Дички в след
Развернуть48
–
В связи с тестированием сетевых блокировок в РФ на стороне нашего хостинг-провайдера наблюдаются проблемы с сетью. Сайт может работать нестабильно. Проблема известна, ожидаем восстановления маршрутов.
Купили, значит, русские у Баварские моторные заводы машины. Собирают, а вместо Volkswagen Polo получается Volkswagen Polla. Раз собирают, два, три - всё одно. И пишут письмо с левого почтового ящика, как будто англичане. Но ставят запятную перед словом "but". Приходит ответ на великом и могучем
-Вы русские что-ли? После сборки не дорабатывайте напильником!
В 2019 году я побывала в санатории Маян. Маян больше на больницу похож. Там люди не столько отдыхают, сколько проходят лечение. Часто - это реабилитация после операции или после перенесённого тяжёлого заболевания. И не только минеральной водичкой лечат. Большое значение имеет и питание пациентов. При поступлении пациента осматривает врач, назначает лечение и диету. У меня был стол №5. А у диабетиков стол №9. Столы в столовой накрывали до прихода пациентов. Людей с сахарным диабетом садят за отдельный стол. Ведь таким пациентам нельзя ничего сладкого, тем более - сахар.
Рядом с моим столом стоял стол диабетиков. Эти диабетики были дружной весёлой компанией. Чаще всего они приходили, когда я уже поела и собиралась покидать столовую. Но однажды они пришли в тоже время, что и я. В руках мужчины был большой пакет. Люди сели за стол и принялись за еду. А потом мужчина, оглянувшись по сторонам, достал из пакета коробку с пиццей. Рядом сидящая женщина разложила по тарелкам пиццу остальным. Из чайника разлили чай по стаканам. Женщина, которая раскладывала пиццу, откуда-то достала коробку с сахаром. Все дружно взяли из коробки кубики сахара и бухнули себе в стаканы. Обед перешёл в чаепитие.
Я смотрела на это безобразие и немного недоумевала. Вроде взрослые люди... И я понимаю, если бы один дурак оказался в компании. А то ведь все ведут себя как дети. А потом будут всем рассказывать, что не помогает лечение в санатории. И диеты все эти бесполезные.
Не надо так делать.
Уважаемые вомбатцы, я собирался подождать ещё недельку с этим объявлением, но поскольку подвезли новые ачивки, то от радости и краеведческого задора ждать больше нету сил.
Та-дам!!!! Объявляется новый сезон ивента города!
Первый город Сочи
Я, как теперь официально главный краевед вомбата, в конце августа подведу итоги и активным авторам администрация обещает ачивки краеведа!
Со своей стороны помимо ачивок лучшему автору по итогу сезона от меня будет отдельный приз. Тут я уже выбираю по собственному рептилойдному произволу.
Команда ивента выбирает следующий город ивента по правилам игры города, но если кто-то хочет поучаствовать в выборе города, то будем рады новым участникам (однако для этого надо всё таки влиться в коллектив авторов ивента и заявить желание выбрать следующий город).
Краеведов пока мало, но играем с тем же усложнением! Тематика всё, что связано с этим городом: культурные достопримечательности, история, выдающиеся жители, личные истории, но в отличие от слова недели связь должна быть очевидна, а не притянута за уши.
Если вам краеведение кажется интересным, но к городу недели постов нет, то пост про любимый город, место, страну, будет украшением сайта и также зачтётся в карму и будет мною учтён.
Тэги для участия: еженедельный ивент, города, название города
@vombat закрепите, пожалуйста, Ивент Города - Сочи
Сегодня я опять за повара и готовлю простое, но очень вкусное блюдо. Это спагетти с креветками в сливочно-чесночном соусе.
Если честно, это просто капец как вкусно!
Ингредиенты очень простые. Первое — это креветки. Как ни странно, тут самыми дешёвыми оказались уже очищенные хвосты. Брать нужно сырые. Я взял хвосты, чтобы меньше возиться. Креветки разморозил в воде и оставил в дуршлаге. Их нужно как можно лучше высушить, чтобы они поменьше брызгались при жарке. Я их промакивал бумажными полотенцами.
Далее — достаточно много чеснока и одна луковица. Всё режу мелким кубиком.
В сковороду наливаю растительное масло и добавляю кусок сливочного. Когда оно нагреется, начинаю аккуратно по одной укладывать креветки. Жарить их нужно по одной минуте с каждой стороны, и пока я укладываю последнюю, первую уже пора переворачивать или снимать.
Креветки готовы, и я в этом же масле жарю лук и чеснок. Параллельно начинаю варить спагетти в кастрюле.
Когда чеснок и лук поджарились, я вливаю черпак воды, в которой варятся макароны, и через пару минут вливаю туда же сливки. Вода из-под макарон идёт с крахмалом от этих макарон, и соус лучше загустеет. Добавляю в соус соль и перец по вкусу. Немного пересаливаю. Когда соус начинает густеть, я забрасываю в него креветки и довожу до кипения. Быстро режу петрушку — без неё никак. Добавляю её в соус, снова прогреваю и вываливаю туда готовые спагетти. Всё перемешиваю и наблюдаю, как моя родня и знакомые воюют, деля между собой это блюдо.
Интересно, что вкус выходит как будто туда добавил пармезан. Кстати можно и добавить, но у меня нету.
Всем пока.
Представьте, – пишет Биореактор, – что идете вы такие купаться в лесной водоём, заходите по грудь в болотного цвета водичку, и - хоба… откуда ни возьмись вас протыкают будто бы здоровенной иглой. Вам неприятно и вы в панике! С трудом выплывая на берег, вы осматриваете себя. И, о Боже! Вы замечаете, как вас сосёт пиявка размером чуть ли не в метр.
Прежде чем упасть в обморок, будь то от потери крови или от шока, вы замечаете, что червяк, который аристократично дегустирует вашу кровушку, на самом деле ни фига не страшный.
А все потому, что данное хоботовидное существо серо-коричневого цвета с чёрными вкрапинами, местами шершавой наощупь кожей, симпатично и эротично, до состояния "мама, я сейчас блевану", переливается и блестит мраморным глянцем на солнышке.
Вы никогда не видели настолько жирного и длинного червя. Шириной ваш новый друг за 10 см в обхвате, а в длину - 45 см. И это не предел, ведь откушав вашей красной субстанции, он становится визуально крупнее, красивее, толще и мощнее. Почти Карлссон - мужчина в самом в расцвете сил!
Только это не точно, ведь пиявка - гермафродит (у неё два пола), хотя условно пол самки определяется по состоянию беременности.
Если особь беременна, значит, условно это самка. Но вы не успеваете определить, является ли ваша спутница мамой милых существ, хотя вы очень хотели (наверное), но не успели...погрузившись временно в забытье...
На вашу радость вы все же просыпаетесь почти целым и невредимым, ведь червь высосал из вас всего поллитра крови, ну, может, два литра... по настроению, так сказать. Этого недостаточно, чтоб познать, существует ли Бог или нет, хотя два литра - это уже смерть, но будем считать, что вы - Скала Джонсон, или Хоумлэндер.
Представили такую картинку? Если да, то вы, наверное, понимаете, почему люди, живущие в Амазонии или в Венесуэле, не сильно торопятся идти купаться в местные воды. Ведь то, что я сказал, хоть и похоже на фильм ужасов в духе "Нападение гигантских пиявок", только вот это, к счастью, не ужасы, а вполне реальная жизнь.
Данные пиявки действительно существуют и нападают на крупных крокодилоформ и рогатый скот, которым не повезло оказаться в их владениях. Зовут наших милашек Haementeria ghilianii, или амазонские пиявки.
Уйти быстро от этих надвигающихся червей вряд ли получится. Ведь они плавают быстро и очень хорошо. К слову, даже умеют видеть добычу, хоть и очень плохо. Но в охоте даже такое зрение пригодится! Для этого у пиявок имеется пара глаз.
Эти червячки - гроза своих мест обитания. Прячась под камнями, листовым опадом, в иле прибрежных вод, они выжидают своих жертв, коих очень много. Как только они заметят движение, бросаются в сторону потенциальной добычи.
Помимо кайманов, рогатого скота, добычей становятся капибары и, конечно, люди, хоть и не так часто. К слову, даже анаконда не в состоянии порой справиться с этими созданиями.
А если эти мимимишные создания в количестве нескольких штук атакуют корову, то, скорее всего, буренка умрёт, поскольку черви её высушат до последней капли. Молодняк питается на амфибиях, всяких лягушках, тритонах и местных жабах.
Удивительно, но эти пиявки используются людьми в качестве модельных организмов в нейробиологических исследованиях, а из их слюны производят различные лекарственные препараты, например, для борьбы с раковыми заболеваниями.
Трапеция непонимания
Наступает момент, когда ты собираешься с духом и идешь в приличный ресторан отведать дефлопе из палабы с семечками кациуса, то есть посмотреть фильм, который в приличном Каннском фестивале получил Золотую Пальмовую ветвь под соусом Фиеста. Час смотришь, второй, третий – а он никакой. Я уже и меню с рецензиями прочитал, и в википедии состав кастинг изучил. Всё равно – никакой. На меня уже и сомелье Антон Долин начинает косится – мол, кто его на «Треугольник печали» пустил, который сам шеф-повар Рубен Эстлунд готовил. Автор знаменитых в кругах ценителей «Квадрата» и «Гитары-монголоида» молекулярной кухни. Разве может вульгарис советикус оценить перипетии модельной парочки на прогулочной яхте, оказавшись в итоге на необитаемом острове. Нечего на таких крутоны переводить – пусть гренки за сто рублей лопает.
Правда, в самом фильме богатых туристов от молекулярной кухни натурально рвало фонтанами в трех проекциях, и это была главная операторская находка, ибо на другое запала уже не хватило. Жертвы модельного бизнеса долго и нудно выясняли, должна ли девушка платить в ресторане или это очередная женская манипуляция. Старые и богатые мымры доколебывались до персонала, заставляя их стирать несуществующие паруса и прыгать с борта в море-океан. Главная туалетная уборщица перевернула теорию Маркса умением ловить и жарить тропическую рыбу. Не знаю, какие конкуренты были у этой картины производства десяти стран на всяких Оскарах и Глобусах, куда эта лента с бюджетом в полгонорара Брэда Питта, успешно номинировалась. Но питательная ценность продукта была как у семечек кациуса, которых в природе очень мало, поэтому их подают в чайной ложечке. Кстати, половину бюджета, жаловались актеры, аренда бывшей яхты Онассиса потратила, но богатые тоже плачут.
Пытаясь получить удовольствие, о которых рассказывали узкоспециальные журналы для кинокритиков, отчаянно пробую найти новую идею. Сказку о том, как смотрительница туалетов нескольких генералов прокормила, ещё Салтыков-Щедрин пару веков назад рассказал. Цитаты Ленина пьяными гостями, зачитываемые с экрана смартфона, экзотичны только для шведских социалистов. Моральный облик юноши-модели, меняющего секс на пережевывание жареной рыбки, до трагизма Достоевского или Диккенса не дотягивает. А потерпевшие кораблекрушение проходили в кинематографе многолетние пути-дорожки от Робинзона Крузо до сериала LOST. В чем тогда сила лучшего европейского кино 2022 года, брат?
А печальный треугольник, давший название сему лауреату Канн, это складка на лбу между бровями. Вот оно что, Михалыч. В отсутствие российской чернухи или страданий девятнадцатого гендера в окружении непонимающих его тонкую структуру первых четырех, именно эти печали печалили фестивального зрителя, успевшего сделать селфи с Шарлби Дин, которую весь фильм хотелось считать реинкарнацией молодой Пенелопы Крус. Или с привлеченным на пару дней съемок Вуди Харрельсоном, демонстративно вкушавший гамбургер в элитном ресторане. Ему можно, он капитан-пофигист. А остальным вместо нормальных драм, детективов и фэнтэзи, приходилось сдерживать рвотные рефлексы, поглощая фильмы, на которые оргазмизировал запретный на родине сомелье Антон Долин.
(с) Андрей Батурчик
Нужно начать с самого начала. Попробую разложить все по полочкам хотя бы ради собственного рассудка.
Сколько я себя помню, моей жизнью управляло одно незыблемое правило. Его никогда не произносили вслух, не записывали, не объясняли. Это был закон, усвоенный через суровое молчание, через резкие предупреждающие взгляды отца, через саму атмосферу в доме, настолько густую, что ее можно было почувствовать кожей. Правило было простым: мы не признаем ее существования.
Она была моей матерью. Она жила в этом доме вместе с нами. Она была такой же осязаемой и настоящей, как обеденный стол, за которым мы сидели каждый вечер, или ступеньки, по которым я поднимался в свою спальню. Но для отца, а значит, и для меня, она была призраком, которого мы договорились не видеть.
Каждое утро, когда я спускался к завтраку, она уже была на кухне. Стояла у плиты в фартуке с цветочками, оборачивалась и улыбалась мне. Это всегда была грустная улыбка, не затрагивающая глаз. «Доброе утро, милый», – говорила она мягким голосом, похожим на шелест листвы.
И каждое утро я смотрел сквозь нее, уставившись на кофейник за ее спиной. Доставал миску из шкафа, насыпал хлопья и садился за стол. Отец уже сидел там, скрытый за газетой, безмолвный монолит. Она вздыхала, крошечный, сдавленный звук, и ставила между нами третью тарелку с яичницей или блинчиками. Еда всегда была приготовлена идеально и всегда была обречена остыть.
Мы завтракали в тишине, нарушаемой лишь скрежетом ложек о керамику и шорохом газетных листов. Третья тарелка стояла как памятник нашему коллективному помешательству – дымящееся, ароматное обвинение. Мать сидела на своем стуле, сложив руки на коленях, и смотрела, как мы едим, с надеждой и отчаянием на лице. Иногда она пыталась завязать разговор.
– Кажется, будет дождь, – робко замечала она. – Возьми в школу зонт.
Отец просто перелистывал страницу. Шорох газеты в тихой комнате звучал резко и пренебрежительно. Я громко и демонстративно жевал хлопья, сосредотачиваясь на хрусте, на чем угодно, лишь бы не слышать ее голос. Через некоторое время она умолкала, надежда исчезала с ее лица, уступая место привычной, глубоко укоренившейся печали.
За ужином все повторялось. Она готовила полноценный ужин, по всему дому разносились аппетитные запахи запеченной курицы или домашнего хлеба. Она накрывала на троих, раскладывала салфетки и приборы. Мы с отцом садились, и она обслуживала нас, наполняя тарелки грациозными, привычными движениями. Затем садилась сама и пыталась вовлечь нас в беседу.
– Как прошел день на работе? – спрашивала она отца.
Он лишь хмыкал, сосредоточенно нарезая мясо на аккуратные геометрические кусочки.
– А школа? У тебя ведь сегодня был важный тест? – обращалась она ко мне.
Я мямлил что-то невнятное, не отрывая глаз от тарелки и поскорее набивая рот едой, чтобы не пришлось отвечать.
Этот фарс душил. Ежедневный, изматывающий спектакль. Каждый день был репетицией и живым выступлением, где мы притворялись, что этой женщины, моей родной матери, не существует. Я рос в доме, где жили трое, но воспитывался в мире, который признавал только двоих.
Годами я просто принимал это как данность. Дети принимают самые дикие обстоятельства как норму, потому что ничего другого не знают. Солнце встает, небо голубое, мы не разговариваем с мамой. Это был просто факт. Я научился игнорировать ее, размывать ее контуры на периферии зрения. Она стала частью фона, как картина на стене, которую перестаешь замечать.
Но когда я стал старше, перешагнув порог подросткового возраста, а затем и двадцатилетия, покорность начала превращаться в нечто иное. Сначала возникло замешательство, затем – глубокое, грызущее чувство вины. Я начал по-настоящему смотреть на нее. Видел тонкие морщинки скорби у глаз. Видел, как опускаются ее плечи, когда мы ее игнорировали. Видел, как она иногда касалась спинки стула отца, проходя мимо – жажда контакта, на которую никогда не отвечали взаимностью. Я видел женщину, которая была глубоко, сокрушительно одинока, запертую в собственном доме.
Мое восприятие отца тоже изменилось. Молчаливый, стоический мужчина, в котором я когда-то видел защитника, стал казаться тираном. Его правило было странным и жестоким – расчетливый ежедневный акт эмоционального насилия. Что она сделала, чтобы заслужить такое? Изменила ему? Совершила нечто непростительное, чего я в силу возраста не помнил? Что бы это ни было, наказание казалось чудовищно непропорциональным. Это была холодная, тихая пытка, и он сделал меня своим сообщником.
Обида росла медленно, сдавливая грудную клетку. Я начал плохо спать. Лежа в кровати, я слышал тихие всхлипы из их спальни. Это был приглушенный плач человека, который старается никого не разбудить, и это разрывало мне сердце. Как отец мог лежать рядом каждую ночь, слышать это и ничего не предпринимать? Что он за человек?
Я стал видеть в его действиях уродливую форму мизогинии, проявление абсолютной власти. Он стер ее. Лишил голоса, присутствия, самого факта существования в семье, которую она создала. А я помогал ему. Каждым безмолвным завтраком, каждым проигнорированным вопросом я затягивал гайки.
Точка невозврата наступила в прошлый вторник. Был паршивый дождливый день, когда весь мир кажется серым и сырым. Я сидел в гостиной, пытаясь читать, но слова расплывались. Она вошла и встала у окна, наблюдая, как капли чертят дорожки на стекле. Она не пыталась заговорить со мной. Просто стояла и смотрела на мир, частью которого была, но к которому не могла прикоснуться.
Она начала напевать. Простую, печальную колыбельную. Мелодия казалась смутно знакомой, как полузабытый сон. К горлу подкатил комок. Я видел ее отражение в темном оконном стекле – полупрозрачная фигура на фоне качающихся от шторма деревьев. Ее плечи едва заметно дрожали. Она снова плакала, беззвучно.
Что-то во мне сломалось. Годы копившейся вины, тихого бунта и любви к этой женщине, которую мне не дозволялось знать, все это хлынуло наружу. Это было неправильно. Вся эта ситуация, вся эта жизнь была фундаментально, гротескно неправильной. Я больше не мог быть частью этого.
Я ждал. Ждал, пока машина отца скроется за поворотом – он отправился в свою еженедельную поездку в строительный магазин. Для него это был ритуал: каждый вечер вторника он проводил пару часов наедине с собой. В доме воцарилась тишина иного рода – не вынужденная, а просто пустая. Но дом не был пуст. Она была здесь.
Я нашел ее на кухне: она стояла ко мне спиной и мыла посуду после ужина. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, она должна это слышать. Во рту пересохло. Было чувство, будто я собираюсь нарушить законы физики и сама вселенная треснет, если я заговорю.
Я глубоко вздохнул.
– Мам?
Слово прозвучало чуждо. Тяжело и неуклюже.
Она замерла. Руки, погруженные в мыльную воду, застыли. Тишина, последовавшая за этим, была глубже всего, что я когда-либо испытывал в этом доме. Она длилась вечность. Медленно мать обернулась.
Ее лицо превратилось в маску недоверия. Глаза, широко раскрытые и блестящие от слез, впились в мои. Она смотрела на меня так, словно видела чудо. Губы разомкнулись, но ни звука не вылетело. Она просто смотрела, и выражение ее лица менялось от шока к сияющей, лучистой радости – настолько чистой, что на это было больно смотреть.
– Ты... ты видишь меня, – прошептала она, и голос ее пресекся от избытка чувств. Одинокая слеза прочертила дорожку по щеке. – О, мой милый мальчик. Ты наконец-то меня видишь.
Ее слова смутили меня. Они прозвучали странно, не совсем соответствуя ситуации. Я сделал шаг ближе.
– О чем ты? – мой голос тоже дрожал. – Я всегда тебя видел. Вижу каждый день.
Она нахмурилась в замешательстве, но улыбка не сходила с ее лица. Казалось, она просто не может ее отпустить.
– Но... ты никогда... никогда не смотрел на меня. Ни разу не заговорил.
– Отец, – это слово отозвалось во рту ядом. – Это все он. Он запретил мне. Это было его правило. Я... я был ребенком, я боялся. Не знал, что делать. Но я больше не ребенок. И это неправильно. То, как он поступает с тобой, – неправильно.
На ее лице отразилось понимание, а следом – тень былой печали. Она протянула руку и взяла мою ладонь. Ее кожа была холодной, удивительно холодной, словно мрамор, пролежавший в погребе. Но хватка была крепкой. Настоящей.
– Твой отец... – начала она и осеклась. Покачала головой. – Ему пришлось нелегко. Он делает то, что считает правильным. Но теперь все хорошо. Все в порядке. Пусть это будет нашим секретом, ладно? Только между нами.
Я кивнул, не в силах говорить из-за спазма в горле. Нахлынувшее облегчение было огромным – будто я всю жизнь задерживал дыхание и наконец-то мне позволили выдохнуть. Мы долго стояли так в тихой кухне, просто держась за руки. Она говорила, как сильно любит меня, как смотрела, как я расту, и как гордится тем, каким мужчиной я становлюсь. Расспрашивала об учебе, друзьях, моей жизни. Это был поток вопросов – годы невысказанной любви и любопытства выплескивались из нее.
Мы проговорили до тех пор, пока не услышали звук отцовской машины на гравии. Нас охватила внезапная паника. Она в последний раз сжала мою руку, заговорщицки улыбнувшись. «Наш секрет», – прошептала она и вернулась к раковине, продолжая мыть посуду как ни в чем не бывало.
Я выскочил из кухни и добежал до своей комнаты как раз в тот момент, когда открылась входная дверь. Остаток вечера прошел в привычной удушающей тишине, но теперь все ощущалось иначе. Тишина была заряжена нашей тайной. Когда она смотрела на меня через обеденный стол, в ее глазах светился новый огонек. Общее знание. Впервые в жизни я почувствовал, что в этом доме у меня есть союзник.
Следующие несколько дней мы продолжали наши тайные беседы. Стоило отцу уйти, мы заговаривали. Я узнал о ее любимых книгах, музыке, о местах, в которых она мечтала побывать. Она была яркой, умной и веселой. Она была цельным человеком – человеком, которого отец пытался похоронить, и с каждым нашим словом я чувствовал, что помогаю ей выбраться из могилы, которую он для нее вырыл.
Моя злость на него росла с каждым днем. Он был монстром. Тихим, методичным монстром, укравшим у меня мать. Я начал раздумывать, что делать. Объясниться с ним? Просто забрать ее и уехать? Во мне проснулся яростный защитный инстинкт, которого я раньше не знал. Я больше не позволю ему причинять ей боль.
А потом настало вчерашнее утро.
Я проснулся, и в доме стояла тишина. Слишком глубокая. Не пахло кофе, не доносилось бормотание утренних новостей из отцовского радио на кухне. Я какое-то время лежал, прислушиваясь, но тишина растягивалась, становясь неестественной, пугающей.
Наконец я встал и спустился вниз. Кухня была пуста. Кофейник был холодным. Газета так и лежала на пороге. По спине пробежал холодок тревоги. Я проверил весь первый этаж. Никого.
Я поднялся наверх и постучал в их спальню. Тишина. Я толкнул дверь. Комната была пуста. Постель аккуратно заправлена. Секция шкафа со стороны отца была открыта – его одежда висела привычными безупречными рядами. Ее сторона выглядела так же. Все было на своих местах, но их отсутствие казалось вопящей пустотой.
Началась паника. Я заглянул в гараж – его машины не было. Первой мыслью было, что он уехал на работу пораньше. Но он никогда так не делал, не предупредив меня. И где была она? Он увез ее куда-то? От этой мысли меня пронзил страх. Неужели он узнал о нашем секрете?
Весь день я провел в состоянии нарастающей тревоги. Десятки раз звонил отцу на мобильный – каждый раз попадал на автоответчик. Звонил в офис. Секретарь сказала, что он не явился, чего раньше никогда не случалось. Я не знал, кому звонить насчет нее. У нее не было мобильного. У нее не было друзей, о которых я бы знал. Весь ее мир ограничивался стенами нашего дома.
К вечеру я совсем обезумел. Мерил шагами пустые комнаты, и тишина дома давила на меня. Неужели он причинил ей боль? Увез ее, чтобы наказать – ее или меня? В голове крутились самые мрачные сценарии. Нужно было что-то предпринять. Найти хоть какую-то зацепку, что угодно, что укажет, куда они делись.
Поиски привели меня обратно в их спальню. Я чувствовал себя осквернителем, копаясь в их вещах, но отчаяние было сильнее. Я перерыл ящики, заглянул под кровать, обшарил шкаф. Пусто. Обычная комната, неестественно прибранная и безликая.
И тут я заметил его. На полу в шкафу отца, за рядами обуви, стоял небольшой деревянный сундучок. Раньше я его никогда не видел. Замок был открыт. Руки задрожали, когда я поднял крышку.
Внутри лежали дневники. Целая стопка одинаковых черных блокнотов в кожаном переплете. Такие отец обычно использовал для работы. Я достал тот, что лежал сверху. Страницы были заполнены его аккуратным, точным почерком. Первая запись датировалась пятнадцатью годами ранее.
Я сел на край кровати, все еще хранившей едва уловимый аромат его одеколона, и начал читать.
12 октября
Прошел год. Год с момента аварии. В доме так пусто, словно это выпотрошенная скорлупа. Я смотрю на сына и вижу ее глаза, и боль настолько свежа, будто все случилось вчера. Ему всего три, он слишком мал, чтобы понять. Он просто просит «маму». Как объяснить трехлетнему ребенку, что она никогда не вернется? В полицейском отчете это назвали нелепой случайностью. Оборванный провод во время шторма. Оказалась не в то время не в том месте. Но это не кажется случайностью. Это кажется кражей. Мир украл ее у нас.
Кровь застыла у меня в жилах. Я перечитал запись еще раз, потом в третий. Авария? Она умерла? Нет. Это невозможно. Я же только вчера с ней разговаривал. Я держал ее за руку. Это ошибка. Другой дневник. Что-то еще. Но это был его почерк, его комната. Я продолжил читать, чувствуя, как в животе сворачивается тугой узел страха.
3 мая (два года спустя)
Он снова сделал это сегодня. Играл в гостиной с кубиками, вдруг замер и показал в сторону кухни. Сказал: «Мама печет печенье». Я зашел туда, конечно. Кухня была пуста. Я сказал ему, что мама на небесах, как мы и учили. Он просто покачал головой. «Нет, она вон там», – и описал ее. Описал желтое платье, в котором ее похоронили. Я почувствовал, как по мне разливается холод, не имеющий отношения к температуре в комнате. Ему пять. Его воображение разыгралось. Вот и все.
28 мая
Это не воображение. Теперь он говорит с ней каждый день. Я начал видеть… проблески. Движение на периферии зрения, когда он говорит, что она проходит мимо. Тонкий аромат ее духов в комнате, из которой она якобы только что вышла. Сегодня утром я был в холле, а он у себя в комнате о чем-то болтал. Я спросил, с кем он разговаривает. «С мамой, – ответил он, – она поет мне песню». И тут я услышал это. Тихо, через дверь. Колыбельная. Та самая, которую она ему пела. Меня чуть не вырвало.
15 июня
Сегодня я и оно столкнулись лицом к лицу. Сын сидел на диване и разговаривал с пустотой рядом с собой. Я встал в дверях и произнес ее имя. Спросил, чего она хочет. Сын посмотрел на меня, его глаза были полны ужаса. Воздух в комнате стал тяжелым. Ледяным. Давление навалилось на барабанные перепонки. Я почувствовал злобу, чистую ненависть, направленную на меня. Оно выглядело как она. Звучало как она. Но когда я заставил себя посмотреть прямо туда, куда глядел сын, я увидел это. Всего на секунду. Ее очертания были там, но глаза… глаза были черными провалами. Пустыми, древними и неправильными. Эта тварь – не моя жена. Моя жена ушла. Это что-то другое, паразит, поселившийся в памяти о ней.
Дыхание перехватило. Накатила тошнота. Это безумие. Он был безумен. Он сошел с ума от горя. Должно быть, так оно и было.
1 июля
Я перепробовал все. Священники, медиумы, исследователи паранормального. Они либо считают меня сумасшедшим, либо уходят из дома бледные и трясущиеся, говоря, что не могут помочь. Один сказал, что это мимик. Тень. Сказал, что оно тянется к горю, к энергии моего сына, и, похоже, никогда нас не оставит, даже если мы уедем, оно последует за нами. Он сказал, что самое худшее, что мы можем сделать – дать ему то, чего оно хочет. Признание. Внимание – это пища. Признание – это сила. Если мы будем кормить его, оно станет сильнее. Оно вцепится в него. Оно сожрет его.
Поэтому у меня есть план. Ужасный, жестокий план. Он заставит сына ненавидеть меня. Сделает меня монстром в его глазах. Но это единственный способ, который я вижу, чтобы защитить его. Мы должны морить эту тварь голодом. Мы должны притворяться, что ее нет. Отрезать источник питания. Мы не будем смотреть на это. Не будем говорить с этим. Не будем признавать существование этого. Мы будем жить в одном доме с призраком и притворяться, что мы одни. Да простит меня Бог за то, что я собираюсь сделать с собственным ребенком.
Дневник выпал из моих рук и мягко шлепнулся на ковер. Комната вращалась. Каждое воспоминание детства, каждый безмолвный ужин, каждый резкий взгляд отца – все это перестроилось в моей голове в новую, кошмарную картину.
Я лихорадочно схватил последний дневник, за этот год. Руки дрожали так сильно, что я едва мог переворачивать страницы. Нашел запись за прошлую неделю.
Вторник
Он заговорил с этой тварью сегодня. Я знал, что это случится. Видел, как он смотрит на это в последнее время. Вину в его глазах. Он считает меня злодеем. Полагаю, так оно и есть. Я лучше буду знать, что он ненавидит меня, но находится в безопасности, чем что он любит меня, но потерян навсегда. Но теперь он нарушил правило. Он открыл дверь. Когда я пришел домой, воздух в доме был другим. Более густым. Заряженным. И оно… она… оно выглядело сильнее. Более осязаемым. Печаль в ее глазах сменилась чем-то другим. Триумфом.
Я должен покончить с этим. Тот старик, который назвал это мимиком, предложил мне последний шанс. Крайнюю меру. Сказал, что если оно когда-нибудь прочно закрепится здесь, насытится достаточно, чтобы полностью закрепиться здесь, существует ритуал. Способ связать это. Но потребуется жертва. Обмен. Якорь за якорь. Он сказал, что это, вероятно, убьет меня. Но какой жизнью я жил? Тюремщик в собственном доме. Ненавидимый родным сыном. Если такова цена его свободы, я ее заплачу.
Он снова говорит с этим. Я слышу, как они шепчутся на кухне. Я люблю тебя, сынок. Надеюсь, однажды ты поймешь. Надеюсь, ты меня простишь.
Это была последняя запись.
Значит, его исчезновение, пропавшая машина... Он уехал проводить ритуал. Принести себя в жертву. Спасти меня от того существа, которое, по его словам, приняло облик моей матери.
Кровь заледенела в жилах. Я вспомнил ее руку в своей. Такая холодная кожа. Вспомнил ее слова: «Ты наконец-то меня видишь», – словно это было наградой, которую она заслужила. Вспомнил ее торжествующие глаза за ужином.
И тут я это услышал.
Тихий, вкрадчивый звук из-под лестницы. Напевание. Та самая странно знакомая мелодия, которую она мурлыкала себе под нос у окна.
В холле внизу скрипнула половица. Затем еще одна.
Я сорвался с кровати, тело действовало на одних инстинктах, и запер дверь спальни на замок. Щелчок прозвучал оглушительно в тишине. Я попятился от двери, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Взгляд метался по комнате в поисках выхода, которого не было.
Теперь ее шаги послышались на лестнице. Медленные, тяжелые. Совсем не та легкая, почти бесшумная походка, к которой я привык. У этих шагов был вес. Была плоть. Она стала сильнее. Я сам сделал ее сильнее.
Напевание оборвалось прямо за дверью.
– Милый?
Ее голос. Голос моей матери, но другой. Он был пропитан густой, приторной сладостью, от которой кожа пошла мурашками.
– Ты там? Я так волновалась. Проснулась, а в доме никого.
Я прижался к дальней стене, зажимая рот рукой, чтобы заглушить собственное прерывистое дыхание.
– Я поговорила с твоим отцом, – позвала она через дверь. Звук был настолько четким, будто она стояла вплотную ко мне. – По телефону. Он очень извиняется, родной. За все. Он все объяснил. Признал, что был неправ, когда разлучал нас.
Мой мозг вопил: «Лгунья! Лгунья! Его нет. Ты знаешь, что его нет».
– Он сказал, что ему нужно всего пару дней, чтобы прийти в себя, – продолжал медовый голос. – Но он дал нам свое благословение. Он хочет, чтобы мы наконец-то побыли вдвоем. Только ты и я. Разве это не чудесно?
Тишина. Я затаил дыхание, молясь, чтобы она решила, что меня здесь нет, чтобы она просто ушла.
– Я знаю, что ты там, золотко. Я тебя чувствую, – проворковала она. – Ну же, открой дверь. Я приготовлю тебе блинчики. Совсем как раньше.
Она никогда не готовила мне блинчики.
– Пожалуйста, сынок. Не отгораживайся от меня снова. Не после того, как ты наконец впустил меня. Теперь все будет хорошо. Я здесь. Я позабочусь о тебе. Мы станем настоящей семьей.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Последовала пауза в несколько мучительных ударов сердца. Затем – новый звук. Тихий металлический скрежет. Дверная ручка дернулась. Сначала медленно, потом сильнее. Щелчок. Дребезжание. Щелчок.
Дыхание перехватило. Оно пыталось войти. Оно физически пыталось добраться до меня. Я пятился, пока плечи не уперлись в холодную стену; глаза не отрывались от дрожащей латунной ручки. Дерево вокруг замка застонало под напором.
Телефон был в моем кармане. Его вес стал внезапным, отчаянным утешением. Ладони вспотели, когда я судорожно вытаскивал его. Большой палец завис над кнопкой экстренного вызова. Что я мог сказать? «В моем доме женщина, которая выглядит и звучит как моя мать, но в дневниках отца сказано, что она умерла пятнадцать лет назад, и эта тварь – мимик, питающийся вниманием?» Они пришлют санитаров со смирительной рубашкой, а не патрульных с оружием.
Дребезжание прекратилось.
На миг все замерло. Глубокая, ужасающая тишина. А затем началось нечто новое. Тихое, ритмичное царапанье с той стороны двери. Будто длинные ногти медленно, методично тащат по волокнам дерева. Скреееееб. Скреееееб. Снова и снова. Звук терпеливый и собственнический.
Все, хватит. Мне было плевать, насколько безумно я прозвучу. Я нажал кнопку вызова.
Спокойный голос ответил:
– 9-1-1, что у вас случилось?
Я прикрыл динамик ладонью, голос сорвался на сдавленный, прерывистый шепот:
– В мой дом... в мой дом забрался посторонний. Я заперся в спальне. Наверху.
– Можете описать его, сэр? – спросила диспетчер, ее голос был идеально ровным.
Царапанье продолжалось – зловещий контраст с ее профессиональным спокойствием.
– Я... я не могу. Я его не видел. Только слышу. Оно прямо за моей дверью. Пожалуйста, поторопитесь.
На той стороне последовала секундная заминка.
– Наряд уже в пути, сэр. Вы можете оставаться на линии?
– Нет, – прошептал я, не сводя глаз с двери. – Мне нельзя шуметь.
Я прервал звонок прежде, чем она успела возразить.
Царапанье прекратилось в ту же секунду, когда связь оборвалась. Будто оно услышало. Будто знало. Вернувшаяся тишина была еще более тяжелой и угрожающей, чем прежде. Оно ждет. Оно знает, что я позвал на помощь. Знает, что его время может быть ограничено. Или, возможно, оно просто наслаждается моментом.
Я заперт в этой комнате. Я вызвал полицию, но не знаю, смогут ли они хоть что-то сделать. Не знаю, что они обнаружат, когда приедут. А вдруг к их появлению оно просто исчезнет? Они найдут дневники отца, увидят, в каком я состоянии, и решат, что я просто сошел с ума.
Но мне остается только ждать. Я записываю это, набираю текст на телефоне так быстро, как только могу. Мне нужно, чтобы кто-то знал правду. Чтобы вы знали, что произошло на самом деле – на случай, если они мне не поверят.
Или если со мной случится что-то плохое до их приезда.
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
Смотрю на НТВ популярную передачу. Обсуждается вопрос о том, что верхней границей молодости теперь предлагается считать 39 лет. Ну, да, ну, да...Пионеры - до 30 годочков, комсомольцы – до 50.
И тут на ум пришёл старый-старый анекдот из прошлого века, из СССР. Вопрос: - Чем отличаются комсомольцы 20-х годов от комсомольцев 80-х?
Ответ: - Ростом. Комсомольцы 80-х почти на метр выше комсомольцев 20-х. То, что комсомольцам 20-х было по плечу, то комсомольцам 80-х – похую...
С чего бы такие ассоциации?..
Всем здравствовать!
Тут новые ачивки подвезли! Кто такие желает, присоединяйтесь к нашему географическому сообществу. Таким темпами, мы за год составим конкуренцию Русскому географическому обществу)
Всем путешествий \m/
Ну и металла. Но с этим чуть позднее. Пока работаю над подборкой годноты.
