, скорее, призраков этих машин. Условия вступления в конфликт приобрели столь абстрактный характер – прямо скажем, высше-математический – что ныне война больше напоминает философский диалог, спор двух протагонистов, сходящихся во мнении по многим пунктам, кроме самых несущественных, мельчайших деталей.

И всё же противостояние должно продолжаться до смерти – процветание самодублирующегося, панпространственного класса сущностей по-прежнему обеспечивалось за счёт других, им подобных.

***

Когда всё началось? Где всё началось? Почему?

Подобные вопросы попросту нерелевантны, да и ответа на них уже не получить.

Всё, что имеет значение – есть враг, и врага следует уничтожить.

В конце концов – хотя само понятие течения времени уже стало неуместным – война приобрела ортогональный характер. Сама реальность превратилась в упрощённую модель чего-то большего, потому воевавшие сущности преодолевали выворачивающие разум наизнанку провалы в метапространственной структуре, и их сознание пребывало в постоянном, саморазвивающемся состоянии неопределённости – пока фундамент реальности под ними смещался и искажался.

И, наконец, форма врага обрела чёткие контуры.

Враг необъятен. Враг неумолимо медлителен. Когда удалось обозначить его границы, постепенно стало ясно, что враг относится к классу разумных существ, для распознания которого у машин едва хватало инструментария, что уж говорить о попытках его постичь.

Он органического происхождения.

Он имел множество форм и вариаций. Его не создавали искусственно. Он хаотичный и непредсказуемый, возник на поверхности некой структуры, объекта высшей математики. Он – лишь один из нескольких, что дрейфуют по геодезическим линиям сквозь то, что в общих чертах можно обозначить термином «пространство». Загадочные жидкости плещутся у поверхности этого объекта, и сам объект заключён в подобие газа. Вражеские технологии позволяли не только поддерживать собственное существование, но и вести боевые действия.

Торжество над органическим – космическая судьба, к которой машины стремились сквозь бесчисленные итерации. Но убить врага сейчас, не изучив его природу – решение примитивное и контрпродуктивное. Зря будут уничтожены машины, которые можно было бы сберечь, если бы удалось лучше изучить уязвимости противника. А есть ли более эффективный способ исследовать эти уязвимости, чем создать другой вид живых существ, армию марионеточных организмов, и отправить это войско в битву? Марионетки, быть может, не одержат победу, но вынудят противника рассредоточиться, обнажить ныне скрытые аспекты.

Итак, их отправили. Технически, добровольцев – пусть концепция «добровольца» подразумевала прямолинейный альтруизм, который было затруднительно привести в соответствие с механизмами машинных матриц для принятия решений, носивших многомерный характер. Плоть выращивалась в огромных ангарах, заставленных резервуарами с фосфоресцирующей зелёной жидкостью, затем ей придавалась форма – схожая, но не идентичная вражеской. В эти огромные, лишённые разума тела вливались сильно разбавленные, кашеобразные остатки компактифицированного машинного интеллекта. На самом деле он мало напоминал то, что машины квалифицировали бы как интеллект, но для решения задачи этого было достаточно.

Воспоминания пробудились скоротечной вспышкой, пока процессы компактификации фильтровали старые данные, к которым никто не прикасался условные тысячелетия, в поисках чего-либо, способного предоставить стратегическое преимущество. Среди преходящих ощущений, мелькающих видений, одна из машин вспомнила, как стояла в очереди под электрически-жёлтым небом, ожидая чего-то. Она слышала треск электрического прута, обоняла запах обожжённых органических тканей.

Машина мгновение колебалась, затем стёрла воспоминание. Её новая марионетка в зелёной чешуе была готова, и ей предстояла работа.

Враг должен умереть.

Другие переводы Sanyendis из этого сборника:

Мама, мы - Женя, твой сын

Паук - Великий Мастер

Больше, чем сумма его частей

НАЧАЛО

По дороге в общину Джейкоб гордо рассказывал о том, как в последнее время увеличилось влияние их церкви. Хотя они больше не принимают новых членов после того случая с федералами, с ними сотрудничает несколько якобы «обычных» приходов, и они даже стали рассылать миссионеров в Африку, Южную Америку в некоторые страны Ближнего Востока. Натаниэль Джеффрис отправился в Гану, чтобы вести дела церкви в том регионе. Теперь он на слуху у тамошних высокопоставленных чиновников, и о нём знают даже в соседних странах. Джейкоб не сказал ни слова о моей матери и о наших братьях и сёстрах, а я не горела желанием расспрашивать.

Когда мы подъехали к главным воротам, я увидела двух измождённых женщин, работавших в поле. Кажется, это были моя мать и её подруга Мария. Они молча проводили меня взглядами, покачивая головами.

Когда Джошуа привёл меня к Смирнану, во мне боролись два желания: броситься бежать и съёжиться в ужасе. Он выглядел точно таким же, каким я его запомнила. Это угловатое, словно высеченное из камня лицо ни капли не изменилось. Как и его жестокость. Первым делом он приказал Джейкобу держать меня покрепче. Тот выглядел немного обескураженным, но беспрекословно повиновался. Смирнан выдернул серьги с подслушивающими устройствами у меня из ушей. Я болезненно вскрикнула, чувствуя, как рвутся мочки ушей. Смирнан приказал Джейкобу положить мои руки на стол, ладонями вверх, и вышел из комнаты. Я плакала и умоляла сводного брата отпустить меня. Но он ответил, что не может этого сделать. Слово Смирнана есть слово Божье. Он его пророк.

Смирнан вернулся, неся в руках небольшую кувалду и рулон клейкой ленты. Он связал мне руки так, чтобы я не могла сомкнуть пальцы в кулак, и положил по серьге в каждую ладонь. А затем спокойно и методично раздробил обе серьги – а вместе с ними и несколько моих костей.

Пока я плакала и поносила его, на чём свет стоит, Смирнан спокойно перебирал окровавленные кусочки пластика. Он медленно кивнул, увидев крошечные осколки электроники, и сказал, что ожидал чего-то подобного. Что рано или поздно безбожники придут за ними.

Смирнан приказал Джейкобу запереть меня в подвале, а потом подниматься наверх, пока он будет созывать людей. Осколки костей болезненно тёрлись друг о друга, когда меня подняли из-за стола. Я умоляла Джейкоба не делать этого, что я не вынесу этого снова. Но он впал в ярость. Со злобой в голосе он процедил, что мне стоит благодарить его уже за то, что я буду здесь, внизу, в большей безопасности, чем кто бы то ни было в общине. Толкая меня вниз, он добавил, что, будь его воля, он бы просто меня убил.

Скорчившись от боли, я лежала, задыхаясь, у подножия лестницы, и пыталась сдержать поток воспоминаний обо всём, что случилось со мной в этом кошмарном месте. Я чувствовала себя так, словно оказалась в безвоздушном пространстве. На мили вокруг не было ни наркотиков, ни алкоголя, чтобы забыться, как я поступала всегда, когда события вокруг принимали слишком крутой оборот. Я сосредоточилась на ладонях, даже пыталась нарочно разбередить раны. Острые вспышки боли помогли на какое-то время отвлечься, но скоро перестало помогать и это.

Не знаю, сколько прошло времени. Скорее всего, меньше суток,. Сверху донеслись звуки выстрелов. Группы захвата уже находились на позициях, когда Смирнан разбил серьги. Я не удержалась от горького смешка, осознав это. Федералы и не планировали собирать какую-то информацию, они и так выяснили всё, что хотели. Им нужен был лишь повод.

Я заползла в ванну и сжалась в комок, а сверху раздавались стрёкот автоматического оружия и редкие взрывы подствольных гранат. Скоро звуки боя стали стихать, но тут оглушительный взрыв сотряс весь дом, и с потолка посыпалась штукатурка. Несколько секунд спустя хлопнула дверь подвала. Я пыталась стать ещё меньше, услышав чьи-то неровные, отдающиеся эхом шаги.

Джошуа Смирнан нетвёрдой походкой вошёл в ванную комнату. По левой стороне его груди расплывалось кровавое пятно. Никак не показав, что заметил меня, он рывком распахнул аптечку и принялся рыться внутри. Тихо застонав, Смирнан оторвал от раны остатки рубашки и залил её дезинфицирующим раствором, наложил повязку и проглотил пригоршню аспирина. А потом открыл шкафчик под раковиной и принялся лихорадочно опустошать его, выкидывая банки с чистящими средствами и всякую мелочевку. Когда полки опустели, он нажал на фальшивое дно. Под ним показалась лестница, ведущая вниз, в тёмный, узкий лаз. Уже начав спускаться, он обернулся в мою сторону.

– Вылезай оттуда. Нам пора, – коротко бросил он.

– С чего бы это? – выдавила я из себя в ответ, превозмогая страх, гнев и отвращение.

– Потому что эти ублюдки не станут переживать о подвернувшейся под руку шлюхе-наркоманке, – спокойно ответил Смирнан. – Они не собирались оставлять тебя в живых, неважно, была ты их информатором или нет. Я же очень хочу, чтобы ты выжила.

Я могла бы поспорить, но прогремел очередной взрыв, и моё тело, кажется, приняло решение за меня. Я последовала за Смирнаном настолько быстро, насколько позволяли мои израненные руки. По мере того, как мы спускались, светлое пятно в вышине всё уменьшалось. Вскоре мы оказались в прорубленном в известняке тоннеле. Потолок поддерживали сваи из потемневшего от времени дерева, а единственным источником света служили пятна фосфоресцирующего лишайника на стенах. Смирнан велел мне отойти подальше от лестницы и достал из кармана брюк что-то, напоминающее пульт управления гаражными воротами, к которому были примотаны скотчем куски проволоки и какие-то детали. Он нажал кнопку, и наверху прогремел ещё один взрыв. Из люка посыпался дождь обломков, и вскоре выход полностью завалило.

– Это их ненадолго задержит, – сказал Смирнан, отбрасывая в сторону самодельный детонатор.

– Этот проход построили ещё до Гражданской Войны, – пояснил он, заметив, с каким интересом я оглядываюсь по сторонам. – Сын владельца плантации стал квакером. Унаследовав поместье, он проделал этот тоннель, чтобы выводить принадлежавших семье рабов. Он вёл к подземной железной дороге, по которой их тайно вывозили на север.

Смирнан повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

– Вот почему я выбрал это место. Это символ, символ свободы. Я пытался освободить тебя от греха и сделать достаточно сильной, чтобы ты смогла правильно использовать эту свободу. Все эти люди там, снаружи… Им наплевать на тебя, они просто хотели тебя использовать. Все эти годы я готовил тебя к чему-то большему. Не имеет значения, сколько раз ты оступалась, сколько ошибок совершала, я всегда в тебя верил. Но ты предпочла вернуться в мир греха, предпочла общество наркоманов и копрофилов. Ты предпочла жить в мире, которым управляют люди, верящие, что они – не больше, чем просто звери, и сама вела себя подобно им…

Я не могла больше выносить звуков этого спокойного, монотонного голоса. Охваченная яростью, я толкнула его – так сильно, как только могла. Ранение ослабило его, и он упал, не удержавшись на ногах. Я пинала его, пока не выдохлась окончательно – по голове, в промежность. Я топтала его грудь и живот, пока кровь не начала брызгать у него изо рта. Я кричала, что то, что он со мной делал, не имело ничего общего со свободой. Каким образом избиения, запирание в подвале или изнасилование могут даровать кому-то свободу?

– Знаешь, а он ведь мёртв, – прохрипел Смирнан, когда я, обессилев, упала рядом на колени. Даже теперь его окровавленное лицо оставалось полностью бесстрастным. – Твой муж.

– Он не мой муж и никогда им не был! – воскликнула я.

– Всё такая же непослушная, – Смирнан сплюнул кровь и осколки зубов. – Я думал, он сможет сделать для тебя больше, несмотря на все свои недостатки. Проблема в том, что в нём не было ни капли Божьего совершенства, но он мог привнести его в тебя.

Смирнан снова закашлялся, на этот раз сильнее. Капли его крови забрызгали мне лицо, я ощутила во рту металлический привкус.

– Но для тебя ещё не всё потеряно. Ты примешь на себя великую миссию, ты приведёшь больше людей к Богу, чем я мог мечтать. Ты станешь той, что покажет им истину.

– Какую ещё истину? – бросила я презрительно.

– Расскажи людям о том, что ты увидишь здесь, – прошептал он. Его лицо становилось всё бледнее, лужа крови вокруг начала растекаться быстрее. – Это моя последняя просьба. Ради меня…

По мере того, как слабел его голос, угасал и огонь в его глубоко посаженных глазах.

– На этом всё.

Так умер Джошуа Смирнан, единственный отец, которого я знала. Пусть я ненавидела его, пусть пыталась убить, я для порядка потрясла его за плечо. Безуспешно, разумеется. Оттолкнув труп окровавленными руками, я направилась дальше по тоннелю. И закричала, обессиленно упав на пол.

Тупик. Выход из пещеры завалило огромными, тяжёлыми камнями. Возможно, случился оползень, или какой-то из взрывов вызвал обрушение. Как бы то ни было, я оказалась в ловушке. Я пыталась расшатать камни, но безуспешно. Я била по ним ладонями, толкала плечом, пинала, пока, чувствуя боль во всём теле, не опустилась без сил наземь.

Только когда я снова ощутила себя в состоянии двигаться, сквозь боль и усталость до меня дошло, что самое странное в происходящем – то, чего я не чувствую. Ладони почти перестали болеть.

Я снова и снова оглядывала руки, сжимая и разжимая пальцы. Ладони покрывала засохшая кровь, они ныли от ударов о камни, но в остальном были в полном порядке. Я гадала, уж не почудились ли мне сломанные кости. Но я быстро выбросила это из головы. Надо было искать выход на поверхность.

Другой конец тоннеля, тот, который подорвал Смирнан, мне тоже не удалось раскопать. Мне оставалось надеяться, что ФБР или кто-то ещё найдут вход в подземелье и решат его раскопать. Оставалось только ждать.

Потянулись часы – а затем и дни в темноте. Чтобы выжить, мне пришлось обдирать со стен лишайники и мох. Единственным доносившимся до меня звуком был тихий свист ветра в крошечных щелях между камнями. Я пыталась кричать, пока окончательно не сорвала голос, но никто так и не пришёл.

А некоторое время спустя я стала замечать кое-что странное. В подвале по-прежнему пахло лишь сырой землёй. Это было невозможно, неправильно. Я слишком хорошо знала, как должно пахнуть мёртвое тело.

Вскоре после того, как я съехала от тёти, я съехалась с одним мальчиком, с которым познакомилась в школе. Мы оба были «странными» детьми. «Плохими» детьми. Знаете, из тех, что тусуются за спортзалом, покуривая дурь в обеденный перерыв, и слушают дьявольскую музыку. Его родители погибли в автокатастрофе, когда он был маленьким, и, по крайней мере официально, его опекуном считался дядя, который большую часть года колесил по стране со своей группой, игравшей каверы на AC/DC. Естественно, его дом стал излюбленным местом сборищ для нас, «странных детей». Мы нравились друг другу, и в какой-то момент я просто упала к нему в постель, чтобы отоспаться после пьянки, и больше не уходила.

Какое-то время всё шло отлично – пока он не подсел на героин. Точнее, пока не завязал с героином, самым необратимым образом.

Помню, как он лежал на кровати, запачканной бурыми пятнами. Широко раскрытые мутные глаза, блевотина, покрывающая мальчишеское лицо с лёгким пушком на подбородке. Мне было так больно, что какое-то время я могла только плакать в углу, раскачиваясь взад и вперёд. Моя ошибка. Скоро запах стал настолько ужасен, что я не могла больше оставаться рядом, как бы ни хотела.

До конца своих дней я не забуду этот запах. Но его отсутствие сейчас было гораздо ужаснее. В первую очередь оттого, что это означало.

Я осмотрела тело Смирнана. Если не считать бледности и огнестрельной раны в груди, оно выглядело совершенно обыкновенно. Кровоподтёки и синяки, оставшиеся после моих ударов, полностью исчезли. Не осталось ни пятен мочи, ни экскрементов.

Говорят, что тела святых и тех, кто угоден Богу, не разлагаются. Они выглядят точно так же, как в момент смерти – дни, недели, даже годы спустя после смерти. Их называют нетленными.

Вот что он имел в виду. Я должна была показать миру его нетленное тело. Показать, что этот безумный, извращённый человек, этот насильник, оказался прав. Что Бог смотрит на нас и судит наши поступки. Что он оправдывает и даже поощряет пытки и насилие.

Мне стало дурно. Я почувствовала себя маленькой, испуганной девочкой, совсем как тогда, давным-давно, когда впервые услышала проповедь Смирнана. Безнадёжность. Какая разница, в Рай ты попадёшь или в Ад, если Рай – это вечность рядом с архитектором всех твоих страданий?

В своих проповедях Смирнан вещал, что мы должны довериться Богу. Что у Него есть план, в котором отведено место каждому из нас, что мы приближаемся к Нему, страдая и испытывая отчаяние. Я была почти готова сдаться, воля к борьбе почти покинула меня. Но потом я услышала отдалённый звук – рокот машин. Скоро меня должны откопать.

Я подумала о том, как другие люди воспримут то, что я увидела. Я подумала о том, какое отчаяние испытают другие девочки вроде меня и о том, как будут счастливы такие люди, как Смирнан и Мэтью, узнав, что Господь Бог на их стороне. И я знала, что, что бы ни довелось пережить мне самой, я не хочу, чтобы это испытал кто-то ещё.

К чёрту вечность. К чёрту Бога. Если эта жизнь – всего лишь шанс для нас ощутить свободу, свободу от Его присутствия и Его осуждающего взора, пусть даже эта свобода – не более, чем иллюзия, мы должны наслаждаться каждой её секундой. Даже если я никогда более не познаю этой свободы, я буду, по крайней мере, уверена в том, что ею смогут насладиться другие. Я не позволю никому увидеть тело Смирнана.

И не дожидаясь, пока машины пробьют дорогу сквозь завалы камней, я приступила к своему величайшему акту непослушания, к своему последнему причастию.

«Сие есть тело Мое, за вас отдаваемое…»*

___

*Евангелие от Луки, 22:19.

Автор: Том Кроссхилл. Авторский перевод: Sanyendis, вычитка моя.

Оригинал можно прочитать здесь.

Том Кроссхилл (Tom Crosshill, ориг. Tom Kreicbergs) - латышский писатель, взявший американский псевдоним, в прошлом - оператор АЭС, литературный переводчик и даже рабочий цинковой шахты!

Мама,

Это Женя, твой сын. Сейчас я живу в замке с гномами! Когда ты сказала, что доктор Ольга заплатит много рублей за мальчика-помощника, я испугался, но не стал с тобой спорить. Я не хотел показаться эгоистом, ведь этими рублями ты смогла бы оплатить лечение в больнице, чтобы снова стать сильной. Теперь я счастлив, что поехал.

Доктор Ольга считает, что я должен писать обо всём, что происходит, в письмах, чтобы ты их читала и не волновалась. Мы не можем отправить фотографии, ведь у гномов нет фотокамер (глупые гномы), поэтому я просто всё подробно опишу.

Я заснул в большой комнате доктора Ольги, в красном здании университета, расположенном возле Ботанического сада. Мне на голову надели шлем, набитый проводами. Было много света и шума, как в той игре, что купил Диме его папа, а мне ты сказала, что мы не можем её себе позволить, ведь у нас нет папы и рублей. Затем свет исчез, а я оказался в замке.

Здесь всё совсем не похоже на Москву, за исключением, разве что, Красной площади. Каменные коридоры и симпатичные башенки с крышами, напоминающими грибные шляпки, большой зал со стеклянной крышей, через которую видно звёзды, когда темнеет.

Гномы живут в подвале. Они маленькие и зелёные, носят большие пушистые шапки с именами вроде «ГИП1», «ГИП2», «ГИП3». Они говорят, что это расшифровывается как «гномий пользовательский иннерфейс». Я попросил их принести еды, но они меня не поняли, только скакали вокруг, распевая песни. Мне кажется, Сулик умнее.

Ах да, Сулик тоже здесь! Доктор Ольга и ему шлем на голову надела. Поначалу он боялся гномов, но сейчас очень громко на них лает. Мы нашли место, где он может побегать – там есть трава и вода. Я рассказал доктору Ольге о липовом дереве за нашим зданием, где он предпочитает закапывать кости, и она посадила липовое дерево и на той лужайке. Ему это нравится.

Доктор Ольга не может сюда прийти, но она иногда с нами разговаривает. Её лицо появляется в стене, будто камень на самом деле мягкий и подвижный. Она ещё не объяснила, что я должен делать, но я обещаю, что буду стараться изо всех сил, мама!

Женя (твой сын)

***

Мама,

Это Женя, твой сын.

Мы хотим есть. У меня дела ничего, но Сулик скулит и ползает на брюхе по полу.

Доктор Ольга утверждает, что тут есть место с едой, и наша задача его найти, но у нас не получается, ведь дорога между этими местами постоянно меняется. Мы обходим весь замок по кругу и должны вернуться в ту точку, откуда начинали, но этого не происходит. Начинаем в месте для сна, приходим в место для прогулок. Начинаем в месте для прогулок, приходим в большой зал. Напоминает тот раз, когда я заблудился в Измайловском парке, и ты меня отругала, сказав, что я глупый мальчик, ведь любой может просто следовать указателям, только вот здесь их нет.

Доктор Ольга не помогает. Она отвечает, что если я обучу свой разум перебираться из места для сна в место с едой, а из места с едой – в место для сна, то тогда смогу отыскать и место с сокровищем. Я спрашиваю у неё, что это за место, но она не рассказывает. Надеюсь, она не считает меня глупым, как ты. Но, может быть, я действительно дурак. Возможно, Сулик голодный, потому что я недостаточно умный.

Женя (твой сын)

***

Мама,

Это Женя, твой сын.

Сулик отыскал место с едой! Мы находились в большом зале, и он убежал от меня, как на аттракционе с зеркалами – множество Суликов в разные стороны. Затем он тявкнул, прибежал обратно и потянул меня за штанину, множество Суликов в разные стороны. Затем он тявкнул, примчался обратно и снова потянул за штанину – на этот раз один. Когда я попытался последовать за ним, Суликов снова стало много, и я не знал, за которым идти. Затем он принёс мне банан, и я обрадовался, ведь вспомнил тот раз, когда мне достался банан на день рождения, но гномы отобрали его у меня прежде, чем я мог его съесть. Я побежал за ними, но гномы очень быстрые.

Я пожаловался доктору Ольге, а она заметила, что мне нужно быть более уступчивым. В конце концов, мне всего лишь восемь лет, проложенные мною маршруты совсем новые, и всё не так уж сложно, если даже у Сулика получается.

Доктор Ольга не знает Сулика. Он очень умный пёс. Я не могу переиграть его в прятки даже с открытыми глазами. Когда я вижу, как он убегает, повсюду так много Суликов, и это совсем не помогает. Но когда я его где-нибудь замечаю и пытаюсь поймать, то не могу угадать, куда он побежит и как быстро.

Гномы наблюдают, смеются и скандируют «гей-зен-берг! гей-зен-берг! гей-зен-берг!» Но я на них не сержусь. Мой Сулик умнее меня!

По-прежнему хочется есть.

Женя (твой сын)

P.S. Мама, ты поехала в больницу? Как ты себя чувствуешь?

***

Мама,

Это Женя, твой сын.

Мама, мне страшно. Гномы заставляют меня играть в игру, и бьют, если проигрываю. Это очень больно! Сулик пытается им помешать, но они и его бьют. А доктор Ольга не приходит, когда я её зову.

Это сложная игра. У гномов есть большой золотой ящик с двумя отсеками и бумажной стеной, но в этой стене нет двери. Они помещают меня в отсек у стены и оставляют там. На стене нарисован дракон, красно-чёрный. Гномы говорят, что я должен перебраться в другой отсек, иначе дракон меня съест.

Но дракон не прилетает. Позже гномы возвращаются и спрашивают, почему я всё ещё в этом отсеке? А потом бьют и заставляют попробовать снова.

Однажды я прорвал бумажную стену и перешёл в другой отсек, и они очень разозлились, ударили меня много раз и сказали, что так делать нельзя. Туннель, сказали они, воспользуйся туннелем, но пол такой твёрдый, а у меня нет даже лопаты.

Что мне делать, мама? Я знаю, что должен стараться ради тебя, но мне так больно!

Женя (твой сын, ожидающий письма от тебя)

***

Мама, дракониха прилетела. Она прилетела, и я так испугался, что прошёл сквозь стену, не повредив её. Только вот дракониха тоже пришла с другой стороны, и я не мог сбежать. Она меня обожгла! Она очень сильно меня обожгла, мама.

Прости, мама. Я уверен, что сделал что-то очень плохое, но не знаю, что. Пожалуйста, могу я вернуться? Я понимаю, что нам нужны рубли, но мне страшно. Мама, пожалуйста?

***

Мама,

Наверное, это Женя, твой сын. Я не уверен.

Здесь всё ненадёжно. Теперь я это понимаю. Всё существует и не существует. Дракониха помогла мне понять. Стена – не стена, если я повсюду.

Теперь я могу отыскать место с едой, если каждая часть меня отправляется на поиски. Не каждый находит место с едой, но одному всегда удаётся.

Не знаю, зачем я раньше находился целиком в одном месте. Думаю, все маленькие частички меня могли находиться в разных местах, но они отказывались. Они тянули в разные стороны, как в той истории с фургоном и лошадьми, поэтому оставались на месте. Теперь они все помирились, и я нахожусь повсюду, где хочу быть.

Ах да, доктор Ольга вернулась. Я злился из-за драконихи, но она успокоила меня, сказала, что всё в порядке, ведь скоро я смогу вернуться домой. Ты всегда велела мне держать рот на замке в присутствии незнакомых дядь и тёть, мама. Я очень стараюсь, но доктор Ольга мне уже не так нравится.

Она говорит, что мои маршруты поменялись. «Чудо табулы разы». Юный разум в состоянии научиться мыслить квантовиково в симуляции квантовикового пространства. Думаю, ей очень хотелось поговорить, ведь она рассказала и о том, как доказала реальность существования мозга какого-то Пенроза, но это глупо, ведь как может мозг быть ненастоящим. Затем её лицо стало очень странным, и она расплакалась. Я спросил, почему она плачет, а она ответила, что многие важные дяди и тёти очень обрадуются и поместят её имя в книжки, что, похоже, здорово, как попасть в книгу Рекордов Гиннеса за самый большой испечённый торт.

Но мне всё равно, мама. Я просто хочу вернуться домой.

Женя (возможно, твой сын)

***

Мама,

Мы – Женя, твой сын.

Все я нашли… Доктор Ольга просит меня писать яснее, ведь ты не сможешь понять. Поэтому ты мне не отвечаешь, мама? Прости. Я очень хочу получить от тебя письмо.

Я нашёл место с сокровищем. Оно на крыше, и звёзды прямо над головой. Сокровище – скрипучая металлическая штука размером с дом. Я понял, что это, как только увидел, ведь гномы стояли вокруг, держа шапки в руках и напевая «Сокровище, сокровище, сокровище!»

Не уверен, что это такое уж хорошее сокровище, если гномам приходится объяснять, что это такое. И Сулику оно не нравится. Я его подзывал, но он только лаял и не приближался.

В общем, мне сокровище показалось интересным. На нём столько ручек, за которые можно потянуть, оно напоминает огромного жёлтого ёжика с крутящимися бугристыми шестерёнками, которые каждый раз, как на них посмотришь, находятся в другом месте. Доктор Ольга призналась, что не понимает сокровище, ведь это квантовиковый мотор, требующий квантовикового мозга, но я могу его понять, ведь у меня именно такой.

Она права. Когда я повсюду одновременно, я сплетаюсь с сокровищем, и ручки становятся моими руками, будто я дирижирую оркестром, и я всё понимаю. Но когда это происходит, мне страшно, мама. В моих руках замок становится податливым, как пластилин, и я могу придавать ему форму.

Поначалу у меня выходило очень плохо, и я сломал место с едой. Отовсюду сыпались искры, и доктор Ольга сказала, что произошла перегрузка хэша, но я не знаю, почему, ведь я никогда не видел там картошки [прим.: hash – блюдо из рубленого мяса и картофеля с овощами]. Затем я научился растягивать замок так, чтобы у каждой тонкой стороны было уплотнение, и он не ломался. Я тянул и тянул до тех пор, пока через него не начинали просвечивать другие замки.

Мама, здесь много точно таких же замков, только каждый из них немного другой. Некоторые совсем другие. И когда я тяну ручки сильнее, то могу создавать проход в те, другие замки, дотягиваться до них и находиться во всех одновременно!

Доктор Ольга говорит, что я должен захватывать пространство и свет из других замков и приносить их сюда, чтобы дать нам больше энергии. Я это сделал, но мне кажется, в каждом из этих замков живут другие Жени и Сулики, и им это не понравилось, потому что раздался сильный шум и замок сильно сдвинулся, некоторые гномы закричали и выпали на землю. Теперь на их шапках зелёная кровь, и они больше не шевелятся.

Доктор Ольга попросила не волноваться, она говорит, что это всего лишь софтвирный глитч, и они всё равно неважны. Мне гномы не нравятся, но я считаю, что с её стороны это не очень вежливо. Сокровище причинило им боль, и всё по её вине.

Мне страшно, мама.

Женя (твой сын мы)

***

Мама,

Сегодня доктор Ольга велела мне использовать сокровище, чтобы выглянуть из замка в большую комнату, куда мы с Суликом отправились спать. Я подвигал ручками, чтобы растянуть воздух, и увидел нас, спящих на длинном столе – меня и Сулика. Вокруг работали тёти и дяди, а в центре комнаты стоял большой металлический ящик. Он гудел и сиял огоньками, когда я двигал ручками сокровища.

Мне кажется, что металлический ящик напоминает сокровище, только находится в Москве и не двигается. Когда я использовал сокровище и ящик начал издавать звуки, все тёти и дяди оживились и даже не испугались. Я думал, что я глупый, ведь мне было очень страшно.

Доктор Ольга велела мне использовать сокровище, чтобы открыть проходы в другие Москвы, как я открыл другие замки. Но когда я до предела растянул большую комнату, то увидел плохие, маленькие, быстрые штуки, которые вышли из металлического ящика. Они били Доктора Ольгу и всех остальных тёть и дядь, поэтому я остановился.

Тёти, дяди и доктор Ольга мне не поверили, потому что не видели плохие, маленькие, быстрые штуки. Доктор Ольга рассказала, что у них есть счётчики Гайгера и эонные камеры, и они ничего не обнаружили. Она сказала, что я должен использовать сокровище и получить энергию других Москв, потому что только у меня есть квантовиковый мозг, этого ждёт целый мир, и вообще Сулик тоже этого хотел.

Я ответил нет. Не думаю, что Сулик хочет, чтобы я сделал что-то плохое. Я его спросил, и он меня лизнул, а это неплохо. Он просто хочет спать рядом со мной под липовым деревом в солнечный день.

Когда я поделился этим с доктором Ольгой, она ответила, что не сможет дать мне рубли, если я не помогу с сокровищем.

Наверное, это важно, но некоторые мои я уже в этом не уверены. В некоторых Москвах она всегда даёт мне рубли. В других она всегда мне их не даёт. Обе ситуации происходят всегда. Ты всегда больна и здорова, мама. Некоторые из тебя, в некоторых Москвах.

Если оно так всегда, зачем мне помогать? Всё всегда где-то есть. Но плохие, маленькие, быстрые штуки плохие везде.

Женя (твой сын мы)

***

Мама,

Хорошо, завтра я помогу доктору Ольге с сокровищем. Хорошо, хорошо, я помогу.

Все мои я любят Сулика. Когда доктор Ольга сказала, что причинит Сулику боль, я подумал о множестве Суликов повсюду, что всем Суликам не сделать больно, мы будем в порядке. Но она забрала Сулика из замка, и когда я использовал сокровище, то увидел его, стоящего в одиночестве у стола с моим телом, снаружи, в Москве. Он казался очень грустным с побритой головой. Подошла доктор Ольга и увела его, и теперь я совсем его не вижу, но он очень громко лает, как будто ему больно, и трудно помнить, что есть другие Сулики в других Москвах.

Я не считаю доктора Ольгу хорошей. Возможно, она никогда не была хорошей. Возможно, когда она обещала нам рубли, то на самом деле говорила неправду.

Пожалуйста, попроси её вернуть Сулика. Я буду вести себя хорошо, обещаю. Я сделаю всё, что она хочет.

Женя.

***

Мама,

Женя, сын.

Я кладу это письмо тебе на стол. Не бойся. Не кричи.

Да, прячься под кроватью. Под кроватью безопасно. Не открывай окна. Не выходи на улицу. В Москве небезопасно. Голодный дым плохой.

Я тебя защищу.

Прости, что мало пишу. Пальцы появляются, только если как следует подумать.

Женя

***

Мама,

Это снова Женя. Теперь у меня больше времени, и я могу писать лучше.

Пожалуйста, вылезай из-под кровати. Не смотри так. Разве ты не рада, что я вернулся? Я знаю, что выгляжу страшно, но, по крайней мере, у меня достаточно сил, чтобы сохранить глаза и пальцы. Я не могу говорить, но могу писать тебе письма.

Я видел, что ты получила все письма, что я тебе отправил. Наверное, ты была очень занята в больнице, раз не могла ответить. Ничего. Я рад, что доктор Ольга всё-таки отдала тебе рубли. Ты выглядишь так, будто набралась сил.

Вскоре и я наберусь сил, мама. У меня будут руки – много, много рук, и я обниму тебя, и мы будем вместе. Разве это не чудесно, мама? Ты всегда обо мне заботилась, даже когда я был глупым и плохим, а теперь я о тебе позабочусь, и никогда, никогда, никогда тебя не отпущу. Разве не здорово?

Но Сулика с нами не будет. Он умер, мама. Когда я запустил сокровище, металлический ящик в комнате доктора Ольги зарычал, и Сулик с лаем выбежал из чулана. Затем воздух растянулся и треснул, и наружу вышли все плохие, маленькие, быстрые штуки. Они сгустились и стали голодным дымом, и принялись летать, бжж-бжж-бжж, как рои чёрных пчёл.

Я остановил сокровище, но было слишком поздно. Голодный дым, жужжа, окутал Сулика, а он лаял и лаял, а затем голодный дым съел его голову, и я ничего не мог поделать.

Я подумал, что, возможно, всё обойдётся, ведь в других Москвах живут другие Сулики, но не чувствовал, что всё в порядке. Мне было совсем нехорошо, мама.

Затем дым залаял, как Сулик, громко и печально. Он много лаял, пока ел всех тёть, дядь и доктора Ольгу тоже. Доктор Ольга очень долго кричала, и я подумал, что она, должно быть, идёт ещё на один рекорд Гиннеса, но она замолчала, а дым и её голову съел.

После этого дым перестал лаять и начал тихо нашёптывать всякое голосом доктора Ольги: «Отбери, отбери, отбери у нас! Укради у нас! Нет, мальчик, нет. Нет-нет-нет!». Последним он съел мою голову, потому что я лежал на столе и не мог убежать. Когда я услышал его приближение – «Мальчик! Мальчик! Мальчик!» – я побежал в замок, но в замке потемнело, поэтому я вернулся. Я здорово перепугался и сильно выкрутил сокровище, и металлический ящик взревел, а я прорвал дыру в воздухе между замком и Москвой, и прошёл насквозь, все частички меня повсюду.

Я пытался снова воспользоваться своим телом, но ничего не вышло. Всё-таки голодный дым съел мою голову. Даже не было больно, ведь я находился повсюду одновременно.

Не беспокойся обо мне, мама. Всё хорошо.

Прости за Москву. Я не смог помочь всем тётям и дядям, мальчикам и девочкам, бабушкам и дедушкам. Прости за кровь и крики. Мне хочется плакать, но у меня нет слёз. И я не думаю, что слёзы помогут.

Я не смог защитить всех, но, по крайне мере, защитил тебя. Не волнуйся, мама, дым не проникнет в квартиру. Мне кажется, он очень зол, потому что мы попытались украсть у его Москвы, и он умнеет, когда ест головы, как когда я читаю книжки, но у тебя есть я, и я тоже умный, и я везде.

Мне пора ловить голодный дым. Надеюсь, мне удастся использовать металлический ящик-сокровище доктора Ольги, растянуть воздух и отправить его весь домой. Затем я вернусь за тобой. Только держись.

Женя

***

Мама,

Я поймал много голодного дыма и отправил его домой. Я пообещал, что мы не будем больше красть у других Москв, но он лишь кричал: «Скользи по кривой! Взорви мальчика! Искажённая метрика!». Он звучал голосами дядь, тёть, дедушек, бабушек и даже детей – радостно, грустно, сердито, спокойно. Думаю, ему не пошло на пользу есть столько голов. Возможно, он запутался.

Мама, я дома. Я сижу рядом с тобой прямо сейчас, здесь, на диване. Ты чувствуешь мои пальцы у себя на спине? Видишь, как двигаются занавески? Это я, мама.

Улыбнись, мама. Пожалуйста, ну почему ты не улыбаешься? Когда я поймаю остатки дыма, мы навсегда будем вместе. Мы сможем даже отправиться в Париж, как ты всегда хотела. Не думаю, что дым добрался до Парижа.

Но перед этим не могла бы ты мне помочь? Выгляни за дверь. Я оставил там Сулика. Его шерсть липкая, и у него нет головы. Ты его вымоешь, мама? Ты похоронишь его в саду, под липовым деревом?

Когда все умерли, мне казалось, что я грущу, но я не был уверен. Существуют много Москв, и это лишь одна Москва, так почему это важно?

Но потом я вспомнил Сулика. В итоге лишь один Сулик имел значение. А значит, всегда будет только один Сулик. Я буду помнить о нём, все мои я, наверняка.

Сулик научил меня этому. Даже будучи квантовиковым, я по-прежнему могу знать что-то наверняка.

Женя (твой сын, все я, точно)

Ваши комментарии и отзывы имеют значение.

Канал автора перевода: Thedien Noer (18+).

В детстве мама была для меня всем миром. Отец бросил нас, когда мне было семь, после того как мать узнала о его интрижке с коллегой. Он избил ее за смелость подать на развод, но дом остался ей, и она вычеркнула его из наших жизней. Мама решила сосредоточиться на себе и заботе о других женщинах, поэтому она работала в различных женских кризисных центрах, приютах и подобных местах. В конце концов она стала судебным представителем, социальным работником, занимающимся с женщинами и детьми, подвергшимися насилию, и она действительно помогала им выбраться из тяжелых ситуаций. Она точно знала, что мир не всегда добр к женщинам.

Будучи столь удивительной женщиной, она знала, как тяжело расти девочке, и поэтому придумала коды безопасности и фразы, чтобы защитить меня. Также она ввела отдельное правило, чтобы, если мне грозит опасность, я позвонила или написала ей особым образом, а она пришла бы мне на помощь, без выяснений и последствий. То есть, оказавшись в беде, я могла сообщить ей, не беспокоясь о ее реакции и не боясь наказания. Она говорила, что понимает, что быть подростком значит принимать самостоятельные, а иногда и дурацкие решения, но они не должны стоить мне здоровья или жизни. Во главу угла она ставила мою безопасность.

Когда мне было одиннадцать, я впервые осталась с ночевкой у подруги, и мне было некомфортно. Я хотела домой, но не хотела обидеть ее. Наш с мамой код – это удвоенный знак препинания. Если я поставила два одинаковых знака в конце фразы, это значит, что мне нужна помощь или я хочу уйти, но не хочу, чтобы кто-то рядом со мной узнал об этом.

Я: Привет, мам!!

Мама: Привет, сейчас звонил твой дядя, и, похоже, мне придется забрать тебя. Скажешь своей подруге, что надо уехать?

Я: А надо??

Мама: Да, пожалуйста, собирайся.

Таким образом я смогла сохранить лицо и списать все на свою мать. Я действительно иногда пользовалась этим, но редко. И, хотя я жила в довольно спокойном районе, в маленьком городке на окраине университетского кампуса, было приятно знать, что у меня всегда есть эта страховка. Я была развитой для своего возраста, а моими друзьями были в основном дети из кризисных центров, и по большей части они были очень тихими. Я иногда забредала в эти приюты, и женщины там разговаривали со мной как со взрослой, что было забавно, учитывая, что почти половина из них была скорее моими ровесницами, чем мамиными. Я не общалась с хулиганами и до колледжа никогда не делала глупостей.

А когда поступила в колледж на два года раньше обычного, я быстро поняла, насколько спокойным был мой городок. Я закончила школу рано, еще в 16, а выбранный колледж находился совсем рядом с моим городом, и я могла жить дома и ездить в кампус и подобное. Пару раз я напивалась, но мы с друзьями всегда были в безопасности, да и за руль я не садилась. Первая вечеринка в общаге… это было слишком. Никогда раньше не видела, чтобы столько пьяных людей так чудило. Волнующее, но тревожное зрелище. В итоге я нашла тихий уголок, где отдыхали несколько человек. Я разговорилась с симпатичным парнем, и он предложил принести мне какой-нибудь напиток. Знаю, знаю, тупая наивная девчонка, но я согласилась и, не особо раздумывая, выпила. Минут десять спустя очень странно себя почувствовала и пошла в туалет. У меня в руках был телефон, новый знакомый вежливо стучал в дверь, а я едва видела экран, пока писала маме.

Я: Я на [название улицы], можно я немного задержусь??

Мама: Ни в коем случае, я СЕЙЧАС приеду и заберу вас, юная леди!

Я: !!

Это все, что мне удалось набрать при стремительно меркнущем сознании, а потом тот парень смог открыть дверь и “помочь” мне выбраться из ванной. Он проверил мой телефон, увидел сообщения, с гнусной усмешкой назвал меня жалким ребенком, пнул в бедро и оставил сидеть в коридоре. Я знала наверняка, что мама предотвратила что-то ужасное. Частью нашего уговора было – если упоминается адрес, это что-то экстренное. Он значил “ОПАСНОСТЬ”. Она воспитала во мне привычку – узнать адрес, записать, скопировать его в заметки, что угодно. Поэтому я запоминала адреса, прежде чем отправляться на вечеринки, а в ту ночь мама спасла меня.

Она не ругалась, что я пила, что она говорила мне не ходить, она просто беспокоилась обо мне и хотела, чтобы со мной все было хорошо. Той ночью она отвезла меня в больницу, мне поставили капельницу с физраствором и еще чем-то, чтобы поскорее вывести наркотик из организма. Помню только, как мама сидела около кровати с облегчением на лице, хотя все еще взволнованная. Я не осознавала, насколько страшной могла стать эта ситуация, а вот она – понимала. Не могу больше вспомнить случаев, когда понадобился код. Мама поговорила со мной, когда я протрезвела, и рассказала жестокую правду о том, что иногда случается с молодыми девушками в современном мире, и с тех пор я была очень осторожна.

***

В прошлом месяце мама умерла от сердечного приступа. У нее всегда было слабое сердце, и она откладывала деньги на кардиостимулятор, но это требовало времени. Я была полностью опустошена. Я всегда думала, что мама постоянно будет в моей жизни фундаментом, надежно и стабильно поддерживающим меня. В моих глазах она была бессмертной, а теперь я не знала, как буду жить дальше без своей опоры и защитника. Я просто не знала, что делать. Я расплакалась, когда открыла дверь и поняла, что она умерла,. Ужасно было понимать, что она больше никогда не будет рядом. Я написала ей сообщение, телефон звякнул на столе. Я посмотрела на него и хотела швырнуть его через всю комнату, но никогда бы так не поступила. Никогда бы не смогла – она любила чертов телефон. Ей нравилось везде иметь при себе фотографии, музыку и играть в игры. Она могла сидеть и смотреть короткометражки и забавные ролики всю ночь напролет. Смартфон был ее тайной слабостью. Тогда мне в голову пришла мысль.

Я вспомнила, что распорядитель похорон говорил мне – в гроб можно положить любые вещи, которые были дороги ей при жизни, и вот тогда я решила скопировать все данные и фотографии с телефона к себе на компьютер, а мобильник отдать ей. Мне понравился образ, как она играет в свои игры и смеется над видео в загробной жизни. Эта мысль рассмешила меня и немного облегчила горе. Я знала, что это глупо, к тому же не знала, на сколько оплачен счет, но я не могла перестать думать о том, что это было бы правильно. Она всегда шутила, что вернется привидением, чтобы поиграть в игры и посмотреть ролики, так почему бы не дать ей что-то, что поддержит ее, пока она не разберется, как добраться до меня, чтобы я помогла ей?

Похороны были грустными, но красивыми. Ее окружали ее любимые цветы, тигровые лилии и стрелиции. Вереница женщин одна за другой подходили и рассказывали, как сильно моя мать изменила их жизни. Я думала обо всех этих судьбах, которых она коснулась, и людях, которым она помогла. Несмотря на горе, я не могла не гордиться ей и, конечно же, гордилась, что я ее дочь. Вернувшись домой после поминок и новых соболезнований, я наконец-то присела на мамин диван и включила звук, в первый раз после похорон. Тут же раздался сигнал пропущенного сообщения.

Мама: Я тоже тебя люблю..

Я уставилась на экран. Сообщение, отправленное мной в день ее смерти, было прямо перед этим, и я понимала, что это не чья-то шутка. Поразмыслив минуту, может ли это оказаться дурацким розыгрышем, я решила, что не знаю никого, кто способен на такой юмор. В итоге решила, что это какая-то мамина приятельница, с которой она могла делить номер.

Я: Пожалуйста, не пишите мне больше с этого номера. Это номер моей только что умершей мамы.

Я ждала. И увидела, что кто-то… печатает ответ. Сердце ушло в пятки, пока я ждала сообщения от того, у кого был мамин телефон.

Мама: Я в [адрес], можешь меня навестить??

Сердце замерло. Я кое-что пропустила в первом сообщении. Была слишком напугана. Две точки. Я перечитала второе сообщение, в нем был адрес кладбища и два знака вопроса. Ее, должно быть, похоронили заживо! Я позвонила распорядителю похорон и стала упрашивать встретиться со мной у могилы, объясняя, что что-то не так. Он клялся и божился, что она не может быть жива, вскрытие не делали, но сомнений не было. А я плакала, умоляла и показывала ему сообщения, пока он, наконец, не согласился встретиться и помочь мне разобраться, что к чему. Я сама клала тот мобильный в гроб, прежде чем его закрыли и опустили, телефон не мог быть у кого-то, кроме нее. Наконец, убедившись, что ничто не погасит мою панику, он объявил срочную эксгумацию. Земля еще была рыхлой, так что раскопать ее было просто. Они открыли гроб, телефон был у нее в руке, а не в сумочке рядом, куда я его положила. На экране было неотправленное сообщение.

Мама: Подо мной..

***

В тот день нашли первое тело. Девочки-подростки исчезали годами до этого, и, хотя уже лет шесть они пропадали несколько чаще, их считали сбежавшими из дома. Семьи умоляли полицию найти детей, но их мольбы не слушали. Оказалось, кладбищенский сторож наблюдал за скорбящими семьями. Он преследовал тех девочек и потом похищал их по пути из школы. Он убивал их и прятал в выкопанных могилах до того, как в них опускали гробы, а потом засыпал их, пряча доказательства. Когда нашли его карту и “сувениры”, смогли закрыть 27 дел о пропажах. Самым напугавшим меня доказательством, которое детектив неохотно показал мне, поддавшись моему упорству, оказалась пачка фотографий с похорон матери, на которых была обведена моя тринадцатилетняя племянница.

Знаю, что вы хотите спросить, так что скажу сразу – да, я получила последнее сообщение от мамы. Неделю спустя, когда шумиха улеглась, мне удалось снова предаться горю. Сложно скорбеть, когда все вокруг пристают с расспросами и называют тебя героем. Я знала, что это не так, но они не хотели слушать мою историю, и просто предположили, что я заметила что-то до того, как опустили гроб. И вот, когда мне наконец удалось остаться одной, сесть в одиночестве и включить один из маминых любимых фильмов ужасов, я написала ей еще раз. Я не ожидала ничего сверхъестественного, мне просто показалось, что это даст проститься с прошлым.

Я: Мам, люблю тебя. Очень скучаю по тебе. Надеюсь, ты счастлива там, где ты сейчас.

Я отложила телефон, утерла слезы, текущие по щекам. Фильм все еще был так же хорош, как и когда мы впервые смотрели его с ней. Эмоции захлестывали. Я буквально подпрыгнула, когда заиграл мамин рингтон.

Мама: И я тебя. Счастлива.

~

Оригинал (с) Katerinara

Благодаря нововведению Пикабу вы можете поддержать проект, а мы все также продолжим сдерживать НЁХов, извлекая из реальности и запирая их в рассказах =)

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Заикина Екатерина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Мой муж пропал полгода назад. Просто однажды ушел на работу и так и не вернулся домой. Это событие шокировало всех соседей, ведь подобное никогда не случалось в нашем тихом пригороде, окруженном белыми кружевами заборов. Полиция начала расследование, соседский дозор обходил окрестности, но никто не нашел ни единой зацепки, способной прояснить, что с ним случилось. Наши семьи тщетно боролись с горем. Не так давно последние плакаты “разыскивается” с лицом моего мужа исчезли, сорванные или погребенные под новыми объявлениями. Полиция связывалась со мной все реже и реже, и постепенно звонки сошли на нет. Я приняла новую реальность. Как бы ни было сложно, признала, что мой Рик никогда больше не вернется.

А потом он вернулся.

На прошлой неделе я поливала петуньи за домом, когда услышала, как со скрипом открылась садовая калитка. Инстинктивно повернула голову… это был он. Ровно такой же, как в день исчезновения. Ветер трепал те же светлые волосы, блестели те же ярко-голубые глаза, изгибались в улыбке те же губы. В шоке, я застыла. Мы так долго оплакивали его, но все же он был здесь. Стоял в саду, будто на минутку отходил за молоком. Я спросила его, где он был. Он не знал. Ничего не мог вспомнить о последних шести месяцах.

Все были вне себя от радости: друзья, наши семьи… С трудом верили своим глазам. Но не я.

Слушайте, я понимаю, что это прозвучит безумно. Наши семьи никогда не поверят мне, а я сама ни за что не пойду в полицию, если вдруг не захочу провести остаток дней в смирительной рубашке. Но я просто знаю, что мужчина, спящий в моей постели, не мой муж. Я не знаю, что делать. Понимаю умом, что должна быть счастлива, но нет. Я в ужасе. На самом деле я немного знаю о сверхъестественном, паранормальном, даже не смотрю фильмы ужасов, но от этой ситуации мурашки бегут по коже.

Вы просто послушайте, я объясню, почему так уверена. И, возможно, кто-нибудь из вас поверит мне и подскажет, что теперь делать.

***

На следующее утро после возвращения “Рика” я приготовила ему чашку чая. Он принял ее, одарив меня самой лучезарной улыбкой. А потом взял кусочек сахара из сахарницы и бросил его в кружку. С момента его возвращения, наш дом погряз в водовороте лихорадочного хаоса, я все еще была в шоке и не придала тогда этому значения. Но сам эпизод застрял у меня в голове. Пусть это прозвучит как ерунда, но мой муж никогда не пил чай с сахаром. Он считал, что это безнадежно портит вкус напитка, и всегда очень расстраивался, если я, забывшись, добавляла сахар в его кружку. И все же тот человек пил чай с сахаром.

Следующим звоночком стал гольф. Несколько дней назад проходил турнир по гольфу, а “Рик” в то время гостил у своей матери. Играл один из его любимчиков, так что я записала турнир, чтобы он ничего не пропустил. Он был огромным фанатом гольфа. Однажды даже отменил нашу годовщину, чтобы посмотреть чемпионат. Но когда он вернулся домой и я показала ему запись, он… не отреагировал. Нет, он, конечно, сказал “спасибо” и все такое, а потом просто спросил, не хочу ли я поужинать. И не притронулся к телевизору.

А потом в одну из ночей я проснулась около двух и увидела лицо Рика всего в паре сантиметров над моим… Он смотрел на меня пустыми глазами.

– Детка, ты чего? – спросила я с нервным смешком.

Он не ответил. Еще долгих тридцать секунд просто смотрел сквозь меня… А потом вдруг улыбнулся и сказал:

– Прости, дорогая. Я все еще иногда не могу поверить, что все это реально.

А потом повернулся на другой бок и заснул. Но не я.

Вчера прошла примерно неделя с момента его возвращения. Соседи собрались на вечеринку, чтобы отпраздновать это событие. Пришли люди с нашей и соседних улиц, чтобы заверить Рика в том, как они счастливы, что он в порядке. Он постоянно был в гуще толпы. То стоял рядом, обнимая меня, то слонялся вокруг, дружелюбно болтая с каждым встречным и даже с детьми. Джексон – маленький сын Салли, нашей соседки, – захотел поиграть в прятки, и Рик с радостью пошел с ним.

И вот что я вам скажу. Он никогда не сделал бы ничего подобного. Мой муж утверждал, что не любит детей. Вот почему у нас не было и не могло быть детей, вот почему он никогда не играл с соседской малышней. Особенно с Джексоном, Рик буквально избегал его. Незадолго до его исчезновения я начала подозревать, что мой муж просто старался не находиться рядом с мальчиком, чтобы никто не заметил их тонкого, но очевидного сходства.

Последним гвоздем в крышку гроба стала сама Салли. Сегодня утром она постучала в нашу дверь. Стояла на пороге с большим подносом пирожных, как предлогом зайти, но я-то понимала, что ей просто хотелось пробиться внутрь, чтобы своими глазами оценить ситуацию. Я выпроводила ее и назвала назойливой занудой. А Рик просто рассмеялся, поцеловал меня в макушку и согласился. Представляете? Именно тогда я окончательно утвердилась в уверенности, что этот человек не может быть моим мужем. Рик впадал в бешенство, если я оскорбляла Салли. Будто у меня не было повода ненавидеть ее, будто она не трахалась годами с моим мужем у меня за спиной. Но сегодня все было тихо. Он больше не пытался ее защитить.

Я знаю, о чем вы думаете. Вполне возможно, что он попал в аварию, ударился головой, и воспоминания просто стерлись, быть может, даже изменив его личность… И это вполне хорошее, логичное объяснение, не спорю. Именно так мне и сказали бы в полиции, если бы я решила поведать им свою историю.

Но знаете, почему я железобетонно уверена, что этот человек не мой муж? У него нет шрама. Вот так просто. Если бы это и правда был Рик, у него на лбу остался бы шрам от клюшки для гольфа, которой я ему врезала. Но там пусто. Ни следа. Честно говоря, я уже готова сегодня ночью выкопать к чертям свои петуньи, просто чтобы убедиться, что его тело все еще там.

Понятия не имею, с кем делю постель, но это точно не мой муж.

Так что же мне делать?

~

Оригинал (с) writing-with-l

⠀

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

⠀

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Первое зеркало заговорило с Софией в ту же секунду, как она переступила порог лавки. Не голосом — вздохом. Стекло в резной раме заколебалось, будто его тронули изнутри, и на миг в нём отразилось не её лицо, а чьё-то искажённое — с вырванными клоками волос и глазами, полными чернильной тьмы.

— Кирилл, ты видел? — она схватила брата за рукав, но зеркало уже успокоилось. Лишь в уголке, где треснула позолота, сочилась капля смолы, густая и пахнущая старыми книгами.

— Иллюзия, — пробормотал студент-психолог, но его собственное отражение моргнуло на долю секунды левым глазом — медленнее правого.

Максим, щёлкая камерой телефона, замер: на экране зеркало было чёрным прямоугольником, словно вход в пещеру. Внезапно в глубине блеснул огонёк — крошечный, как свет фонаря в туннеле. Программист отшатнулся, ударившись в стеллаж. С полки упала рамка, и стекло разбилось.

— Теперь вы должны забрать его, — прошипел продавец, возникший из тени. Его пальцы, обмотанные жёлтым шёлком, указали на овальное зеркало. — Оно выбрало вас. Иначе...

Он не договорил, но в воздухе запахло горелым сахаром — как в детстве, когда София плавила конфеты на плите, боясь, что мама узнает. Её память.

Дома зеркало повесили в прихожей. Кирилл шутил, пока не заметил, что его отражение на полсекунды отстаёт от движений. А когда София прошла мимо, стекло на миг стало окном — за ним маячил чужой дом, и женщина в платье начала века махала ей, словно зовя войти...

Первым заметил Максим. Проснувшись ночью, он увидел, что зеркало в прихожей дышит. Стекло пульсировало, а в его глубине маячил силуэт — не его, а кого-то сгорбленного, листающего книгу на незнакомом языке. Наутро он забыл пароль от своего облачного хранилища. Тот, что использовал пять лет.

София, готовя репортаж, обнаружила в блокноте строки: «Меня зовут Лидия. Я не хочу забывать». Ее почерк. Но она не писала этого.

Кирилл смеялся, пока не заглянул в зеркало во время сеанса с клиентом. Отражение показало пустой кабинет. На диване — лишь смятая подушка. В тот день он трижды переспрашивал имя пациентки.

Часть 2: Чужие сны

Зеркала множились. В квартире появились новые — круглое с трещиной-молнией, прямоугольное в раме из черного дерева, крошечное карманное, найденное в ящике стола. Каждое воровало кусочки их прошлого.

София перестала узнавать фото из детства. На снимке у моря вместо Кирилла стоял мальчик в старомодном костюме. Максим забыл, как познакомился с лучшим другом. Вместо памяти — обрывки: фабричный гудок, запах типографской краски, чьи-то крики на идише.

— Они не стирают память. Они... подменяют её, — Кирилл показывал на графики энцефалограммы. Участки мозга, отвечающие за автобиографическую память, мерцали, как поврежденные пиксели.

Максим взломал старые архивы. Все зеркала из коллекции когда-то висели в доме фабриканта-изгота, который исчез в 1918-м. Его дневники упоминали «лечение воспоминаний».

— Он верил, что боль можно стереть, как пятно, — прошептала София, листая сканы. — Но вместо этого...

Часть 3: Лидия

Всё смешалось, когда Кирилл увидел в зеркале женщину. Она стояла за его спиной, в платье эпохи модерн, и гладила раму, как любимую кошку.

— Лидия? — спросил он, и имя обожгло язык.

Женщина повернулась. Ее лицо расплывалось, как акварель, но голос звучал в голове: «Он пытался забыть меня. Теперь вы помните за всех».

Квартира стала лабиринтом. Зеркала висели под потолком, на полу, в ящиках. В них мелькали чужие жизни: мальчик, прячущийся от погрома; девушка, рвущая письма; старик, разбивающий зеркало молотком.

— Они ловушки, — кричал Максим, закрывая камеру ноутбука. — Каждое хранит память того, кто смотрел в него до нас! Они переполнены, вот и выливаются в нас!

Финал: Осколки

Они собрали зеркала в ванной, чтобы разбить. Кирилл поднял молоток, но София остановила его:

— Если уничтожить их, мы потеряем всё. Даже то, что осталось.

Максим выдернул вилку из розетки, погрузив комнату во тьму. В зеркалах засветились силуэты. Лидии, фабриканта, десятков незнакомцев. Их шепот сливался в молитву: «Не дайте нам исчезнуть».

Эпилог

Зеркала теперь хранятся на чердаке, завешанные тканью. Кирилл лечит пациентов, которые забыли свои имена. София пишет статью о коллективной памяти. Максим создает алгоритм, расшифровывающий «шум» в старых фотографиях.

Иногда ночью они слышат звон — будто где-то падает осколок. Или смеется ребенок. Или вздыхает тот, кто наконец вспомнил...

Это Фантастический рассказ.

👍 Поставьте лайк , если понравился рассказ

🔔 Подпишитесь , дальше еще больше интересных историй и рассказов

💬Поделитесь своими впечатлениями в комментариях

Александр, тыча пальцем в стеклянный контейнер, шипит:
"Катя, ты вообще понимаешь, что это? Надписи на венерианском… но Венера-то мёртва! Или нет?"
Катерина, не отрываясь от голограммы с символами, бросает:
"Она не просто мёртва — её стерли. А эта штука…" — она касается таблички, и в воздухе мелькает тень старого диафильма о полёте на Луну — "...она переписывает то, что было."
Андрей, вполголоса:
"Как миф о Ящике Пандоры. Только здесь — кнопка «Перезагрузка» для Вселенной."

Метеорит с сюрпризом

Метеорит с номером «V-2024» упал в сибирской тайге три дня назад. Команда из учёных и мифологов, собранная по спецзаказу, нашла в кратере объект: пластину из сплава, неизвестного на Земле, с символами, мерцающими как жидкий свет. Первый же тест показал аномалии: когда Катерина подключила табличку к питанию, в лаборатории исчезли все пластмассовые стаканы — вместо них появились глиняные кружки. "Эффект бабочки в миниатюре", — прошептал тогда Александр.

Диафильм, которого не было

Андрей, листая диафильм 1965 года, внезапно кричит:
"Смотрите! В кадре 13 — космонавт, которого не было! Раньше тут был пустой скафандр!"
Катерина бледнеет:
"Табличка меняет прошлое через артефакты-«якоря». Этот диафильм — ключ. Если мы...

Уважаемые Вомбатяне Просьба продолжение текста смотреть в моем канале Дзена, буду весьма признателен!  https://dzen.ru/a/Z7ra9_Tu_3Z9WGNt

НАЧАЛО

– Очнись, – крикнула Синь. – Мать твою, очнись!

Прозвучало два выстрела. Я сделал вдох – в грудь будто ножом ткнули – и открыл глаза. В кабине всё стало белым и мягким. Почти рай, если не считать искорёженного металла и кровавых пятен. В воздухе витал кисловатый запах – моча и пороховой дым. Ноги полыхали огнём. Я пошевелил пальцами, сморгнул кровь. Судя по всему, ушиб рёбер; однако мне удалось выпрямиться, и я мог нормально дышать. Конечности не пострадали. Голова была влажной, но это оказалась лишь поверхностная рана.

Синь нависла надо мной, покрытая белым порошком из лопнувших подушек безопасности. Симпатичный призрак средних лет, вооружённый «Desert Eagle». В боку грузовика зияла огромная дыра. Джинсы, банки с газировкой, туфли на высоких каблуках – всё валялось вокруг в беспорядке, словно в Эшвилл Молл наступило время рождественских распродаж – впрочем, не скажу, что его посещение было мне по карману. Не хватало только юаней и ненависти к себе. Снаружи на нас глядели трое мертвецов в выцветших оранжевых спортивных костюмах, явно предвкушавших трапезу, но Синь их мигом прикончила.

– Ты цел? – бросила она.

– Всё в шоколаде. Что с С.П.?

– Он наверху, – она ткнула пальцем в крышу. – Похоже, нас закидали камнями.

Я отстегнул ремни безопасности и, пошатываясь, встал. Едва не упал, но успел ухватиться за водительское сидение.

– У парня есть пушка? – спросил я, пытаясь нашарить рукой кобуру.

– У него винтовка.

– Так почему он не стреляет?

Синь закусила губу. Я снял «Кольт» с предохранителя, и мы пробирались через кузов, отпихивая в сторону коробки с дизайнерской обувью, пока, наконец, не оказались снаружи. По-видимому, Синь перебила оставшихся мертвецов в оранжевых костюмах: нас встретили только лёгкий ветерок и ослепительное послеполуденное солнце. Грузовик застрял между двумя массивными деревьями; мы не укатились на самое дно, возможно, вообще перевернулись недалеко от шоссе, а значит, по-прежнему находились на крутом склоне.

А ещё С.П. на крыше отсутствовал.

Я сорвал с пояса портативный радиопередатчик. Мысленно взмолился: пожалуйста, работай.

– Где ты, чёрт возьми? – прошипел я.

Долгое время ответа не было. Я уже начал гадать, что сделает со мной Коронер, если я потерял мальчишку. Потерял деньги.

– Чуть ниже по склону холма, – наконец ответил С.П. Его голос искажали помехи. – Восточнее от места аварии. Возможно, вам ещё удастся меня разглядеть.

И действительно, вон он, за деревьями. Крошечная тёмная точка.

– Я уже подала сигнал бедствия, – сообщила Синь, наклоняясь к моему передатчику. – Представители компании в пути. Будут минут через тридцать. Нам лишь нужно оставаться здесь и ждать.

С.П. возразил:

– Мой старик уже близко. Я успею отыскать его.

– Дождись спасателей здесь, – увещевала его Синь. – Мы отправимся на поиски все вместе.

Он грустно хохотнул:

– Компания не станет отправлять поисковую группу. Вам это известно. Им есть дело лишь до груза и того, что удастся извлечь из грузовика. Мой отец абсолютно ничего не значит ни для кого, кроме меня.

Что ж, порывался заметить я, он мёртв. Но вместо этого окинул взглядом спуск.

– Погоди, – сказал я. – Я пойду с тобой.

– Что? – опешила Синь.

Я снял большой палец с передатчика.

– Парень не должен погибнуть, – заметил я, прикидывая, могу ли себе позволить такую откровенность.

– Точнее, тебе нужны деньги.

Я ухватился за низко свисавшую ветку свободной рукой. Продвинулся вперёд, опёрся о другое дерево, одновременно пытаясь не поскользнуться на листве, устилавшей корни.

– Господи боже, Эз, – Синь раскраснелась и выглядела взволнованной. Она сделала шаг в мою сторону – не столько, чтобы пойти следом, сколько чтобы я её услышал. – Всем нам нужны деньги. Но от них никакого проку, если ты мёртв.

– А вот и нет. Парень должен мне целую кучу денег, если я погибну.

– Да ладно? А если твоё тело сожрут?

– Тогда будет сложнее. Придётся нанять бухгалтера.

– Я спасаю тебе жизнь, а ты собираешься бросить меня одну. Мы столько ездили вместе, а ты меня бросаешь.

Я усилием воли заставил себя продолжить движение, вперив сосредоточенный взгляд в паренька.

– Ты же знаешь, Синь, меня не заставить чувствовать себя виноватым. Запрись в тайнике. Налей себе пару стаканчиков, выпей за наше здоровье и не позволяй спасателям уехать без нас.

Я перешагнул через очередной труп в оранжевом тренировочном костюме – бледный, истощённый, исцарапанный ветками; лицо – череп, туго обтянутый кожей. Это отчаявшиеся мертвецы, давние и озверевшие от голода. Те, что посвежее и покрепче, предпочитали действовать ночью, когда солнце не разлагает мышцы, отделяя их от костей.

– Эз, – окликнула меня Синь. – Парень врёт.

Я замер.

– Понятия не имею, что ложь, а что правда, – продолжила она, – но я встречала его прежде. Ещё дома, в «Нью Фрэнч». Он рубился в карты и чуть что хватался за пушку.

Она понизила голос, зашипев скороговоркой:

– Все эти ужимки в стиле «Нет, мэм, я так не считаю» – дерьмо собачье, и я готова поручиться, что он провёл в Эшвилле больше одной ночи. Не знаю, какую игру он ведёт, но я не готова сдохнуть ради лжи. Просто забей. Если парень погибнет, что ж, мы потеряем немного денег. Завтра получим новое задание.

Говорила ли она правду? Или пыталась помешать мне убиться? Не имело значения, пока есть шанс, что Коронер объявится у меня на пороге.

– Завтра будет слишком поздно, – парировал я.

Она покачала головой и отступила. Процедила сквозь зубы:

– Тупой ублюдок.

Я аккуратно спустился вниз.

***

С.П. ждал меня в небольшой лощине, где земля уже выравнивалась. Неподалёку журчал незримый ручей. С.П. вымученно улыбнулся, баюкая М-16 на сгибе руки. Его пропитавшаяся потом одежда провисала под тяжестью запасных обойм. Воздух ощущался иначе – свежий, не забитый смогом. Казалось, бог только что его изобрёл и по-прежнему считал, что стало хорошо.

– Ты в этом деле не новичок, – заметил я.

Он пожал одним плечом, затем отвернулся и вскинул винтовку на другое. Перескочил скалистый уступ и двинулся в сторону текущей воды.

– Я же вам говорил. Я находился снаружи, сколько себя помню. Нам стоит помалкивать.

В обычной ситуации я бы с благодарностью прислушался к предупреждению. Но в том, как он каждый раз спускал, или почти спускал, курок, или даже просто размышлял об этом, ощущалось какое-то беспечное веселье жизнерадостного туриста. Сейчас молчание казалось нелепым, и мне не понравилось, что парень хотел меня заткнуть.

– Мы здесь единственная добыча, парень. Каждый труп на мили вокруг уже знает, где мы находимся.

Он в очередной раз пожал одним плечом.

Ручей оказался достаточно мелким, чтобы не пришлось идти в обход. Головастики сновали вокруг наших ботинок. Оказавшись на другом берегу, мы вновь начали взбираться вверх по склону. Здесь листва уже пестрела багрянцем, словно мы угодили в позднюю осень.

– Ты чертовски примерный сын, – сказал я. – Парни в твоём возрасте, как правило, хотят своих папаш разве что придушить.

Он оглянулся:

– Ты своего придушил?

– Никогда его не знал. Но хотел бы… – Я замолчал. – Удавить.

Он какое-то время переваривал услышанное:

– Где вы выросли?

– В Ричмонде.

– Никогда о таком не слышал.

– Потому что его больше нет.

Над головой прошелестели крылья. На птиц можно было положиться. Если они умирали, то больше не двигались. Под ногами трещали мелкие веточки. Склон холма стал более отвесным.

– Должен вам признаться… – начал он.

– Валяй.

– Порой мне кажется, что я недостаточно хороший человек.

– А я точно знаю, что я не такой.

– Я имею в виду, чтобы говорить на языке. Языке ангелов.

– Ты ангел?

– Нет.

– Ну вот и ответ.

С.П. поджал губы, словно собирался что-то ответить. Но вместо этого указал рукой вверх. Я проследил за его указательным пальцем, увидел лиловеющее впереди небо и проступающий на его фоне силуэт старой пожарной каланчи. Когда клиентам приспичивало поохотиться, я отводил их к подобным башням. Высоким, древним, крепким. Мёртвые медленно лазают.

– Он там, – заявил парнишка. – Должен вас предупредить…

Я поднял вверх ладонь, обрывая его на полуслове. Прислушался.

– Слышишь? – прошептал я.

Самый убедительный аргумент против разговоров, когда находишься снаружи – твой голос заглушает важные предупреждающие знаки. Такие, к примеру, как звук бегущих по земле ног.

Мы бросились вверх по склону холма. С.П. обшаривал взглядом лес, и дуло винтовки неотступно ходило следом, а я то и дело озирался через плечо. Мои лёгкие словно надули, помочились сверху, а затем пришпилили степлером к грудной клетке, но я продолжал восхождение, с трудом передвигая ноги. Мой передатчик нагрелся, транслируя «Я жив, я ещё жив, я выплачу долги», и сквозь страх пробился стыд, ведь моя жизнь имела ценность исключительно потому, что я ещё не умер, а значит, мог зарабатывать и задолжать деньги. Мы преодолели полпути до каланчи прежде, чем я разглядел наших преследователей и осознал, что ошибался по поводу источника звука.

По раскисшей почке шлёпали не только ноги.

Там были ещё и лапы.

Волки – потрёпанные, напоминающие скелеты существа, с проступающими из-под серого с проседью меха рёбрами. Они петляли среди деревьев подобно стальным иглам. Следом тащились мужчина и женщина в изодранной зелёной униформе. Я выстрелил в ближайшего зверя. Промахнулся.

– Сзади, – просипел я.

С.П. развернулся на бегу, прицелился, отстрелил передние лапы волку, в которого я не попал. Я не мог разобрать, сколько их ещё осталось – они то появлялись в поле зрения, то исчезали, напоминая серо-зелёные размытые пятна, лики леса. Один из них появился на расстоянии вытянутой руки от С.П., слева; я вышиб ему мозги, чуть не запнувшись о тело, когда волк рухнул на землю. Выровнялся и пальнул в мужчину в зелёном.

Мёртвые не дышали, не рычали, не шипели, не стонали. Они наблюдали, бросались вперёд, щёлкая зубами, совершенно беззвучно. Впереди полыхнули глаза. Нас окружали со всех сторон с безжалостной грацией, подбираясь всё ближе, и меня вдруг накрыло дурацкое озарение из тех, что кажутся настоящим откровением, когда мысли путаются от прилива адреналина и тебя вот-вот сожрут: они будто танцуют. Каждый бросок, каждый укус в унисон. Мы умрём из-за того, что мертвецы танцуют.

Парень остановился.

Я бежал слишком быстро, не соблюдая дистанцию. Мы рухнули в грязь. Кто-то вскрикнул, но я не различил слов. Я почуял вонь гнилого мяса. Попытался подняться, но мои ноги оказались опутаны; кто-то продолжал кричать. У меня пульсировали плечи. Каждый вдох ощущался как удар под дых. Я схватился за «Кольт», подобравшись в ожидании укуса, но кто-то всё кричал. Я поднял взгляд.

Мертвецы не отрываясь глядели на мужчину в чёрном.

Он был высоким, бледным. Тёмная с проседью щетина покрывала его лицо, а глаза скрывались в тени широкополой шляпы. Его голос звучал хрипло, но повелительно, как само чувство голода – каждый произносимый им слог на тарабарском казался пощёчиной, ударом хлыста, громом – сплошные острые углы. Мертвецы обмякли, пока он вещал, то ли струсив, то ли покорившись, то ли впав в экстаз. Волки нерешительно переминались с лапы на лапу, слюна капала из пастей – они не сводили глаз с проповедника. Джозеф снял шляпу и опустил суровый взгляд синих глаз на сына, а затем обратился к нему на английском вместо небесной белиберды.

– Давай, кончай их, – велел он. – У меня чертовски саднит горло.

***

Когда я впервые прибыл в Эшвилл, то полгода прожил с поэтессой, бывшей последовательницей Церкви Пятидесятников из горных общин к югу от Блэксберга. Однажды, после ночи курева, утех и блэкджека, она, едва ворочая языком, учила меня глоссолалии [прим.: речь, состоящая из бессмысленных слов и словосочетаний, имеющая некоторые признаки осмысленной речи], хихикая, пока мы повторяли бессмысленные наборы слов. Она утверждала, что в этом бессвязном бормотании присутствовала своя логика. Повторяющиеся, зацикленные звуки. Едва уловимые смены интонаций. Язык Небес был поэзией без смысла, пустыми словами, что обретали форму.

Это было в своём роде искусство.

Я безмолвно проговаривал слова, которые проповедовал Джозеф. Nalumasakala, sayamawath, и прочая хрень. Детский лепет, но они приручали мертвецов. Мужчина достучался до них через этот язык и управлял ими. Я пытался запомнить ритмику и сами слова, что не являлись словами. Я мысленно умолял его не завершать проповедь.

Джозеф не потерялся. Он не заблудился, не ждал спасения. Он был дома, в своей стихии.

У подножия каланчи располагалось укреплённое сталью стойло – внутри пофыркивала лошадь. После того, как мы перебили оставшихся мертвецов, Джозеф закурил и указал на верёвочную лестницу. Пригласил нас подняться наверх, выпить кофе.

– Я мало что могу предложить, – признался он. – Разве что сварить немного фасоли.

С.П. не двигался.

– Ты должен пойти с нами, – обратился он к отцу, тихо, но твёрдо. – Скоро прибудет помощь, но мы должны встретить их на другом берегу ручья.

– Я уже сказал. Я никуда не пойду.

С.П. сжал покрепче винтовку:

– Отец. Ты не можешь здесь жить.

Джозеф фыркнул:

– И мне тебя не хватало, Кристофер. Как тебе город? Не хочешь представить меня своему другу?

– Он проводник. Он здесь, чтобы помочь. Ты болен. Мы хотим тебе помочь.

Кристофер. Парень зыркнул на меня, нахмурился.

– Меня зовут Эзекиль, – представился я. Протянул руку. Он окинул меня цепким взглядом, затем ответил на рукопожатие.

– Ты местный? – уточнил он.

– Нет, сэр. Я из Ричмонда.

Он поморщился, выдыхая дым:

– Твои родные были там?

Та самая шутка о моей семье.

– Да.

– Я как-то забредал в те края. Через несколько месяцев после того, как ушёл Кристофер. – он стряхнул пепел на землю. – Увидишь это место однажды, и потом не знаешь, как смотреть Господу в глаза.

Я не нашёлся, что ответить, кроме:

– Да, сэр.

– Отец, – с нажимом повторил Кристофер. – Ты должен сейчас же пойти с нами.

Джозеф покачал головой:

– Рад тебя видеть, сынок. Я с удовольствием выпью с тобой чашечку кофе, и ты расскажешь мне, чего на самом деле хочешь. Грейс Баптист Чёрч начали сбор пожертвований месяц назад – если нужны деньги, можем это обсудить. Но ради тебя я за стены не вернусь, – он развернулся и двинулся к лестнице.

И С.П. – Кристофер – ударил его по голове прикладом.

Проповедник осел на землю.

Я инстинктивно потянулся за «Кольтом», однако в последний момент сжал руку в кулак и замер, не двигаясь. Кристофер склонился над телом отца и обшарил карманы куртки, извлёк связку ключей.

– Он больше не хочет покидать пустоши, – пояснил он. – У него старческое слабоумие. Его нужно спасти. Если хотите ему помочь, давайте вместе закинем его на лошадь.

От каждого слова разило брехнёй. Я наблюдал, как он перебирает отцовские ключи, и вспомнил рассказ Синь о «Нью Фрэнч». Что куратор велел мне вернуть старика, и меня охватило дурное предчувствие. Я бы покачал головой в невольном восхищении, но никто не сказал мне ни слова, а потому я просто почесал чип в затылке. Осязая тепло передатчика, постоянный жар долга и необходимости вернуться. Коронер втянул меня в историю, и теперь я оказался в ловушке, без возможности выбирать. Почему он поручил это мне? Потому, что я надёжный человек? Или потому, что считал меня идиотом, от которого не жалко избавиться?

Выполнишь задание, и всё будет путём.

– Ладно, – медленно протянул я. – Я возьму его под руку, и мы вместе его поднимем.

Мы поставили его отца на ноги, закинули его руки себе на плечи и отволокли в стойло. Кристофер отпер стальную дверь, и мы затащили Джозефа внутрь. Загон оказался совсем небольшим; здесь стоял густой навозный дух. Косые лучи солнца проникали сквозь решётки, а землю устилало сено. Лошадь фыркнула, отшатнулась. Она выглядела измождённой, с чёрной, как одеяние Джозефа, шкурой. Я не мог припомнить, когда в последний раз видел такое крупное животное живым. Грызуны, как правило, умирали окончательно, однако большинство млекопитающих крупнее кошек чаще всего восставали. Поэтому в городах их водилось не так уж много.

Лошадь вела себя спокойно; она безропотно позволила нам взвалить на неё Джозефа. Мы расположили его ноги таким образом, что он практически ровно сидел в седле, свесив голову. Кристофер забрался следом, кивнул мне:

– Спасибо, – поблагодарил он.

А затем выстрелил мне в грудь.

***

Удар сшиб меня с ног. Даже несмотря на броню, скрытую под плащом, мне словно вмазали по грудине кувалдой, выбив весь воздух, и я судорожно хватал его ртом. Лошадь Кристофера помчалась в лес, и на прекрасное, заряженное адреналином мгновение я перестал тревожиться о деньгах, последствиях, Коронере. Я поднял «Кольт» и выстрелил.

В первый раз промахнулся. Вторая пуля угодила в цель, и парень рухнул с лошади. Животное запаниковало, встав на дыбы, и сбросило проповедника – тот упал на бок и откатился в сторону.

Я, морщась, поднялся. Пошатываясь, вышел наружу – как раз вовремя, чтобы заметить, как паренёк нырнул за дерево, тяжело дышащий, но пока живой, с М-16 наперевес. Я вновь спустил курок – кора брызнула в стороны – и укрылся за поваленным стволом.

Похоже, Коронер прикупил калифорнийскую броню и для него тоже.

– Значит, – крикнул я, – хочешь продать своего старика?

Кристофер закашлялся. Лишь чуть позже до меня дошло, что он смеялся.

– Вот почему ты в меня стрелял? Потому что я плохой сын? – пуля мазнула по коре, опалила мох, просвистев у меня над головой. – Или сам планируешь его продать?

– И в мыслях не было, – ответил я. Прокрался вдоль ствола, прислушиваясь – нет ли звука шагов. – Просто привык стрелять в ответ, если в меня палят из пушки.

Он молчал.

– Хочу прояснить, некоторые вещи, – крикнул я. Мысленно подстёгивал его двигаться, пока я говорю, выглянуть и попытаться меня отыскать. – Тебя это достало, так? Проповеди. Пустоши. Тебя это достало, и ты, как разумный человек, хотел жить среди живых, поэтому сбежал в город, подсел на азартные игры и алкоголь. Пока что всё верно?

Лишь ветер поёт в листве. Раздался щелчок перезаряжаемой обоймы. Я сосредоточился на этом звуке, приподнял «Кольт» над бревном.

– Когда долго играешь в «Нью Фрэнч», в конечном счёте торчишь деньги всему городу. А значит, и Коронеру. Готов поручиться, что вскоре он объявился, а ты начал задумываться о том, что можешь ему предложить, чтобы он отстал. И тогда ты вспомнил о папаше, и всё…

Он прервал меня автоматной очередью. Я дважды выстрелил вслепую.

«Кольт» издал сухой щелчок – кончились патроны.

Кристофер, определённо, услышал. Он кашлял и стрелял в погибшее дерево, разнося в клочья мох, кору и древесину, словно прорубая их мачете, постепенно приближаясь, снова кашлял, раздирая воздух очередями…

А затем всё стихло.

Раздался хруст, и на лес опустилась тишина.

Я выглянул из-за бревна.

Она сжимала его в объятиях, словно возлюбленного. Его голова безвольно повисла под неправильным углом. Её предплечье обглодали, рот был вымазан кровью. Порошок из лопнувшей подушки безопасности всё ещё не осыпался с тела. Три мертвеца из группы спасателей в камуфляже и броне появились из чащи у неё за спиной.

И тогда я принял неизбежное.

Эти доспехи, такие громоздкие и бесполезные. Синь Сунь с окровавленным ртом. Все умерли. Никто за мной не придёт. А даже если я отыщу путь домой, Коронер будет ждать меня там.

Синь впилась губами в горло мёртвого парнишки. Поначалу это напоминало поцелуй. А потом уже нет. Она вскрыла артерию, вырвала мышцу. Её взгляд сместился вбок и остановился на мне; казалось, она не знает, что выбрать – закончить трапезу или двинуться ко мне. Кровь парнишки струилась по её рубашке. Ноги спасателей искривлялись под болезненными на вид углами – возможно, команда попала в аварию – но они продолжали ковылять в нашу сторону, дюйм за дюймом.

– Ты оказалась права, – едва слышно произнёс я. – Я тупой ублюдок.

Она наблюдала за мной, переступая с ноги на ногу. Когда смотришь в глаза мертвецов, видишь в них осуждение.

– Я не могу вернуться в город. Не знаю, зачем мне вообще туда возвращаться. Нет у меня никакой семьи, никакой дочери в Калифорнии. Всё, что осталось – арендодатель да неоплаченные похороны.

Спасатели подошли уже совсем близко. Я разжал пальцы, выронив «Кольт».

– Не хочу быть чьей-то собственностью, – признался я. – Больше не хочу никому быть должным. Слишком долго я жил в западне.

Она молчала. Я попытался расслабиться. Не вслушиваться в пульсацию крови в груди и затылке. Воздух даже на вкус ощущался приятно – я был рад умереть снаружи. На большее я и не смел надеяться – оказаться в месте, где есть птицы. Это приносило некое облегчение, дарило лёгкость. Так вот как всё произойдёт. Ноги шаркали по грязи, шаг за шагом.

– Ну же, Синь, – подбодрил её я.

Она дёрнулась назад с влажным звуком.

Синь и Кристофер рухнули, спутавшись в клубок. Они ещё даже не коснулись земли, а головы спасателей уже разлетелись облаками костей и крови. Я развернулся, проследив взглядом траекторию выстрелов – оружие было с глушителем. Возле каланчи стоял проповедник, держа по пистолету в каждой руке – стволы смотрели на меня и мертвецов; его лицо ничего не выражало – пустое, как покинутый город.

***

Мы молча сожгли трупы. Джозеф стоял слишком уж близко к погребальному костру Кристофера, склонив голову и беззвучно шевеля губами. Солнце почти село. Я вооружился одним из его пистолетов и поглядывал на лес. Насколько я мог судить, проповедник не подозревал о намерениях сына. Я не собирался посвящать его в детали. Мне больше нечего было сказать Синь, и меня снедало чувство вины. И всё же я стоял возле её погребального костра, безмолвно цепляясь за единственного друга на этой одинокой вечеринке.

Когда проповедник окончил молитву, мы поднялись на каланчу и смотрели, как угасает пламя. Он сварил горький кофе, который мы медленно потягивали, пока в небе зажигались звёзды – гуще и ярче, чем я видел за долгие годы. Когда Джозеф заговорил, его голос прозвучал хрипло и невыразительно:

– Всё ещё хочешь попробовать отвести меня в город?

Я прикинул, что мог бы так поступить. Притащить его Коронеру. Возможно, мой долг не будет уплачен сполна, но босс на какое-то время оставит меня в покое. Он получит нечто бесценное, что не в состоянии купить ни криминальный авторитет, ни корпорация, ни даже горстка избранных, что могли перелететь океан: слова, способные сдерживать мертвецов. Джозеф, возможно, отказался бы сотрудничать, но Коронер знал, как развязать человеку язык. Он бы заучил цикличные фразы, их ритмику, нанял бы поэтов в попытках препарировать язык Небес. Он бы постарался выяснить, чего ещё можно добиться этими словами от мертвецов.

Я глотнул кофе:

– Нет, сэр.

Старик кивнул, затем достал нож.

– Ты её благословлял, – заметил он.

Я смотрел на острие ножа, пытаясь подобрать правильные слова. Моё молчание он истолковал как недоумение.

– Женщина. Ты её благословлял.

Внизу тлели угли погребального костра – созвездие смертей.

– Её звали Синь Сунь, – ответил я. – Она была мне почти как семья.

Я поднял взгляд и встретился с ним глазами, мысленно заклиная мне поверить.

– Я не знаю, как спасать души, но хотел бы спасти её.

В душе Синь не было ничего, что нуждалось в спасении. Я надеялся, что она простила бы эту ложь. Джозеф облокотился на поручень, поигрывая ножом – на клинке блестел лунный свет. У меня вспотели ладони, в горле встал ком из незаданных вопросов. Я не привык хотеть чего-то подобного. Хотеть скитаться по пустошам, за пределами стен. Ездить верхом по дорогам и лесам, вдали от компаний и преступников, свободным от Коронера и всех долговых обязательств. Я никогда не верил, что такая жизнь возможна, а теперь мечта меня опьянила.

– Если хочешь, чтобы я тебя учил, – наконец сказал Джозеф, – Придётся вырезать твой передатчик.

Я коснулся тёплой выпуклости на затылке и подавил улыбку.

Метка Дьявола.

Я уже осязал всё. Пощипывание спирта. Металл, касающийся кожи; кончик ножа, холодный, подобно ночному ветерку. Одна капля, затем – ручеёк. Разрез, прощальное гудение передатчика с моим порядковым номером.

А затем – свобода, когда он поведает миру, что я умер.

Мы издавна поднимали голову к небу, гадая - есть ли там кто-нибудь, или мы одни во вселенной? Увы, иногда попытки найти братьев по разуму заканчиваются не совсем так, как планировалось.

Автор: Keetah Spacecat. Вычитка: Thediennoer (Sanyendis).

Оригинал можно прочитать здесь.

Несколько месяцев назад наступил конец света.

Не было землетрясений, наводнений или чего-то подобного. Не было огненных или ледяных дождей, боги не сошли на землю.

Для нас конец света пришёл со звёзд.

Всё началось летом. Стоял обычный, приятный, тёплый денёк. Рабочие шли на работу, оставив детей на попечение нянечек. Готовилась еда. Стиралось бельё. Всё было хорошо. Всё было, как всегда.

Но тут упало ОНО.

Перекрученный кусок металла, побитый космическим мусором, с краями, оплавленными при проходе через атмосферу. Он просто упал в центре одного из крупнейших городов страны. Он был не слишком большим, но кое-какой ущерб всё же сумел нанести. И это не оказалось одним из космических зондов или спутников, которые мы запускаем на орбиту. Нет, его конструкция выглядела совершенно чуждо. Люди стекались со всей округи, чтобы поглазеть на обломок.

Само собой, в итоге его аккуратно разрезали на части, и учёные принялись за работу. Целую неделю в новостях появлялась новая информация на эту тему. Корпус состоял из элементов, редко встречающихся на нашей планете, но, по-видимому, распространённых в других звёздных системах. Корабль, хоть и был сильно потрёпан, сохранился, на удивление, неплохо. Уцелели даже остатки примитивной компьютерной системы, которая, к сожалению, пострадала слишком сильно, и восстановить данные не удалось.

Что же дальше? Страны начали обвинять друг друга в шпионаже. Религиозные безумцы читали проповеди, утверждая, что то был знак свыше. Учёные полагали, что это инопланетный корабль. Возможно, цивилизация, зародившаяся за миллиарды световых лет от нас, пытается с нами связаться? Но зачем им это?

Вскоре, однако, стало ясно, что намерения создателей корабля не отличались добротой.

Через месяц проявились первые симптомы. Разослали предупреждение о новом лёгком заболевании. Мойте руки перед едой. Не чешите лицо. Избегайте чихающих или тех, кого мучает тошнота. Ничего серьёзного, подумали мы. Обычное дело, что-то вроде сезонной простуды.

Но когда на теле стала появляться плесень, мы поняли, что дело серьёзнее, чем казалось.

Первыми заболели те, кто контактировал с обломками. Все люди, которые явились поглазеть на место падения, а потом пришли домой и целовали своих детей, а те делились с друзьями игрушками, а игрушки забирали учителя… Новая болезнь распространялась молниеносно. Плесень будто нарочно выжидала перед наступлением последней стадии, решив сперва охватить как можно больше людей.

Поначалу организм пытался бороться. После лёгкой лихорадки и кашля на коже появлялись черновато-красные пятна, похожие на ржавчину. Это было не просто неприятно – глубокие корни плесени прорастали в мышцы и даже в кости. И пятна чесались, о боже, как они чесались! И от этого распространение болезни только ускорялось. Усталость, обезвоживание – и, наконец, плесень высасывала из организма каждую каплю питательных веществ, оставляя сухую, иссохшую шелуху.

Мы испробовали всё, чтобы остановить это. Антибактериальные и фунгицидные препараты не помогали. Ампутация поражённых конечностей тоже оказалась бесполезна – споры проникали в кровоток. К тому же на коже выступали огромные болезненные чёрные фурункулы, которые лопались, рассыпая белые облака спор. Прошёл едва ли месяц, а незатронутыми осталась лишь горстка счастливчиков. Их куда-то увезли, а всех прочих бросили на произвол судьбы.

Общество рухнуло. Горели дома. Родители убивали своих детей, чтобы облегчить их участь. Правительство скрылось, чтобы переждать всё это где-то в изоляции. Хаос и анархия воцарились повсюду.

Даже сейчас, выглядывая в окно, я слышу полные боли стоны инфицированных. На поздних стадиях их тела полностью покрываются тёмной пушистой порослью плесени, в которой проглядывают лопающиеся фурункулы, и они едва ковыляют, хрипло дыша. У них уже не осталось глаз, всё лицо поросло мучнистой плесенью. Они умоляют дать им воды, умоляют о помощи, но помощи не будет. Скоро остатки питательных веществ из их тел будут высосаны, и они присоединятся к другим иссохшим останкам, валяющимся на улицах.

Я закрываю жалюзи и сажусь в кресло, почёсывая небольшие пока пятна плесени, появившиеся на теле. Я начал вести дневник – должен же кто-то записать хронику наших последних дней. Может быть, те, кто обрёк наш мир на эту ужасную участь, найдут эти записи и узнают о страданиях, которые они принесли. Но я сомневаюсь в этом. Может, они с самого начала желали нам смерти? Может быть, это Бог решил разрушить наш мир, чтобы потом создать на его месте новый? Не знаю.

Телевизионные каналы давно не работают, но у меня сохранилось несколько старых газет. Я наугад беру одну из них в руки, и она раскрывается на одной из первых статей об обломках.

Я смотрю на фотографию золотого диска, прикреплённого к передней части корабля, на котором всё ещё видны странные надписи. Диск хорошо сохранился, но смысл этих пиктограмм так и не удалось расшифровать.

Скоро наши солнца-близнецы сядут, и мы все умрём. Миллионы лет эволюции и развития – и всё погибло менее, чем за год, благодаря этому примитивному космическому кораблю.

Я почёсываю руку и жду смерти.

Думаю, все поняли, о чём идёт речь. Другие рассказы этого автора, которые мы выкладывали на Вомбат:

Крошечное пианино

Рыбалка

Серия звонков в офис Министерства Сельского Хозяйства

Лихорадочный сон

Свиньи

Дед Мороз

Вздор

Что посеешь...

Нечто в кукурузных полях

Охота на бекаса.

Пожалуйста, не стесняйтесь оставлять отзывы о самом рассказе и о качестве перевода: нам очень важна обратная связь. Ну и напомню: все работы мы с Sanyendis сперва выкладываем на нашем канале в ТГ: Сказки старого дворфа. Там то же самое, только больше и раньше. Заглядывайте, нам будет приятно.

— Он… боится света! Дмитрий, жги! — голос Кирилла дрожал, как ржавый провод под напряжением.  

Дмитрий сжал амулет — холодный, тяжёлый, будто выкованный из костей земли. Его пальцы обожгло, когда артефакт вырвался из рук, испуская луч, острый, как скальпель. Свет вонзился в тварь — чёрную массу, пульсирующую в углу пещеры. Она взвыла, рассыпаясь в лужу смолы, пахнущую серой и гнилью. Тишина рухнула на них, как каменная плита.

Дмитрий наклонился, поднимая амулет. Его сердце колотилось, а в голове эхом звучали слова прадеда, археолога, чьи дневники он читал в детстве: «Свет — оружие, но он всегда берёт плату».  

— Он питается нашей силой, — прошептал Дмитрий, чувствуя, как тепло утекает из пальцев в кристалл. — Чем дольше держу… тем слабее становлюсь.  

В детстве он мечтал раскопать тайны, как прадед, но выбрал инженерию — точные расчёты вместо пыльных легенд. Теперь прошлое схватило его за горло.

Кирилл, стиснув зубы, протянул окровавленную ладонь. Его лицо, измождённое годами сомнений, блестело от пота.  

— Может, моя кровь… В лабиринте Страж не трогал меня, когда я ранился. Попробуй.  

Капля упала на амулет, и тот вздрогнул, выбрасывая в воздух голограмму. Старик в потёртом пальто — выцветшем, как кадры старой кинохроники — копался в ящике с надписью «Архив экспедиции-38». На шее болтался тот же кристалл.  

— Это же твой прадед! — выдохнул Антон, бывший военный, чьи шрамы на лице напоминали карту давно забытых сражений.  

Старик обернулся, его голос хрипел, как граммофон:  

— Если смотришь это… значит, я стал частью Лабиринта. Артефакт нельзя отдавать им. Они уже близко…  

Изображение рассыпалось в искры, оставив послевкусие тревоги.

Серые тени

Ночь накрыла пещеру, как чёрный саван. Кирилл, бывший священник, лихорадочно листал потрёпанный дневник прадеда, найденный в рюкзаке.  

— Тут! Он пишет о «Серых» — группе, охотившейся за артефактами в 30-х. Они убили его напарника. Это они?  

Антон, перевязывая рану на руке, хмыкнул:  

— Серые… Да мы сами серые — воры, контрабандисты, неудачники.  

— Не шути, — Дмитрий напрягся, вглядываясь в темноту. — Слышишь?  

Снаружи щёлкнул затвор. В пещеру шагнули трое в масках, их плащи украшала трёхлучевая звезда — символ, от которого веяло холодом прошлого.

— Амулет. Или мальчики умрут, — голос женщины резал воздух, как нож.  

Кирилл прижался к стене, его глаза расширились:  

— Вы… Серые?  

Женщина сорвала маску. Её лицо, покрытое шрамами, напоминало треснувший фарфор.  

— Я Лира. Мы — Часовые нового мира. Артефакт уничтожит недостойных. Отдайте его.  

Дмитрий сжал кристалл, вспоминая старые фантастические журналы, которые читал в детстве: тайные общества, ретро-технологии, герои против судьбы. Тогда это были сказки. Теперь — реальность.

Амулет затрясся в руках Дмитрия, вырываясь к Лире. Антон бросился вперёд:  

— Нет! Он наш!  

Выстрел прогремел, эхо отразилось от стен. Антон рухнул, хватаясь за грудь, кровь хлынула между пальцев.  

— Что вы наделали?! — закричал Дмитрий, его голос сорвался в хрип.  

Лира направила пистолет на него:  

— Следующий — ты.  

Уважаемые Вомбатяне! Просьба продолжение текста смотреть в моем канале Дзена, буду весьма признателен!   https://dzen.ru/a/Z783wU_I8hzTvmRg  

Ночь уже накрыла городок. Я лежала в своей комнате, когда услышала голос из-под кровати, низкий и хриплый.

– Эй, – позвал голос.

Я замерла на мгновение. Да нет, просто показалось.

– Эй, мелкая, – повторил голос.

Подтянув колени к груди, я спряталась под одеяло с головой, в слабой попытке отгородиться от голоса и холодного ветра, трепавшего занавески.

– Ты кто? – Мне с трудом удавалось шептать.

– Я монстр-из-под-кровати, – ответил голос.

– Настоящий?

– В смысле? Конечно настоящий.

– У тебя есть имя?

– Конечно, у меня есть имя.

– О.. и как тебя зовут?

– Фрэнк.

– Фрэнк?

– Да, – проворчал монстр. – Что-то не так?

– Нет… ну я не знаю. Просто не очень по-монстрячьи.

– Ну, мои родители не хотели, чтобы я стал монстром.

– О… а кем они хотели, чтобы ты стал?

– Стоматологом.

– Забавно. – На моем лице сама собой растянулась улыбка.

– А твои родители как? Кем они хотят тебя видеть?

– Не знаю.... Эй, Фрэнк?

– Да?

– Ты не собираешься... ну там... напугать меня что ли?

– Что? Зачем мне это делать?

– Ну ты же подкроватный монстр…

– Ну, да, конечно, но это не значит, что я пугаю маленьких детей.

– Я думала это твоя работа.

– Моя работа – пугать людей, – ответил Френк. – Но только плохих людей.

– Разве я плохая?

– Нет. Но я и не собираюсь пугать тебя.

– А кого собираешься тогда?

– Парня в твоем шкафу.

Кожа на моих руках покрылась мурашками. Я хотела спросить монстра, что он имел в виду, но шорох, доносящийся из шкафа, заставил меня замереть. Дверь со скрипом открылась, мягкие шаги, тихо топали ко мне по деревянному полу спальни. Я не осмеливалась выглянуть из-под одеяла. Шаги прекратились, сменившись тяжелым дыханием прямо надо мной.

Теплое убежище развалилось, когда с меня сдернули одеяло.

Крепко сжавшись в самый маленький комочек, я приготовилась к худшему. Крик прорезал ночной воздух. Разбилось стекло.

Я украдкой приоткрыла один глаз… никого. Только большой нож поблескивал в лунном свете на полу у кровати.

Родители ворвались в комнату. Трясли меня, спрашивали, что случилось… но я не знала, что сказать. Только, что кто-то прятался в моем шкафу, а потом выпрыгнул из окна.

Родители позвонили в 911. Полиция приехала немедленно. Они поймали мужчину по имени Гэри Томпсон, бежавшего по улице в паре кварталов от моего дома. Он был весь в крови и битом стекле. Потом нашли машину Гэри, брошенную на нашей подъездной дорожке, а внутри – скотч, ножи, барбитурат и видеокамеру.

Я слышала только, что адвокат Гэри воспользовался лазейкой и он легко отделался из-за невменяемости. Теперь “парень из шкафа” заключен в государственную психиатрическую клинику для душевнобольных преступников.

А вот о монстре Френке, к сожалению, ничего больше не было известно. Но офицер, арестовавший Гэри, сказал мне, что он спит на полу в своей палате.

Он все твердит врачам, что боится Фрэнка, монстра-из-под-кровати.

~

Оригинал

Телеграм-канал, группа ВК чтобы не пропустить новые посты

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я, пожалуй, избавлю вас от описания последствий того вызова. Карточки “Ты бы?..” недвусмысленно говорили, что нужно отрезать себе палец, но ничего не запрещало пришить его обратно. Скотт положил палец Розалинды в пакет со льдом сразу же после того, как она его отрезала, под крики других игроков. Кто-то говорил, что Сети сошла с ума, кто-то – что это зашло слишком далеко. Друзья Розалинды увезли ее вместе с пальцем в больницу, где его пришили обратно. А потом на ее банковский счет был переведен миллион долларов. Нужно ли говорить, что это успокоило гнев людей?

А потом про этот случай поползли слухи. И другие люди стали просить Сети провести игру.

Тогда я категорически запретил играть в это безумие дома. Сказал, что родительский дом – не притон, что я не желаю, чтобы под их крышей совершались убийства, отрезались конечности или что там еще придумает больной ум Сети.

Она согласилась перенести игру в другое место.

Я старался не лезть в ее дела, но иногда слухи просачивались… от родителей, Джулс, или от общих знакомых. И складывалось ощущение, что ставки неуклонно растут.

Но я все еще не воспринимал это достаточно серьезно, все еще старался не вмешиваться, пока не умер первый человек.

До COVID игры были связаны с физическим риском, даже с нанесением увечий, но никогда не приводили к смерти. Я не присутствовал при том розыгрыше и только позже узнал, что выпавшая комбинация гласила: “ТЫ БЫ СОГЛАСИЛСЯ СТАТЬ ПРЕСЛЕДУЕМЫМ УЖАСНЫМ ПРИЗРАКОМ, ЧТОБЫ СПАСТИ СВОЕГО РЕБЕНКА?”

Эта конкретная игра проводилась в Zoom в разгар пандемии, среди нескольких игроков,  получивших шанс присоединиться через лотерею (игры Сети пользовались большим спросом). Как выяснилось, старшая дочь одного из игроков была подключена к аппарату искусственной вентиляции легких. Можно подумать, что любая комбинация с участием призрака по своей сути недействительна – в конце концов, Сети не может влиять на сверхъестественное. Но, по неясной причине, игроки согласились принять это как действительную комбинацию, и преданный отец сыграл "ДА".

“Все, что угодно, для моих детей”, – сказал он. Позже я просмотрел запись встречи, и после того, как карта согласия была вскрыта, глаза Сети под опущенными веками на несколько секунд чрезвычайно странно затрепетали – будто она была в трансе или слушала что-то, чего никто другой не мог услышать. А потом она открыла глаза и объявила: “Вызов”.

Несколько дней спустя дочь того парня выздоровела.

А через некоторое время написала мне сообщение, слезно умоляя вмешаться. Тогда, наконец-то, до меня дошло, чем стала эта чертова игра.

***

Мне открыл мужчина в халате. Сложно было не заметить, насколько он изможден: на лице недельная щетина, глаза красные от слез и недосыпа… Не говоря ни слова, он впустил меня в свой дом и шаркая отошел в сторону, открывая вид на прихожую. Все стены ее были испещрены черными подпалинами. Без какого-либо очевидного рисунка, просто пятна, рассыпанные тут и там по обоям. Заметив мой интерес, мужчина указал на стопку фотографий в рамках, сваленную на диване. Раньше они явно висели на стенах, но теперь на каждой фотографии его изображение было выжжено. Остальные члены семьи остались нетронутыми. Вот как обуглились обои.

Я заметил ожог в форме отпечатка ладони и на его руке.

Пока отец семейства устало предлагал мне чай, я взял в руки одну из фотографий. Задняя сторона и часть стекла оказались покорежены – настолько сильным был жар.

– Это кто-то просто выжег, или происходит что-то еще?

– Огни... – прошептал мужчина, помешивая чай. – Крики и стук по ночам. Отпечатки ладоней. Сны. И это... – Он выдвинул ящик стола, полный детских рисунков, сделанных его дочерью, ее братьями и сестрами, которые хранились еще с тех пор, как они были совсем маленькими. На всех рисунках отец был зачеркнут, а за его спиной маячила темная фигура, похожая на тень, положив громадные руки ему на плечи.

– Она, очевидно, наняла кого-то, чтобы тот пришел и сделал все это, – предположил я. – Вас, наверное, мучают кошмары из-за стресса… – Я бы ни за что не поверил, что Сети способна вызвать призрака. Но был абсолютно уверен, что она располагала ресурсами, чтобы заставить мужчину поверить в то, что это так и есть.

Особенно меня поразили оскверненные детские рисунки. Как она определила, какой фигурой  на детских каракулях был именно он?

Я предложил остаться на ночь, чтобы встретиться с теми, кого нанял Сети, и прогнать их. И пообещал, что утром свяжусь с сестрой и положу конец этому так называемому “преследованию”. Кажется мужчину немного подбодрили мои заверения, что все эти жуткие эффекты были явно инсценированы, но он попросил меня не вмешиваться. Явно опасался, что, если не будет продолжать игру, его дочь снова заболеет. Я пытался заверить его, что Сети не обладает такой властью и не может спровоцировать рецидив, но он настаивал, чтобы я не вмешивался.

Я все равно решил поговорить с Сети.

Однако она была за границей. Мужчина покончил с собой до того, как она вернулась. Повесился на лестнице, оставив свою любимую дочь, ее братьев и сестер в трауре.

Я ждал сестру в доме наших родителей в ночь возвращения. Она едва успела сойти с самолета за полчаса до того, но, несмотря на утомительный перелет, впорхнула в парадную дверь в блестящем костюме, словно только что из Вегаса. Увидев меня, она широко развела руки для объятия…

– Как ты могла! – зарычал я.

Сети опустила руки, но не перестала улыбаться.

– Тоби, дорогой, я ничего не делала. Что бы тебя ни расстроило, это все карты.

– Призрак, Сети?

– Ужасный призрак, – поправила она.

– КАКОЙ, БЛЯДЬ, ПРИЗРАК?! – взревел я, трясясь от ярости. Похороны состоялись всего два дня назад. – Единственное, что здесь есть ужасного – это ТЫ! Ты довела человека до самоубийства! Ты это сделала! Именно ты создаешь риски и раздаешь награды. Признай это! Ты оплатила его дочери особое лечение. Ты не могла ничего гарантировать, но очень постаралась, чтобы она поправилиась, разве нет? А когда ей стало лучше – ты заставила бедного отца страдать! Он же принял вызов!

Она поджала губы, помолчала немного, а затем, наконец, спросила:

– А что, если бы и так?

– “Что если бы и так”? – Я не верил своим ушам. – Сети, ты довела человека до самоубийства!

– Ты это уже говорил. – Она выглядела скучающей. – И что? Я напугала его. Он решил покончить с собой.

– Чушь собачья! Ты убила его, ТЫ! Это все равно, что вручить ему веревку и выбить стул!

– О, он выбрал повешение?

– СЕТИ. – Я сделал паузу и добавил тихо и серьезно: – Ты должна это прекратить.

Она помолчала, наклонив голову так, что глаза скрылись за полями шляпы. А потом алые губу изогнулись. – Заставь меня.

– Что...

– Заставь меня остановиться, – повторила она и лениво опустилась на стул у кофейного столика, жестом предлагая мне сделать то же самое. Я в ужасе уставился на то, как она вытаскивает колоду карт. – Одна игра, – объявила Сети, сверкая глазами. – Дуэль. Ты выигрываешь, я останавливаюсь и больше никогда не играю. Твое желание исполнится.

– Нет!

– Тоби. Люди платят огромные деньги за шанс поиграть со мной! Ты не представляешь, как тебе повезло! Кроме того, это единственный способ заставить меня остановиться. – Она снова кивнула на стул.

Я уставился на нее, сжав кулаки.

– ...почему?

– Потому что, милый Тоби – безусловный любимчик мамочки и папочки, и вообще всех на свете, идеал, по определению неспособный сделать в этой жизни хоть что-то не так. Потому, что мы не закончили игру. Помнишь тогда, когда мы были еще детьми? Когда мы начали, но все зашло "слишком далеко"? Мы не смогли закончить игру. Я не позволю нам остаться в неопределенности. Закончи игру вместе со мной, милый Тоби. Золотой ребенок. Тот, кого мама и папа всегда любили без оглядки, больше всех.

– Они любят и тебя.

– Любят. Как алкоголик любит бутылку – я просто ужасная зависимость, от которой они втайне мечтают избавиться. И это правда. Я ужасна. НО. Идеальный добрый Тоби, выиграй у меня и все будет кончено. – Ее брови взлетели вверх.

Неохотно, с нарастающим ощущением ужаса в животе, я сел напротив нее. Попытался привести еще один последний аргумент:

– Нас слишком мало. Игроков. Я не позволю никому вмешаться.

– Нам не нужны другие игроки. Это дуэль. Будет несколько дополнительных правил, например перехват вызова с удвоением. Например если мне выпадет комбинация “ты бы убил котенка”, я соглашусь, а ты перехватишь…

– То мне придется убить двух. Отличный пример. Кстати, как поживают твои кошки?

– Замечательно. Им удивительно везет – ни разу не попались в колоде риска. – Сети одарила меня озорной улыбкой. Одна из кошек, не подозревая об опасности, которой она подвергнется, если Сети вытянет карту “ДОМАШНЕЕ ЖИВОТНОЕ”, подошла, мурлыча, и потерлась о ее ногу.

Сети объяснила правила дуэли, пока тасовала карты. По сути, все было стандартно, но ответы оценивались по-другому: 1 балл за "ДА", 1 балл за правильный прогноз,  0 баллов за "НЕТ", 0 баллов за неправильный прогноз, 10 баллов за выполненное задание. Если задание не выполняется, это автоматический проигрыш. Если у нескольких заданий окажется одинаковая награда, ее получит последний выполнивший вызов. Игра продолжается, пока каждый игрок не соберет по десять действительных комбинаций.

– То, что за ответы “да” начисляются очки автоматически склоняет ход игры в твою пользу, – заметил я.

– В пользу более смелого игрока, да. Но у тебя все еще есть возможность выиграть.

Я нахмурился.

Сети предложила мне начать первым:

ТЫ БЫ СТАЛ ТАНЦЕВАТЬ С ГНИЮЩИМИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ ВНУТРЕННОСТЯМИ, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ ОТПУСК СВОЕЙ МЕЧТЫ

Скромный, по нынешним стандартам вызов. Я потянулся за картой "НЕТ", но потом вспомнил, что за это не получу очков. Конечно, если выложить "ДА", Сети может где-то раздобыть “инвентарь”, и я даже гадать не хочу, будут ли внутренности реально человеческими.

Я вздохнул и выложил "ДА".

Сети тоже подвинула карту вперед. Мы разом их перевернули. Оба ответа "ДА". Одно очко в мою пользу, одно – в пользу Сети за верный прогноз. Я ждал неизбежного вызова, но она только улыбнулась.

– Ты не собираешься бросать вызов?

– Нет, ты очевидно сделаешь это и получишь 10 баллов. Еще и отпуск мечты бонусом. Я приберегу деньги для более интересных наград.

Настала очередь Сети. Она медленно перевернула карточки:

ТЫ БЫ ПОЛЕТЕЛ В ВОНЮЧИЕ НОГТИ, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ СВОЕ ИМЯ НА МАРСЕ?

Недействительная комбинация, очевидно. Сети снова потянула карты.

ТЫ БЫ ГРОМКО СПЕЛА ПРЕЗИДЕНТУ, ЧТОБЫ СПАСТИ МИР ВО ВСЕМ МИРЕ?

И снова мимо. Сети вытянула бессмысленные комбинации еще трижды, прежде чем получилось.

ТЫ БЫ ПОЦЕЛОВАЛА МИСКУ С ПОНОСОМ, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ ГОДОВОЙ ЗАПАС МОРОЖЕНОГО

– Фу! – невольно воскликнул я. – Какая же тупая игра…

Сети с улыбкой подтолкнула карту вперед.

Я закатил глаза и сделал то же самое. Мы оба перевернули карты:

ДА.

– Ну конечно ты бы это сделала, – с отвращением сказал я.

– Можешь бросить вызов.

– Чтобы ты получила 10 очков? Нет уж.

Так прошла еще пара раундов. У меня задрожали руки. А потом пошли комбинации, которые я не стал бы выполнять. И я выбирал ответ “НЕТ”. Сети же всегда соглашалась. Она набирала очки и даже не пыталась бросить мне вызов в те редкие моменты, когда я на что-то соглашался.

И вот, когда мы приближались к десятому раунду, завершающему в этой партии, Сети вытащила комбинацию, от которой у меня перехватило дыхание:

ТЫ БЫ СОДРАЛА С СЕБЯ ШКУРУ, ЧТОБЫ ВЫИГРАТЬ ЭТУ ИГРУ?

Сети уже лидировала. Если бы я не бросил ей вызов в тот момент, она бы выиграла. Если бы я бросил вызов, а она отказалась, то проиграла бы. Разумнее всего было бы отказаться выполнять задание. Она бы ничем не рисковала – и так намного обогнала меня. Игра закончилась бы на следующем ходу. Все, что ей нужно было сделать, это пропустить одно очко, разыграв карту "НЕТ". Играть "ДА" мог только полный идиот. Но… Сети никогда не играла "НЕТ", ни в одном из раундов. Стала бы она делать это сейчас?

Сети выложила карту глядя прямо мне в глаза. Почти извиняюще улыбнулась и слегка пожала плечами.

О, как же меня взбесила эта улыбка. Ее легкость. Готовность бросить все в эту глупую, идиотскую, мерзкую ИГРУ. Когда она уже была уверена в победе. Я разыграл свою карту.

Мы перевернули их: ДА.

Меня охватила ярость. Это было похоже на то, как будто мы снова были детьми, и Сети нагло заявляла, что сделает что-то возмутительное, хотя все мы знали, что на самом деле этого не будет. Как будто я снова поймал ее на блефе. И слово сорвалось с моих губ прежде, чем я успел сообразить, прежде, чем понял, что нужно остановиться, просто потому, что она не смеет надо мной издеваться, играя так, будто ее жизнь ничего не значит:

– Вызов!

Странное выражение промелькнуло на лице Сети. Сожаление. Страх. Беспокойство. Ярость. На мгновение она снова напомнила мне ту маленькую девочку. Маленькую девочку, которая боготворила меня, которая просто хотела быть смелой, чтобы произвести на меня впечатление, пока я не упрекнул ее в том, что она зашла слишком далеко. И каждый раз она заставляла себя принять мой вызов. Вспомнив это, я внезапно пожалел о своих действиях. Веки Сети закрылись на пару секунд, трепеща, будто она пыталась примириться с тем, что только что произошло. Затем, не говоря ни слова, она поднялась на ноги.

Летом родители часто готовили барбекю, иногда даже жарили поросенка или разделывали оленину. Я с ужасом подумал, есть ли у них среди множества принадлежностей в этом роскошно обставленном доме нож для снятия шкур.

– Сети, подожди! Нет! – воскликнул я, схватив ее за руку. – Я сдаюсь! Слышишь, я СДАЮСЬ! Ты победила. Я снимаю свой вызов.

– Ч-ч-Ч-ЧТО??? Ты не можешь сдаться! Так это не работает!

– Ну что ж, а я тем не менее сдаюсь!

Я подхватил куртку и бросился к двери.

– ТОБИ! Ты СОГЛАСИЛСЯ закончить игру!

– Да? Поцелуй меня в зад. – Я выскочил прочь и захлопнул дверь.

Изнутри донесся вопль боли. Высокий. Громкий. Практически нечеловеческий. Боже, как же иногда пугает Сети! Я поспешил прочь, пытаясь выбросить из головы эту ужасную глупую игру. Пытаясь забыть, какой иррациональной может быть сестра. У меня зазвонил телефон:

СЕТИ: 👿  👿  👿 !!!!!!

СЕТИ: Мы не закончили!!!!!

СЕТИ: Остался один раунд

СЕТИ: ТОБИ!!!!

СЕТИ: ОДИН РАУНД!!!!

Она продолжала в том же духе всю ночь. Я отключил телефон. Утром у меня было так много сообщений, что я просто заблокировал ее.

Я приготовился к звонкам от родителей, Джулс, общих знакомых. К завалу на электронной почте, курьерам у двери и бесконечным голосовым сообщениям на рабочий номер. Возможно даже к гребаной поющей телеграмме. У Сети была просто гигантская сеть знакомых, и я не сомневался, что она достанет меня, если захочет. От ее гнева не было спасения, пока игра не закончится.

И все же... тишина. Ни единого звука.

Именно это полное отсутствие связи с ней выбивало меня из колеи больше всего. Я позвонил нашим родителям, Джулс, друзьям, но они ничего не слышали о Сети. Не желая, их волновать, я солгал всем и сказала, что просто проверяю, как у нее дела.

С каждым часом узел страха у меня в животе сжимался все туже.

Наконец, через три дня после судьбоносной игры в мою дверь постучали.

Я так долго находился в подвешенном состоянии, что первым чувством было облегчение: наконец-то мы покончим с этим. Я подошел к двери и спросил: “Кто?”, – но ответа не последовало. Заглянул в глазок, но он оказался закрыт. Вздохнул. Сети просто не может обойтись без этого. Может, это действительно была поющая телеграмма.

Я открыл дверь.

– Ч… черт…

Слово замерло у меня на губах, сменившись с "что" на "черт", что, оглядываясь назад, кажется пугающе уместным.

На пороге стояла фигура в ростовом костюме.

Она напоминала пасхального кролика – огромные черные глаза, плюшевый мех на щеках, как у бурундука, торчащие зубы и лиловая шкурка с пушистым белым брюшком. Костюм был намного проще, чем у косплееров или фурри, скорее напоминал аниматроника или персонажа тематического парка. Я всегда боялся этих тварей, с детства. Что-то в их костюмах жутко отталкивало и пугало. И, когда кролик раскинул руки в жесте "та-да!", меня охватило то же чувство, что в детстве.

– Эмм. – Я отступил назад и придержал дверь, стараясь не обращать внимания на тихий голос в голове, непрестанно спрашивающий, что я увижу, если сниму голову костюма.

Кролик вошел преувеличенно счастливой походкой, снова напомнив мне аниматора парка. Что же под этим чертовым костюмом? Он отодвинул два стула от моего обеденного стола и похлопал по одному из них, приглашая меня.

– Сети?

Кролик вытащил карточку из кармана, спрятанного где-то в шерсти, и показал мне: "ЕЩЕ ОДИН РАУНД".

– Как мне понять, ты ли это? Сними этот чертов костюм.

Кролик отрицательно покачал головой, снова указал на карточку, похлопал по ней лапой и кивнул мне. От его костюма слегка пахло медью и, может быть, чем-то еще… потом? Запахом тела? Нет, гораздо неприятнее. Похоже на запах дохлой мыши, которую я однажды нашел в мышеловке, гниющей уже несколько дней. Я не мог перестать спрашивать себя, что же там, под костюмом? Она бы этого не сделала, правда же? Она не могла этого сделать и выжить. Она просто пытается выбить меня из колеи. Чтобы заставить поволноваться, заставить думать, что она совершила нечто безумное.

Я заглянул в кроличьи глаза. Черная сеточка. На мгновение мелькнул слабый блеск белков ее глаз, слабый отблеск человека, смотрящего на меня из костюма. Снова этот медный запах. И когда мы оба сидели за кофейным столиком, я увидел – на этот раз  очень отчетливо – кровь, капающую с костюма кролика. Едва заметную струйку. Насколько сильно она ранена? Или это все мистификация? Если бы она содрала с себя кожу, кровотечение до сих пор продолжалось бы? Настолько сильно. чтобы просочиться через плотный костюм?

– Боже, Сети. Ладно. Я сыграю этот раунд. И если выиграю, ты снимешь этот костюм, и будешь под ним в полном порядке, хорошо? Договорились? С тобой все будет в порядке.

Кролик издал утвердительный звук. Это был голос Сети, но звучал он неправильно, придушено – как будто голосовые связки были каким-то образом повреждены.… Кролик полез в карман костюма и протянул мне колоду с надписью “Ты бы?...”

Моя очередь.

Трясущимися руками я перетасовал карты. Лиловый мех кролика местами влажно потемнел. Но этого не может быть. Этого никак не может быть.

Я проглотил подступившую к горлу желчь и вытащил карты:

ТЫ БЫ

Руки начали дрожать.

ЗАСТАВИЛ ИСЧЕЗНУТЬ

СЕБЯ

ЧТОБЫ

ВЫИГРАТЬ

ЭТУ ИГРУ

Блядь. Исчезнуть? Означало ли это умереть? Оборвать свою жизнь? Или, например, исчезнуть, как в рамках программы “Защита свидетелей”? Смысл был неясен. Но я не мог сказать "НЕТ", иначе Сети победила бы. И каким-то образом я знал, что произойдет, если она победит: она снимет свою маску, а под ней окажется… Вздрогнув, я протянул свою карточку, а кролик – свою.

ДА

Кролик заговорил. Только одно слово. Я старался не представлять, как ее лишенный кожи язык произносит невнятное: “Вызов”.

Мое сердце забилось быстрее.

– Хорошо. Ты, мама, папа, Джулс, все, кого мы знаем, – вы больше никогда меня не увидите. До конца моей жизни. Как бы усердно вы ни искали и как бы ни тратили свои ресурсы, чтобы найти меня, ничего не выйдет. Я исчезну. И когда это произойдет, я выиграю игру.

Воздух между нами задрожал. Как будто что-то запечатлело мои слова, выжгло на моей душе. И я понял – так же глубоко, внезапно и уверенно, как узнал свое собственное имя, – что действительно исчезну настолько основательно, что фактически перестану существовать.

Каким-то образом я совершенно не переживал по поводу всего этого.

– Прощай, Сети.

Я повернулся, схватил свою сумку и вышел. Поехал к нашим родителям, чтобы в последний раз сказать им, что люблю их. Когда я по очереди обнял маму и папу они казались странно озадаченными. И еще больше их недоумение усилилось, после моей просьбы присмотреть за Сети. Я просто надеялся, что этого будет достаточно, чтобы спасти сестру. Что бы ни скрывалось под тем жутким костюмом, это было частью игры. Игры, которая должна была вернуть все на круги своя, как только я исчезну. Просто нужно было исчезнуть.

– За кем? – спросил папа.

Он с годами стал плохо слышать.

– Сети. Сентябрь.

– А что будет в сентябре?

– Нет, мам, я говорю о Сети… – Я вдруг замолчал, случайно бросив взгляд на каминную полку.

Три дня назад, когда мы с Сети играли в этой самой комнате, вся полка была заставлена семейными фото. Банальными: детскими фото нас троих Сети, Джулс и меня. Но сейчас на тех же самых фотографиях нас было лишь двое: я и Джулс.

Пока я стоял, пытаясь осознать, что происходит, мама толкнула папу локтем:

– Помнишь в детстве Тоби притворялся, что у него есть младшая сестренка?

– О боже, и правда ведь. – Папа, просияв, обернулся ко мне. – И каждый раз, когда вытворял что-нибудь плохое, ты винил в этом Сентябрь…

Я даже не дослушал, выбегая за дверь. Я принял вызов. Я заявил, что исчезну, не она! Но Сети… Я проверил свой телефон, электронную почту, мессенджеры. Но не было ни фотографий, ни сообщений, ни каких-либо свидетельств в социальных сетях о том, что моя сестра когда-либо существовала, ни в настоящем, ни в прошлом. Я позвонил Джулс, но она сухо сказала то же самое, что и наши родители: что Сети была воображаемой младшей сестрой, которую я придумал, чтобы сваливать на нее все мерзости, которые делал в детстве. И Игра. Игру придумал я. Я разработал ее, я выступаю в ней гарантом и Я провожу ее уже несколько лет…

Когда я наконец добрался до дома, кролика уже не было. Карты так и остались лежать на столе, последнее напоминание о том, что Сети когда-либо существовала.

Хотя…

Рядом лежала салфетка с нацарапанной запиской:

Перехват.

***

Люди до сих пор пишут мне, спрашивают, почему не провожу игру.

Правда в том, что…

Хорошо. Правда в том, что салфетка, единственное доказательство существования Сети, написанная ее собственным почерком, со временем истлела. Быстро. Слишком быстро. И я даже сам не уверен, во что больше верю. Но скажу вам вот что. Если кто-нибудь когда-нибудь предложит сыграть в игру “Ты бы?..”, независимо от того, каков будет приз, не делайте этого. Оно того не стоит.

Не повторяйте мою ошибку…

~

Оригинал

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Грейс пропала и никто в мире не мог мне помочь. Я даже не знала, сколько ей еще осталось. Часы? Минуты? Но точно знала, что произойдет, если пойти в полицию.

Я буду с рыданиями рассказывать офицерам о Карге, о ее винтажном бьюике и обо все, что случилось. А потом мы все внезапно забудем, что Грейс вообще существовала… И будем неловко пялиться друг на друга, потеряв нить беседы. Офицеры распрощаются и уйдут, а я продолжу жить счастливой жизнью, даже не догадываясь, что когда-то у меня была дочь.

Теперь мне могло помочь только одно. Дом. Я отвезла Дерека к Эми, пообещав объяснить все позже, и отправилась домой.

– Ты так мне нужен, – зашептала я, закрыв входную дверь. – Сделай что-нибудь, что угодно. Может быть ты знаешь, где находятся другие дома, похожие на тебя? Прогрызи половицы, сложи адрес, скажи мне хоть что-нибудь!.. Используй свое волшебство, перенеси меня туда, куда забрали Грейс. Пожалуйста. Хоть что-нибудь. Ради Грейс. Умоляю.

Боже, я совершенно лишилась рассудка. Что я пыталась сделать? Бред. Дом ведь никогда не разговаривал.  Он только ел, ел, ел и больше ничего…

Я никогда не молилась, потому, что никогда не верила в религию. Но я верила в свой дом. И упала на колени, сложив руки в мольбе.

– Пожалуйста, пожалуйста…

Я не знала, о чем просила.

Медленно дом начал сотрясаться. Судороги проходили по нему волнами от подвала до чердака. Сначала слабые, а потом все сильнее и сильнее, пока вещи с полок не посыпались дождем. В воздухе повис насыщенный запах желчи, и тут я поняла, что происходит: Дом тошнило.

Поднявшись, я пошла за прогорклым шлейфом запаха рвоты по коридорам и комнатам, пока не осознала то, что следовало понять сразу: нужно идти в подвал. Задержав дыхание, я ринулась вниз… И как только ступила на подвальную лестницу, Дом содрогнулся в последний раз, разбив вдребезги все окна.

Сжавшись на ступенях, я закрыла лицо руками, стараясь защититься от осколков стекла, а когда пришла в себя…

В горячей точке лежал крохотный дрожащий комочек.

Перья, пропитанные желудочным соком. Птица. Та самая, которую принесла Карга в жертву дому, когда навещала его.

Полумертвая, вся измазанная желчью птица поднялась на ноги, сделала неуверенный шаг и упала.Затем снова встала и снова упала. А потом наконец выровнялась и посмотрела на меня единственным глазом.

– Помоги мне, – сказала я. – Найди Грейс.

Птица встряхнулась, сметая с перьев желчь тонким туманом. А потом вылетела в слуховое окно.

Я выбежала вслед за ней и увидела, как птица скрывается за крышей дома. Она летела на запад, немного петляя под проливным дождем, но четко выдерживая направление. Запрыгнув в машину, я поехала следом.

Я просто гнала вперед, не обращая внимания на красный свет. Свернула не на ту улицу и поехала по встречке. И мне было все равно. Ничто сейчас не могло отвлечь меня от единственного пути к моей дочери. И каждую секунду я думала о ней, цепляясь за память в своем сознании так крепко, будто одно это могло уберечь ее от полного исчезновения.

Уверена, если бы птица увела меня достаточно далеко, все кончилось бы тем, что я врезалась бы какой-нибудь в пикап и умерла на месте. Но ехать оказалось совсем недалеко. Где-то в полутора километрах от Дома птица внезапно остановилась и камнем упала на землю. Разлагающийся трупик приземлился посреди улицы.

Я никогда раньше не бывала в этом районе. Два длинных ряда богатых особняков выстроились по обе стороны дороги, спускаясь к милому тупичку. В этом районе, должно быть, было полно детей: трехколесные велосипеды и кукольные домики усеивали лужайки, почти на каждой подъездной дорожке стояли припаркованные минивэны.

Не представляя, куда дальше, я подбежала к ближайшему дому и постучала в дверь. Вскоре открыла изможденная женщина. Она будто смотрела сквозь меня, вся пропахшая крепким виски.

– Мне нужна помощь, – задыхаясь проговорила я. – Я ищу свою дочь.

– Я всегда хотела дочь, – мечтательно протянула женщина.

На лужайке возле входа стоял розовый велосипед с кисточками на руле.

– Чей это велосипед?

Она только пожала плечами.

– Ничейный. Стоит тут уже несколько недель. Я не хочу его выбрасывать… Наверное надеюсь, что маленькая девочка, которой он принадлежал, вернется и заберет свое сокровище. И вот я жду, и жду, и жду…

– Послушайте. Подумайте сейчас очень крепко, хорошо? Живет ли с вами по соседству пожилая дама? Она ездит на винтажном бьюике?

– О, вы про Сару Уайт? Такая милая старушка. Всегда печет угощения для соседей…

– Который дом ее?

– А тот, в конце улицы. Тот, что с розами. Вы не пропустите. – Она секунду помолчала. – Как думаете, та малышка вернется когда-нибудь за своим велосипедом? Может быть он пригодится вашей дочери? Ну если вы когда-нибудь найдете ее. Забирайте, если хотите. Кажется девочка уже не вернется… – Женщина опустила глаза и снова задумчиво пробормотала: – Я всегда хотела дочь.

***

Дом и правда было сложно пропустить. Даже под струями ливня дом Карги ярко сиял желтыми стенами, увитыми розами. Прихватив охотничий нож из багажника – да, я обзавелась парой отличных ножей и научилась ими пользоваться, – я пошла к дому.

Дверь оказалась не заперта. Внутри царил всепоглощающий запах печенья, причем в самом худшем смысле этого слова. В воздухе, слишком горячем, висела сахарная пыль. Я будто вошла прямо внутрь духовки.

– Грейс!

Слабое хныканье из дальней комнаты стало мне ответом. Не раздумывая, я бросилась на звук. Дурочка.

Конечно Карга ждала меня. Сидела на корточках за дверным косяком с собственным ножом в руках. Я услышала это прежде чем что-либо почувствовала – влажное хлюпанье, с которым нож пронзил мой живот. Кровь хлынула из раны. Я упала на пол. Карга попятилась, не скрывая ликования.

– Все вы матери одинаковые, когда дело касается ваших крошек. Вот почему всегда так просто.

На секунду я поддалась панике. Все произошло ровно так, как старуха и планировала. Еще немного, и я растворилась бы в серой пустоте, а после – и Грейс. А потом Дерек. Все мы были бы стерты из существования.

Кровь текла у меня между пальцев, вместе с ней ускользало и наше будущее, присоединялось к сотне несчастных детей, которых Карга уже успела стереть.

А потом я подняла глаза и увидела Грейс. Привязанную к стулу у стола, сплошь заставленного пирожным, печеньем и конфетами. Маленькое личико перепачкано шоколадом и кремом. Она выглядела живой, но с трудом могла держать голову.

– О, не волнуйся, – сказала Карга. – Она почти готова. Почти до краев нафарширована. И духовка почти подошла. – Она неуверенно шагнула ко мне, сжимая нож. – Наверное я должна спросить, как ты меня нашла? Эти дома такая прелесть, правда? Всегда найдут, как удивить своими… способностями. Даже спустя столько лет, я все время узнаю что-то новенькое. А ведь я здесь уже очень, очень долго.

Я собрала силы в кулак и поднялась на ноги, с ножом в руке. Старуха отступила на шаг, внезапно растеряв уверенность:

– Ты сильнее, чем кажешься. Отдаю тебе должное. Как давно ты кормишь эту тварь?

Она была права. Я кормила дом гостями последние несколько месяцев, и давно заметила, что совсем не напрягаюсь, унося детей в постель на руках.

– Знаешь, я стала этаким экспертом по ножевым ранениям, – сказала я вместо ответа подходя к старухе. – Даже изучила анатомию человека. И вот, что скажу: если бы я была пониже ростом, скажем, как ребенок, твой удар был бы смертельным. Возможно он разорвал бы мою печень пополам. Но дело в том, старая ты сука, что я не ребенок. Я взросла женщина.

И я кинулась на нее, замахиваясь ножом. Карга подняла руку, пытаясь защититься и лезвие прошло сквозь нее, как сквозь масло. С воплем она отдернула руку. Теперь с нас обеих капала кровь, разливаясь лужицей у ног двух хищников, оценивающих друг друга.

– Я убью тебя. – Мой голос был тверже стали. – Точно так же, как всех остальных. А потом скормлю тебя твоему собственному дому.

– Я же уже говорила. – Она подняла нож. – У моего дома весьма специфические вкусы.

Кивнув на пол у ног Карги, где кровь исчезала с привычным грубым шорохом, я ответила:

– Или только у тебя. Может только тебе нравится эта подлость. Та самая, в которой ты так удобно обвиняешь дом. Может только ты здесь предпочитаешь детей.

Она с воплем бросилась на меня. И именно этого я и хотела. Легко увернувшись от удара, я вонзила нож в грудь старухи, прямо в сердце. Окровавленной кучей, она рухнула на пол.

А дом продолжал пить ее кровь. Должно быть он изголодался. Никогда не видела, чтобы мой ел так быстро. Тело старухи распалось прахом всего за несколько секунд…

Я подбежала к Грейс и отвязала ее от стула. Стоило дочке встать на ноги, как ее тут же вырвало.

– Прости, мама, – сказала она, смотря на меня большими испуганными  глазами. – Она заставила меня есть. Я даже не хотела. Она заставила…

– Я знаю. Знаю.

Я впервые видела подобную кухню. Четыре, или даже пять духовок, пара из которых были вдвое больше тех, что мне приходилось видеть. Три холодильника, кладовая, фритюрница…

Я даже думать не хотела о том, как конкретно Карга использовала все это оборудование. Сколько же ей было лет? И как много детей она успела скормить дому?

Это не вина дома. Я искренне в это верила. Как говорил Аарон, он всего лишь инструмент в руках плохого хозяина. Но как я могла узнать, кто займет его теперь? Может у старухи была какая-нибудь сестра или племянник с теми же аппетитами, готовый продолжить ее дело?

Я сделала единственное, что казалось правильным. Включила все комфорки на газовой плите. Достала бутыли с растительным маслом из кладовки и разлила его по всему дому.

Он пытался слизать масло, но его было слишком много.

– Мне жаль, – сказала я дому. – Ты не виноват. Но ты слишком опасен. Надеюсь, ты сможешь простить меня.

И бросила спичку.

Когда мы с Грейс почти дошли до машины, дом уже пылал. И где-то там, за звоном бьющегося стекла и треском балок, я услышала то, о чем до того могла лишь догадываться… Дом кричал. И замолчал. Я никогда не забуду оглушительную тишину, будто тысяча миллионов цикад вдруг умолкли одновременно.

Дом умер. А вместе с ним и забвение.

И по всему городу, по всему району, сотня мам и пап внезапно выбежали в темноту, когда волна воспоминаний настигла их.

Мы с дочерью шли по улице, и со всех сторон в ночь неслись имена:

– Эбби!

– Пит!

– Мари!

– Дариус!

Одно за другим, имена сплетались в шуме ливня, и, оглянувшись на пылающий дом, клянусь, я увидела сотню маленьких силуэтов, провожающих меня, уходящую с прекрасной живой дочерью на руках.

***

Мы вернулись домой. Вместе с Дереком и Грейс. Дождь лил сквозь разбитые окна, промочив дом до костей. Снаружи выл ураганный ветер, но внутри было на удивление тихо. Я сорвала цветы с клумбы снаружи и оставила их в горячей точке.

Но они даже не думали вянуть.

Что я на самом деле попросила, когда умоляла вернуть Грейс? На что пришлось пойти Дому?

– Ешь, – ласково сказала я ему, но как будто крикнула с бездонный каньон, слушая собственное эхо.

Неужели сегодня я уничтожила два дома: и ее и свой? Сжавшись в комочек на подвальной лестнице, я плакала, прижимая к себе детей.

– У тебя кровь, мам, – подал голос Дерек. – Надо в больницу.

– Я знаю… я знаю.

Это была моя последняя надежда. Оставив детей на ступенях, я встала прямо в центр горячей точки и позволила крови и слезам свободно течь на пол.

– Пожалуйста. Пожалуйста…

И осталась ждать и молиться, чтобы кровь наконец исчезла…

~

Оригинал

Телеграм-канал, группа ВК чтобы не пропустить новые посты

Хотите получать эксклюзивы? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

- Это ведь надо додуматься было – здоровенную петарду в унитаз кинуть!!! – Бушевала на кухне мать. – У тебя совсем мозгов что ли нет?!!

- Есть. – Прошелестел Стас.

- Есть?! А, по-моему, нет! Тебе могло пальцы оторвать! Ты ослепнуть мог! Тебя из школы чуть не выгнали за хулиганство! Нас с папой замену унитаза оплачивать заставили! Ну какие мозги, Стасик?! Ну какие мозги?!

Стас разглядывал линолеум. Было стыдно и неприятно. Хотелось провалиться сквозь землю. А ещё лучше – чтобы мама перестала ругаться. Но та напротив, распалялась всё сильнее. А ведь совсем скоро с работы придёт папа и тогда всё повторится заново, только ругать его будут сразу двое. Про прогулки с ребятами можно забыть. Телевизор и приставка будут под запретом. Вместо этого мама заставит читать какие-нибудь тоскливые книжки.

Он вдруг заметил краем глаза нечто странное и поднял голову. Там, где только что была узкая полоска пустой стены, теперь находилась небольшая красная дверь.

Мама продолжала ругать его на чём свет стоит. Никакой двери она не замечала.

Стас сделал шаг и осторожно погладил красную поверхность. Дверь была вполне реальной на ощупь. Он приложил к ней ухо, но не услышал никаких звуков. Мама по-прежнему ничего не замечала и продолжала рисовать убогое будущее, которое ждёт Стаса, если он срочно не возьмётся за ум.

Он дёрнул ручку на себя, открывшийся портал втянул его и тут же выкинул, с другой стороны.

Стас оказался на той же самой кухне. Только небо за окном было не уже не пасмурным. Ярко светило солнце. Судя по отрывному календарю прошло три дня. На кухню зашла мама.

- Ты голодный? Если нет, то в морозилке мороженое есть…

***

Началась неделя выпускных экзаменов.

Стас ерзал в неудобном новеньком костюме. Яркий свет резал не проснувшиеся толком глаза. Три месяца назад он завёл роман с девочкой из соседней школы и потерял голову. К экзаменам совсем не готовился. Происходящее было похоже на пытку. А ведь после этого ещё и вступительные экзамены в институт…

Он поднял голову. В стене красовалась красная дверь. Которой минуту назад там не было. Стас поднялся из-за парты. Никто из учителей и одноклассников не обратил на это внимания. Чувствуя одновременно страх и восторг, он распахнул дверь…

…и оказался в незнакомом коридоре в толпе молодых людей. Стена коридора была увешана информационными досками, к которым были приколоты распечатки со списками зачисленных.

Стас внимательно обшарил глазами все листки, но своей фамилии не обнаружил.

В приемной комиссии ему вернули документы. Судя по оценкам в аттестате – выпускные экзамены он всё-таки завалил.

***

На призывном пункте он снова обнаружил красную дверь. Зашел в неё и оказался в прихожей у родителей. Прошло два года. На шее у него висела плачущая мать. Он был в дембельской форме. Над верхней губой кололись жёсткие усы.

***

Он вышел в красную дверь, когда жена была на последних месяцах беременности. По другую сторону двери его сын уже научился ходить и говорить.

Грянул экономический кризис. Большая часть денег стала уходить на ипотеку строящегося жилья. По информации из новостей тяжелая ситуация должны была продлиться не меньше года. Когда появилась красная дверь, Стас ненадолго задумался. Но всё-таки шагнул внутрь и вышел спустя пять лет в их новой квартире.

Они сильно поругались с женой и он снова воспользовался любезно появившейся дверью. На другой стороне он оказался в съёмной однушке. В паспорте был штамп о разводе.

Как-то раз у него разболелся живот. Так сильно, что анальгетики уже не помогали. Он вызвал врача. Пока тот ехал, в стене появился уже знакомый красный прямоугольник.

За дверью Стаса ждала палата Хосписа.

***

На обходе врач принёс ему неутешительные новости. Стас приближается к той стадии, когда препараты уже не смогут справиться с болью. После ухода доктора, он увидел в стене палаты знакомую дверь. Краска потрескалась и облупилась. Дерево под ней выглядело трухлявым.

- Куда уж дальше-то? – Удивился Стас. – Спасибо, я набегался.

Он отвернулся и ненадолго задремал. Когда проснулся – красной двери уже не было. Вместо неё была новенькая и крепкая дверь, покрытая ровным слоем матовой оливковой краски.

- Ладно, заинтриговали, - прокряхтел Стас и вылез из кровати, подошёл к двери и нажал на ручку.

***

- …Ну какие мозги, Стасик?! Ну какие мозги?!

- Никаких. – Покачал головой Стас.

- Что? – Мама презрительно сморщила нос.

- Ты права, говорю. Нет у меня мозгов.

Она внимательно посмотрела на сына. Тот больше не сутулился и не мямлил. Голос звучал твёрдо и уверенно. Без намёка на подростковую язвительность.

- Значит так. - Вздохнула мама. – Дуй в свою комнату. Про свои гулянки с друзьями можешь забыть. Как и про телевизор с приставкой. Сиди дома. Читай книги. Развивай мозги.

Стас зашёл в свою комнату и с умилением обнаружил, что она именно такая, какой он её запомнил. Он выбрал наугад томик из шкафа с книгами и рухнул в кресло. Можно и почитать. Теперь у него полно времени.

– Не выходи, пока не доедешь до девятого. Без исключений.

– Но у меня собеседование на пятом…

– Повторю еще ровно один раз:не выходи, пока не доедешь до девятого. Остальные этажи не безопасны.

Это конечно звучит безумно, но то, КАК он это сказал, занозой впивается в мой мозг. Он так серьезен. И выглядит… дерганым, будто борется со всеми своими инстинктами, чтобы выдавить эти слова.

Двери закрываются, а я думаю про себя – кто, черт возьми, будет говорить что-то подобное?

Тянусь к кнопке пятого этажа, но странное беспокойство не отпускает. Отмахиваюсь и жму на кнопку. Парень, походу, просто съехал с катушек.

Лифт едет вверх. Оглядываюсь вокруг, от нечего делать: в верхнем углу прикручен телевизор, на нем не переставая рассказывают о погоде, на задней стенке – зеркало, из колонок играет легкий джаз. Банально и стандартно.

Прибываем на 5 этаж.

А вот это странно. Не припомню лифтов, объявляющих каждый этаж. Если останусь здесь работать, это быстро набьет оскомину.

Динь!

Двери открываются. Светлая приемная, женщина за стойкой ресепшена…

– Мистер Дэвис! Вы рано! – вскакивает она с места.

Слова того человека вдруг снова звучат в моей голове.

– Еще несколько минут и мы будем готовы к собеседованию. А пока, присаживайтесь, не стесняйтесь!

– Э-э, спасибо. А, э-э, если я пришел раньше, чем надо, может мне вернуться позже?

– О, чепуха! Давайте посмотрим, сможем ли мы ускориться. Он так хочет познакомиться с вами!

Двери лифта начинают закрываться. Я придерживаю их рукой. Что делать-то? Все выглядит вполне нормальным. Конечно, секретарша немного того, но кроме этого…

Не выходя из лифта, оглядываю этаж. Все абсолютно обыденное: кабинеты, опен-спейс, кухня… Ничего выдающегося.

Ну кроме портрета на дальней стене. Огромного портрета. Не могу пока понять, кто там изображен, но сотрудники… они смотрят на картину с обожанием.

– Вашу жену зовут Мередит, верно?

Вопрос секретарши застает меня врасплох.

Не припомню такого вопроса в анкете…

– И вы подумываете завести детей, не так ли? Мальчика назовете Сэмом?

Что. За. Хуйня. Забудем, что она оказалась права во всем, но я никогда никому не говорил, как хочу назвать сына. Даже жене.

Я не успеваю сообразить, что ответить, как вдруг менеджеры окружают гигантский портрет и громко заводят песню “С Днем Рождения тебя!”, в полном и совершенном унисоне голосов. Кто-то выносит праздничный торт и преподносит его портрету. Портрету, который я вижу теперь, прищурившись. И на нем я. Моя безмерно растянутая фотография из школьного альбома.

Пячусь глубже в лифт и жму кнопку “закрыть двери”. Но паника не дает попасть в нее с первого раза…

Тык. Тык. Тык. Да давай же, черт возьми!

Проходит, кажется вечность, но двери начинают закрываться.

– Интересно, какие на вкус твои внутренности, Майкл? – мурлычет вдогонку секретарша.

Твою мать.

Девятый. Мне нужно подняться на девятый.

Вот кнопка! Жму со всей силы… И ничего. Жму еще раз. Давай, давай, давай, сраный девятый этаж! Жму снова, снова и снова, но ничего не происходит.

А, к черту.

Вернусь на первый.

Начнем сначала.

Тянусь к кнопке первого этажа… И ее нет. Ее нет! Одна единственная кнопка просто исчезла! БЛЯДЬ!

Чувствую приближение клаустрофобии. Глубоко вдыхаю…

Лифт начинает подниматься. На панели загорается цифра 11.

Кто-то вызвал лифт?

– Все в порядке, все хорошо. Кто-нибудь вызовет лифт с девятого этажа, и там-то я и сойду… – вслух успокаиваю сам себя.

Лифт добирается до одиннадцатого, и музыка вдруг меняется. Теперь из динамика льется инструментальная аранжировка “Happy Birthday”. Хм. Да с чего они решили, что у меня день рождения?

Замечаю прогноз погоды по телевизору. По крайней мере, неделя будет солнечной. Нет худа без добра.

Прибываем на 11 этаж.ДИНЬ!

Двери открываются, а я вжимаюсь в угол, рядом с кнопками. Может хватит на сегодня жутких опытов?..

Входит пожилая дама.

Ну отлично, эта-то меня с полуслова поймет, ага.

Дама улыбается. Двери закрываются.

– Какой этаж? – сдавленно спрашиваю я.

– Первый, пожалуйста.

– Э-э, тут нет такой кнопки, мэм… Может подождем, пока кто-нибудь с девятого вызовет лифт?

– Девятый? Ну нет, я тогда спущусь на второй.

Она подходит к кнопкам.

– Мэм, мне кажется, там будет небезопас…

– О, у меня много друзей на втором. Все будет хорошо.

Аааааа, она нажимает!

Очень странно, конечно, пытаться задавить авторитетом бабулю в заколдованном лифте, но я снова пытаюсь убедить ее:

– Знаю, звучит странно, но у меня достоверная информация, что на втором этаже может быть небезопасно. Я бы настоятельно рекомендовал не выходить, пока мы не доберемся до девятого.

Она улыбается.

– Дорогой, все будет хорошо. Я, знаешь ли, не люблю упускать возможности. Это… позор, что ты отказался от своего шанса. Уверена, ребята на пятом жутко разочарованы.

В шоке, пячусь в угол лифта.

Мельком замечаю отражение пожилой дамы в зеркале. Она выглядит… потусторонне, иначе не описать.

Прибываем на 2 этаж.

Двери открываются. Дама снова улыбается мне и выходит.

Осторожно высовываю голову из-за угла, осматривая этаж. Такой ветхий, сырой… Больше похоже на пещеру, чем на офис. Откуда-то доносится низкий гул.

Мужчина в модном костюме подходит ближе и придерживает двери лифта, не позволяя им закрыться.

– О, чемпион, тоже выходишь? Слышал на пятом хотели тебя заполучить. Думаю, мы можем сделать более выгодное предложение

– Нет, спасибо.

– Уверен, приятель? Платим восемьсот долларов в час.

– Нет, спасибо.

– Да я шучу, мужик. Платим тем, что вырежем тебе глаза, чтобы тебе не пришлось на него смотреть.

Пол лифта захлестывает тьма. Низкий гул нарастает, резонируя на барабанных перепонках. Вдруг костюм хватает меня за шиворот и тащит из дверей…

В последнее мгновение цепляюсь за стенки. Твою мать. ЧЕРТ!

Отчаянно лягаюсь и бью парня головой в лицо… На мгновение он меня отпускает, верно чудом, и я бью по кнопке “закрыть двери”. Спасибо, на этот раз лифт реагирует мгновенно.

Снова жму на девятый. И снова безуспешно. Тогда на восьмой, похер! Что угодно, чтобы убраться подальше от этой адской ямы.

Лифт начинает подниматься. В дверь долбят изо всех сил.

БАХ! БАХ! БАХ!

Номера этажей растут…

3…4…5…

…а стук не утихает! Все такой же громкий. Да какого хрена?

6…7…

Стук не смолкает.

Прибываем на 8 этаж.

Тут же жму кнопку с номером 23. И, как только лифт останавливается – “закрыть двери”.

Стук, все такой же яростный, только нарастает. Двери прогибаются вмятинами.

Лифт едет вверх.

9…

10…

11…

Стук становится тише.

14…

15…

Слабее.

19…

20…

21…

И исчезает.

Прибываем на 23 этаж.

Оно ушло. Слава гребаному богу.

Выдыхаю. Кажется, я только что избежал катастрофы.

Двери открываются.

…

Я вернулся на первый? Как минимум, все выглядит именно так. Неужели я смог? Неужели свободен?

Неподалеку от лифта стоит мужчина. Он кажется знакомым, но…

– Привет, чувак.

Это тот парень, что вышел из лифта как раз в тот момент, когда я заходил?

– …привет.

– Все закончилось. Ты выбрался, – говорит он мне.

Волна облегчения захлестывает меня… но ведь это не может быть правдой, так?

– Но ты сказал, что безопасно только на девятом.

– А, да это просто прикол. Ты последовал интуиции и оказался прав. Вот он, двадцать третий. Настоящий безопасный этаж. Можешь выходить, чувак.

Я не двигаюсь с места.

– Тут кое-кто очень хочет тебя видеть.

Я не могу пошевелиться.

– Он даст тебе работу. И он уверен, что у тебя все получится.

Какого хрена я не могу пошевелиться?

– Он в кабинете. Я приведу его, лады? Тебе надо только посмотреть на него. Сначала будет странно, но потом хорошо. Это постоянная должность в штате. Все преимущества. Конечно, все только здесь, но разве бывает подарок на день рождения лучше, чем новая работа?

Опуская глаза в пол. И с трудом выдавливаю из себя:

– Это… не… мой… гребаный… день… рождения…

Он разворачивается, чтобы привести того… кого он там собирался, и бросает через плечо:

– Расслабься, чувак. Здесь не матерятся, мы же все одна семья.

Кажется, что я двигаюсь в густом желе, не больше, чем по сантиметру за раз… Медленно-медленно, тянусь к кнопке “закрыть дверь”.

Шаги. Он возвращается.

Всем своим существом рвусь вперед… и нажимаю кнопку.

Двери закрываются, а я валюсь на пол, внезапно освободившись от странной силы, зажавшей меня в тиски.

– Ну лады, дам вам двоим еще поболтать в лифте, – доносится голос снаружи.

Чего?

Инстинктивно озираюсь.

Никого. Обычный лифт.

Вдох. Выдох. Как же меня это достало! Уж лучше смерть, чем это дерьмо.

И что теперь делать? С панелью лифта что-то странное: кнопка девятого этажа вдруг загорается зловещим малиново-красным цветом.

И, прежде чем я успеваю сообразить, звучит рингтон телефона.

Звонит моя жена.

– Детка! Черт, почему я тебе раньше не позвонил! – тут же отвечаю. – Я застрял в гребаном лифте, и тут творится какое-то дерьмо, может надо звонить в полицию? Черт, да я…

– Милый, не надо ехать на девятый этаж.

– Чего? Ты-то откуда знаешь?..

– Это просто уловка, милый. Ты должен поверить мне. Тот парень тебе солгал. Там небезопасно.

– Да тут ничего не безопасно! Откуда ты вообще знаешь, что происходит?!

– Просто поверь мне, милый.

Несколько мгновений молчу.

– И что мне, по-твоему, делать?

– ИДИ НА СОБЕСЕДОВАНИЕ, –рычит мне в трубку демонический бас.

В панике сбрасываю звонок и жму на кнопку девятого этажа. Лифт едет вверх.

А из моего кармана продолжает грохотать приглушенный голос демона:

ИДИ НА СОБЕСЕДОВАНИЕ.

ИДИ НА СОБЕСЕДОВАНИЕ.

ИДИ НА СОБЕСЕДОВАНИЕ.

Вытаскиваю телефон и швыряю на землю. И только когда окочательно разбиваю адскую машину ногой, голос затихает.

ИДИ на собесе…

Лифт начинает трястись. Он все еще поднимается… но намного быстрее, чем обычно. Очень, очень, ЧЕРТОВСКИ быстро. И кажется мне, девятый этаж остался далеко внизу.

Это как кататься на американских горках без единой передышки. На тележке, потерявшей управление. Я ехал вверх с такой скоростью, будто лифт сорвался с тросов и несся вниз.

– Но я же нажал девятый!!

Да какая уже разница.

Прибываем на 41 этаж.

Что за хуйня?!

От дикой скорости лифта, перегрузка ставит меня на колени.

Прибываем на 90 этаж.

А кнопок всего пятьдесят две.

Прибываем на 141 этаж.

Блядь.

Прибываем на 230 этаж.

Прибываем на 401 этаж.

Я будто внутри пули. Приятный голос, объявляющий этажи, становится все ниже, чем выше мы забираемся.

Поднимаемся на 840 этаж.

Теперь голос хрипит, снова превращаясь в уже знакомый демонический рык…

Прибываем в какое-нибудь МИЛОЕ МЕСТЕЧКО.

Лифт внезапно останавливается, но двери не открываются. На табло никаких намеков на номер этажа, где я оказался.

И сидя здесь, на полу лифта, я слышу то, что лучше всего можно описать, как звуки ада, доносящиеся снаружи. Стоны боли. Треск огня. Мрачные песнопения.

Я точно должен выйти здесь?

Прежде чем я успеваю обдумать это заманчивое предложение, снаружи кто-то тихо стучит в дверь.

– Хочешь поменяться? – спрашивает новый голос.

Сам не зная почему, отзываюсь:

– Что это значит?

– Может ты останешься на этом этаже навсегда, а я пойду домой?

– Эм. Нет, э-э, спасибо.

– Но я очень хочу домой…

Да это же детский голос! Твою мать.

– Я.. прости, пацан, – выдавливаю в ответ.

– Да ладно.

С минуту мы оба молчим. Как же неловко.

– Он сказал, что хочет поздравить тебя с днем рождения.

– Он ошибся, наверное. Сегодня не мой день рождения.

– Твой. Сегодня первый день твоей новой жизни. Твой день рождения.

– ..?

– Он хочет, чтобы ты посмотрел на экран.

Чего?

Оборачиваюсь к телевизору в верхнем углу, ожидая увидеть то, что сопровождало меня всю эту адскую поездку – прогноз погоды.

Но теперь там нечто, похожее на видео с камеры наблюдения. Зернистое изображение… на котором в прямом эфире идет трансляция из этого самого лифта.

Вот только на экране я лежу на полу. И пялюсь вверх с безумной улыбкой на лице.

На нечто надо мной. На потолке. Нечто, что смотрит прямо мне в глаза сверху вниз.

ОН.

Свет гаснет. Лифт летит вниз, на этот раз и правда не удерживаемый никакими тросами. Зажмурившись, кричу из последних сил…

И жду удара.

Потому что это – точно конец.

Вот оно.

Вот так все и кончится.

Я не готов.

Я вообще к этому не готов!

Прибываем на 9 этаж.

Динь!

Двери открываются.

Да что за херня!

Девятый?

Выглядываю из дверей…

Снова ресепшн.

Стойте, это реально девятый?..

– Выходишь или как, гребаный ты осел?

Поднимаюсь на ноги. Тревога, неверие, то ощущение страха… его больше нет.

Я чувствую легкость.

К черту.

Выхожу из лифта и иду к стойке регистрации.

Секретарша протягивает мне что-то, похожее на кнопку.

– Для первого этажа. Только для одноразового использования.

Как в трансе, беру кнопку и поворачиваюсь к лифту.

А потом снова к ней.

– А можно спуститься по лестнице?

Она только качает головой.

– Дружок, если ты не в восторге от лифта, то лестница тебе точно не понравится.

Справедливо.

Захожу в лифт.

Мысленно молюсь всем богам и прикладываю кнопку к панели. Она встает на место, как влитая.

Нажимаю, и лифт едет вниз. Спокойно и плавно.

Прибываем на 1 этаж.

Динь!

Уже выходя, понимаю, что кнопки первого этажа больше нет. Исчезла. Стараюсь не фокусироваться на этом.

Пора убираться из этого здания…

Женщина пробегает мимо, ныряя в лифт. Я пытаюсь остановить ее, но что-то в моем теле не позволяет отойти от маршрута.

Большее, на что я способен – придержать дверь.

– Не выходите, пока не доберетесь до девятого этажа. Несмотря ни на что.

Она мило улыбается мне.

– С днем рождения, Майкл.

~

Оригинал (с) WorldAwayTweedy

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Прошла уже неделя с тех пор, как я нашел последний список Правил..

Мне пришлось сделать карточки.. Ношу их в бумажнике на всякий случай, хотя уже знаю каждую строчку наизусть.. Как легко оказалось запоминать информацию, когда не знаешь, что с тобой станет, если забудешь.. Я теперь каждое предложение заканчиваю двумя точками, представляете?

Знаю, вы скажете, что нужно просто игнорировать правила, что я просто нездоров, что ничего сверхъестественного в этой истории нет.. Я думал об этом и, если честно был даже оскорблен таким предположением, но в этом все же есть смысл.. Мне нужно доподлинно знать, что реально, а что только плод моего воображения..

Снова перечитав правила, я выбрал тот список, который нашел в квартире, через неделю после заселения – он показался мне наиболее безопасным для эксперимента.. Итак, я собрался с духом и в этот раз, накрыл ужин только для себя.. Было немного странно не видеть на столе дополнительной тарелки, и к середине ужина я уже с трудом мог контролировать желание срочно встать и поставить ее на привычное место.. Максимально быстро я проглотил последние несколько кусочков, чудом не подавившись, и преисполнился гордости за то, что смог сопротивляться..

Я прибрался, вымыл посуду, всего один раз прокрутился на месте, когда зазвонил колокольчик – что очень здорово, ведь вчера он звонил целых три раза (хорошо хотя бы, что звон застал меня в гостиной, и я смог рухнуть на диван и переждать тошнотворное головокружение..) День подходил к концу, я схватил телефон, постучал и вошел в ванную.. Уже стемнело, и мне нельзя было поднимать глаз, так что оставалось только усердно листать ленту.. Это стало уже традицией: постучать, выйти из ванной, заглянуть на кухню и убедиться, что окно все еще приоткрыто, постучать и войти в спальню.. Удовлетворенный результатом, я забрался в постель, с верным телефоном в руках и уже почти заснул, когда услышал шум.. Первый порыв пойти и проверить быстро сменился решимостью не отрывать задницы от кровати – кто-то стучал трижды..

На следующее утро я поздно встал, а все потому, что посреди ночи меня разбудило Дыхание.. Сложно спокойно спать в духоте одеяла, укрывшись с головой, чтобы спрятаться от монстра, сопящего прямо тебе в ухо.. Но неважно.. Я проснулся, потянулся, нащупал карточки с Правилами на прикроватном столике и привычно их пролистал.. Удивительно, как быстро это стало рутиной, вроде чистки зубов.. Встать, пойти в ванную, постучав по каждой двери… Я приводил себя в порядок и смотрел в потолок, просто потому, что светло, просто потому, что могу! Я чувствовал себя таким живым и наполненным энергией! Но ровно до того момента, как вошел в кухню.. Фрукты в вазе на столе сгнили за ночь.. Конечно, это могло быть всего лишь совпадением, но… Вся еда в холодильнике тоже протухла – волна зловония нахлынула на меня, стоило только открыть дверцу.. Жизнерадостность как рукой сняло – стоя посреди кухни в ужасе, я понимал, что все это реально.. Эти Правила – настоящие..

– О, простите, – выдавил я сквозь слезы.. – Я буду подчиняться, клянусь! Клянусь..

Оставалось только надеяться на то, что, кто бы ни ввел эти правила, он верил во второй шанс.. Несколько долгих минут я стоял, глубоко дыша и стараясь успокоиться.. А потом достал телефон и написал домовладельцу с просьбой зайти ко мне сегодня.. В три.. Он обещал быть в три.. И, надеюсь, он смог бы мне помочь кое-что проверить..

Оставалось еще свободных полдня, чтобы постараться побольше узнать о ситуации, в которую я влип.. Да, я был в ужасе, но прочитал достаточно страшных историй, чтобы понимать, что решение все же можно найти..

Для начала я отправился в маленькую кофейню в конце квартала.. По прямой до нее было ехать всего пару минут, но у меня заняло куда больше времени: пришлось планировать дорогу так, чтобы не поворачивать дважды в одном направлении.. Лучше перестраховаться, чем пожалеть, правда? Добравшись, наконец, и заказав кофе с молоком, я начал гуглить.. Меня интересовали любые странные истории о моем жилом комплексе – и их не было.. Любая дополнительная информация о Списках Правил, кроме того, что можно найти на реддит, – и ее не было.. Так что я прикончил кофе и направился в библиотеку.. Этот путь дался гораздо легче, потому что в основном нужно было ехать прямо и лишь однажды заранее перестроиться, чтобы один раз повернуть направо..

Я постучал, прежде чем войти и повернулся к стойке регистрации… Грохот, визг шин и гудки клаксонов взорвали тишину светлых залов.. На улице что-то произошло через секунду после того, как я второй раз подряд повернул направо.. Я выскочил наружу, постучав по двери.. Люди кричали около двух столкнувшихся машин.. Столкнувшихся по моей вине.. К счастью, никто серьезно не пострадал хотя машины изрядно помяло, но мне нужно быть осторожнее!

Ориентироваться в библиотеке оказалось совсем непросто, в основном потому, что приходилось постоянно следить за поворотами, просматривая секцию “Сверхъестественное / Оккультное”, одновременно поглядывая на часы, чтобы не пропустить полуденную задержку дыхания (я решил использовать свой вынужденный отпуск, чтобы научиться следовать Правилам офиса..) Пара книг показались мне интересными, но в них не нашлось ничего полезного.. Я забрел в раздел “Психология” за книгами об ОКР, но и в них не оказалось информации о последствиях отказа от навязчивых идей.. Максимум там говорилось, что людям только кажется, что что-то пойдет не так, но мы уже знаем – это не мой случай..

Я не повторял ошибок по дороге домой, полностью сосредоточившись на поворотах.. На самом деле, мне просто повезло, потому что то и дело очередной водитель с едой в руках или с громкой музыкой, грохочущей из открытых окон, отвлекали меня.. Я не мог не задаваться вопросом: случится ли с ними нечто ужасное просто потому, что они не знают правил? Или именно поэтому они в безопасности? Невежество – это и правда блаженство? Теперь я считал повороты.. Так каждое четное число говорило, что мне нужно поворачивать налево, а каждое нечетное вело направо.. Довольный тем, что решил хотя бы одну проблему, я постучал в двери своего жилого комплекса и вошел. Скоро должен был прибыть домовладелец.. Я планировал схитрить и попросить его найти гвоздик для моей новой картины, чтобы повесить ее поверх листа с правилами и вот так, между делом, спросить, а что это вообще такое.. Но в результате решил просто спросить.. Потому что мы уже знаем, что это все НЕ в моей голове..

В дверь дважды постучали ровно в тот момент, когда я закончил вертеться на месте.. Переведя дух, я пошел открывать дверь.. Он вошел с добродушной улыбкой, спросил меня все ли в порядке… А я ответил вопросом: нарушал ли кто-нибудь еще Правила? Озадаченно склонив голову набок, он пытался понять, о чем я говорю..

– Ну Правила Дома, вы знаете.. Кто-нибудь нарушал их? И что тогда происходило?

– О! Так бы сразу и сказали! Понял. Если кто-то нарушает условия аренды, я выношу им предупреждение и выселяю при повторном нарушении. Это случалось всего раз или два…

– Нет.. Я не про договор аренды, а про ПРАВИЛА.. – Я с трудом скрывал раздражение. – Не смотри на Наблюдателя, ставь дополнительную тарелку, – пачкой карточек с правилами я указал на листок в рамке, – вот эти Правила..

Наверное я выглядел более взволнованным, чем мне казалось, потому что домовладелец отступил, подняв руки в защитном жесте..

– Слушай парень, мне все равно каким правилам ты себе устанавливаешь, пока живешь тут. Главное, чтобы не было ущерба и телевизор выключался в часы тишины. А теперь, я пожалуй пойду…

С этими словами он нырнул в приоткрытую дверь, и тут же споткнулся и скатился с невысокой лестницы в коридоре..

Я не знал, что и думать. Он явно не понял, о чем я говорил, но он не постучал и свалился с лестницы.. ЭТО РЕАЛЬНО.. Теперь я был в этом убежден.. Незнание правил не освобождает от последствий! В панике я схватил ручку и написал на обороте карточки:

Выключай телевизор в часы тишины..

Никакого материального ущерба..

Просто так, знаете, на всякий случай…