Паника заполняла целиком. Колотило — тело превратилось
в одну сплошную оголенную струну, вибрирующую от каждого шороха. Осознание: с
таким обвинением ты самый последний в этой команде. Самый! Даже к насекомым
относятся лучше в тюрьме, чем к насильникам детей. Я только ходил и повторял:
«Что делать? Что делать? Что делать?» Присев на скамейку, решил наслаждаться,
пока есть возможность, одиночеством. Чуть успокоился и вырубился.
Дэвид прыгал, приносил косточку и просил вновь кинуть.
Радостно ворчал и лез целоваться. Обнимал его, чувствуя запах грязной шерсти.
Он тяжело дышал, прижавшись ко мне.
Разбудил звук открывающейся двери. Клон вчерашнего
Здоровяка отрезал:
— Собирайся.
— Куда меня?
— В ИВС поедем.
Это, скорее всего, на Захарьевской. Там фсбшная тюрьма
и изолятор временного содержания Центрального района. Успокоился: ещё одна хотя
бы спокойная ночь. Вывели, застегнув наручники за спиной. Посадили в задний
отсек, расположенный как раз над колёсами. Трясло. Приходилось, уперевшись
ногой в стену, амортизировать тряску. Ехали чёрт знает какой дорогой. И хотя на
самом деле было пять минут езды, получилось — целые полчаса.
Остановились, и по звуку открывающихся каких-то
больших железных дверей я понял: приехали. Я криво выполз. Большой, даже
огромный двор-колодец. Кругом специализированные машины. Расхаживают очень
крепкие менты с пиздец какими серьезными лицами. На меня — ноль внимания.
Провели на первый этаж. Быстро оформили и подняли по петляющей лестнице наверх,
где-то на четвёртый.
Огромный коридор, толстые непрозрачные с впаянной
арматурой стекла. Справа — камеры. Тихо и спокойно. Сопровождающий открыл
дверь-отсек, и я зашёл. Две шконки по стенам, стол с приваренной к нему
скамейкой, умывальник, унитаз, полочки на стене. Светло-серый перемежается со
светло-голубым. Не напрягает, но опустошает. Постирав носки, ложусь на матрас.
С остервенением кутаюсь в одеяло — оказывается, я замёрз. Словно зародыш,
преждевременно выкинутый матерью. Страшно и одиноко. Сжимается сердце и стучит
пульс в ушах. Открыл глаза — оказывается, провалился в сон.
Из-за постоянного напряжения стирается грань между
сном и явью. После такой дрёмы нет ощущения отдыха. Разбудила открывающаяся
кормушка. Обед. Есть не хочется, но я беру. В сравнении с дежурной частью здесь
глухая, дистиллированная тишина. Заставил себя поесть и стал шататься по
камере. Поотжимался, снова умылся, лёг. Хотя бы сейчас меньше психоза. Закрыл
глаза, натянул одеяло, стараясь найти в памяти что-нибудь весёлое и светлое.
Что ещё?! Лязгает дверь, и у меня сразу же тяжело тянет сердце.
— Собирайся!
— Куда? — психуя, дрожащим голосом спрашиваю я.
— На суд. Меру изберут.
— Потом обратно?
— Нет. Потом уже в тюрьму. Давай, поднимайся. Через десять минут выходишь.
Закрыл дверь. Меня словно выскребли, как при аборте.
Даже не дали отдохнуть, ублюдки. Теперь — подготовка. В тюрьме надо быть готовым
к любому кругу преисподней. С таким обвинением — а моя статья носит название
«Развратные действия в отношении несовершеннолетних» — не приходится надеяться
ни на снисхождение сокамерников, ни на защиту ментов. Хотя к последним я
никогда не обращался за помощью, и поэтому я совершенно не знал «безопасного
места». Вполне можно было подойти в любой момент и попросить разместить меня
отдельно. Но вместе с тем тюрьма — такая структура, где рано или поздно со
всеми встречаешься. И те, кто видел, как ты клянчишь у ментов эту помощь, могут
когда-нибудь на пересылке, в каком-нибудь «собачнике», тебе что-нибудь
высказать по этому поводу.
А тогда... Зэки в своём большинстве кипят говном от
собственной неустроенности, ущербности и невежества. Им только дай унизить кого-нибудь
— желательно за такой косяк, в котором собственное рыльце в пушку. Тот, кто
«ломится», обязательно будет растерзан по полной. У многих в прошлом есть
подобный грешок.
В общем, я
ехал в Смольнинский суд вместе с какими-то мутными пассажирами и старательно
делал вид, что сплю. Так, мне казалось, у соседей будет меньше желания
интересоваться мной. Но они и так были поглощены собственными заморочками. Один
освободился лишь месяц назад и негодовал из-за случайного появления патруля ППС
на месте преступления. Другой, хорошо одетый нахоленно не замечал никого
вокруг, видимо был преисполнен значимости своего преступления. Третий,
запущенный бомж, тупо уставившись в одну точку, меланхолично почёсывался,
образовав вокруг себя тем самым свободную зону. Ещё две, скорее всего были
подельниками, склонив головы близко-близко они перешёптывались, оглядываясь по
сторонам.
В общем, я ехал в Смольнинский суд вместе с какими-то мутными пассажирами и
старательно делал вид, что сплю. Так, мне казалось, у соседей будет меньше
желания интересоваться мной. Но они и так были поглощены собственными
заморочками.
Один освободился лишь месяц назад и негодовал из-за случайного появления
патруля ППС на месте преступления. Другой, хорошо одетый, нахохленно не замечал
никого вокруг — видимо, был преисполнен значимости своего преступления. Третий,
запущенный бомж, тупо уставившись в одну точку, меланхолично почёсывался,
образовав вокруг себя тем самым свободную зону. Ещё двое, скорее всего, были
подельниками: склонив головы близко-близко, они перешёптывались, оглядываясь по
сторонам.
Закончилась прямая дорога. Машина, кряхтя, завернула направо. «С Суворовского
свернули на Моисеенко», — подумал я. Не ошибся. Ещё один поворот резкий налево
– я уткнулся головой в улыбающегося мне бомжа. Остановка. Суд.
Минут двадцать нас держали в автозаке, пока конвой готовился к нашей высадке.
Резко ухнула дверь.
— По одному выходим!
По очереди мы спустились в арку, ведущую во двор суда. Нас разбили по парам,
пристегнув друг к другу наручниками, нанизав при этом ещё на единую железную
проволоку весь строй. Провели по коридорам в очередной «собачник» и через
лёгкий шмон рассадили по камерам.
Меня угораздило попасть с Нахоленным. Я занервничал — слишком независимо он
себя держал. В камере тускло светила лампа у двери, возвращая в унылое
самосозерцание. Сосед уткнулся в бумаги и, немного расслабившись, развалился.
По его сосредоточенному изучению дурацкой бумажки «Постановление» мне
показалось: он — обычный первоход, пытающийся сохранить лицо в этой ситуации.
— Есть надежда, что отпустят? — не выдержав тишины, спросил я.
Он поднял голову. И, глядя куда-то вбок, с ненавистью спросил меня:
— А это тебя за изнасилование девочки задержали?
Я опешил. «Расслабился, мудак... Куда ты лезешь!» — подумал я.
Я что-то промямлил про ошибку, про совпадение, стечение обстоятельств, но сосед
не слушал, вернувшись к своим записям. Я дал себе клятву молчать.
Подняли меня через полчаса, последним. Судья быстро спросила данные и, выслушав
мои «убийственные» доводы о необязательности заключения под стражу, не выходя
из зала на перерыв, огласила:
— Меру пресечения избрать — арест.
И в очередной раз ещё одна маленькая деталька во мне отвалилась. Стало тяжело
дышать.
— Руки! — равнодушно протянул мне наручники в клетку конвойный.
Тем же
хороводом тащимся обратно.
Значит, обратно в отдел. Что ж, к лучшему. Позже в
тюрьму попаду. Можно пока расслабиться. Мыслей никаких. В мозг, по ощущениям,
был подключен вакуумный насос, и всё содержимое откачали. Место размышлений
занимают стук колес, бубнеж соседей и скрип дешевой машины.
Подъезжаем к отделу. Останавливаемся на другой стороне
— вокруг здания полно машин. На один наручник цепляют «благообразного» с
таджиком, по бокам идут двое ментов. За ними — разговорчивые воришки в
сопровождении ещё двоих. Я замыкаю это шествие, и позади меня идет крепкая,
серьезная девушка-мент. Медленно, вереницей, переходим улицу.
До отдела метров двадцать. Апрельский тихий вечер.
Центр Питера. Тихо и безмятежно. Таджик неожиданно отделяется и бежит вперед. У
конвойного ступор: он стоит, а второй, с расстегнутыми наручниками, уходит.
Через несколько секунд, давших таджику возможность выиграть время, один из
конвойных, достав пистолет, бросается за ним. Остальные — в странном
замешательстве. Мы не двигаемся, стоим на своих местах.
На лицах милиции паника — их и так мало для
сопровождения такого количества арестованных, а тут еще и побег. Крепкая
девушка рядом со мной от страха даже старается не смотреть в мою сторону.
Захоти я убежать — мне надо было бы просто её оттолкнуть. Я уверен: она не
очень-то старалась бы меня догнать. У неё фигура не спортивная, а
монументальная. Если бы она бросилась в погоню, это выглядело бы как бег
памятника за осквернителем.
Паника не покидала ментов. Целую минуту они были в
ступоре, и только вышедшие на подмогу из отдела коллеги разрядили обстановку.
Организованно завели остатки «преступников» в помещение. Захоти мы, все
четверо, разбежаться в разные стороны — это удалось бы. Но никто, кроме
безумного таджика, не рискнул.
Ему нацепили две пары наручников, чтобы он вообще не
мог пошевелить руками. Задрали их наверх и долго, страшно били ногами. Под
конец таджик уже не мог кричать — он только хрипел. Поймали его у какого-то
«Лексуса», водителя которого он уговаривал его подвезти. Если бы у него хватило
сообразительности выбежать на Староневский, где в этот час бродили толпы, он,
скорее всего, оторвался бы. Мент побоялся бы стрелять, и был бы таджик у своей
малышки.
Через десять минут появился охотившийся за ним мент —
весь красный, с трясущимися руками и охреневшими глазами. Поймав таджика, он
отправился на поиски гильзы. Гильзу он не нашел — отчет увеличится еще на пару
страниц, лишний геморрой. Уже вконец обессилевшему таджику досталась «призовая»
порция пиздюлей от охотника. Мент бил его ногами, руками, старался попасть по
наручникам — так таджику делалось больнее: железо вгрызалось в кожу и
пережимало сосуды.
Нас почему-то держали в этом помещении рядом с ним.
Может быть, в целях устрашения. Наручники, обосравшись, они с нас снимать
побоялись. Так мы прождали минут сорок. Необходимые бумаги были собраны.
Погрузив нас обратно в «Газель», повезли на Лебедева.
По правилам распределения городского ФСИН, мой район —
то есть люди, совершившие преступление в моем районе, — был закреплен за
тюрьмой на улице Лебедева. В «Кресты» возили из других районов, и я еще туда не
попадал. Итак: Суворовский, Некрасова, Литейный, мост, не помню улицу и поворот
на Лебедева. Эту дорогу можно узнать с закрытыми глазами. Вот уже несколько лет
(в прошлый раз я ехал по ней в 2001 году) она неминуемо раздолбана в хлам, и,
проезжая по ней, приходится держаться за гладкие стенки, иначе можно быстро
разбить и башку, и жопу.
Первые ворота открываются. Конвойные подходят к будке
дежурных тюрьмы и сдают оружие. На территории тюрьмы разрешены максимум
наручники.
Ну и, может, «маски» могут применять дубинки.
Открывается второй заслон, машина въезжает во двор тюрьмы. Чем дольше это
длится — тем меньше надежд на другое развитие. Снимают наручники. Мол, «теперь
можете бежать сколько угодно».
Четырехэтажное здание тюрьмы из красного кирпича.
Впереди, под навесом — вход в тюрьму через полуподвальное помещение. Один за
другим мы спускаемся по старым разбитым ступеням. Вторая дверь «орёт» противно
и очень громко, пока её держат открытой. Длинный темный коридор. Через равные
расстояния — углубленные в квадратные проемы двери камер. Слева посередине —
застекленная будка для дежурных. Позади неё помещение, где лежат наши дела.
Менты пьют чай, и рядом еще одна дверь — комната отдыха.
Комментарии