Обсуждаемые посты за месяц

Набоков 15 лет переводил Пушкина, Евгения Онегина на английский язык..

Одна из самых известных формулировок встречается в его «Комментарии к роману А. С. Пушкина „Евгений Онегин"». Набоков писал, что в английском языке нет единого слова, которое охватило бы все оттенки русского «тоски». Он раскладывал это чувство по уровням, чтобы показать его многогранность:

В результате «Онегина» Набоков перевел ритмизованной прозой (текст получился рифмованным лишь наполовину) — на этот труд у него ушло 15 лет. Особенно обидным для писателя стало то, что уже на финише работы его опередил другой переводчик — Уолтер Арндт. Его стихотворная работа вышла на год раньше и получила премию «Боллинджен», присуждаемую за лучший поэтический перевод — все это, несмотря на критику Набокова, который яростно критиковал работу, считая ее неточной.

Свою же работу Набоков закончил лишь в 1964 году — мир увидел более чем 1000-страничный двухтомник с комментариями писателя. Его оценили далеко не все: известный писатель и переводчик Корней Чуковский оценил перевод, как «плохой, хотя бы уже потому, что он прозаический». Хотя в этом и была его прелесть — ничего подобного в мировой литературе до этого не было, как не было и стандартов, которые помогли бы оценить эту работу. Переводчики до Набокова превращали Пушкина «в дешевый набор гладких, пустопорожних, затасканных фраз»

Набоков написал тоску транслитом и объяснил значение слова так:

«В английском языке нет ни одного слова, которое показывает все оттенки слова «тоска». В самом глубоком и болезненном смысле — это ощ

ущение великого духовного страдания, часто без какой-либо конкретной причины. Также оно может обозначать тупую боль души и отсутствие желания чего-либо, смутное беспокойство, психические страдания. В отдельных случаях это может быть страстное желание кого-то или чего-то конкретного, ностальгия, любовное томление».

Ну улеглись два лета во мне, нужно рвануть в Португалию. Alma forte - сухое белое - Португалия - 11/ - шампанское под винтом. 550 рублей магнит.

Как всегда декантер и бокал. Запах хмм дедушкиного Сэма! Ну пробуем первый бокальчик. Мдаааа кислотность выше 10 из 10. Не чувствую вкусовых ноток... Вылил! бокальчик жду 10 минут....

Еще раз это игристое вино! Мда бульк. Запах пиздец! Вкус пиздец! Вкус пиздец! Да дважды

Мой итог

Да на хер эту бутылку! Запомните это и не берите! Вкус говна и запах тоже.. Деньги на ветер.

Извините за не подготовленный унитаз, так и живу, на квартире. Но блять это мего гавнище.

Здравствуйте, дорогие любители музыкальной странности. Сегодня поговорим о группе НОМ (Неформальное объединение молодёжи). Это одно из самых необычных музыкальных явлений, рождённых в СССР. Уникальный сплав абсурдных текстов, иронии, глума, авангарда и комедии. Погнали.

Группа НОМ - одно из самых странных музыкальных созданий, что в родилось в СССР, я б даже сказал - крайне уникальная группа. Тут тебе и абсурдные на первый взгляд тексты, куча иронии и глумления, авангарду и комедии - хоть жопой жуй. Но с чего началась история коллектива?

В далеком-далеком 1987 году, в городе Пушкин, что недалече от Ленинграда собирается шайка ребятишек, и ну давай играть музыку всяку-разну. Итак, на момент 28 февраля 87 года в коллективе числились:
Андрей Кагадеев - бас (коллега, однако)
Сергей Кагадеев - вокал (мир праху его, покинул эту грешную землю в 2014 году)
Юрий Салтыков (он же Иван Турист) - ужимки на сцене, перкуссия, голос
Дмитрий Тихонов (он же Александр Ливер, обожаю его голос) - вокал, фортепиано, синтезатор, аккордеон
Сергей Бутузов - гитара
Николай Родионов - барабаны.
Название у коллектива получилось максимально по-раздолбайски - Ливер подал заявку на фестиваль как “Неформальное Объединение Молодежи”. То ли хотел цензуру наебать, то ли хотел таким образом добавить иронии - не могу сказать. Но сам факт - название прижилось, и в 89 году у них вышел их первый альбом Брутто

Пластинка самобытная и интересная. Мой фаворит — трек «Насекомые». Он въедается в голову, как тараканы в лобовую кость. В нём есть что-то магическое и умиротворяющее.

Отличный образчик авангарда, как по мне. Едем далее.

Второй альбом данного коллектива. Объяснять этот альбом словами сложно. Обратите внимание на два трека: Хор затейников кондукторского резерва и Свинух

В 92 выходит пластинка Супердиск с бессмертной Ниной. Уж слишком она сюрреалистична

Ну вы поняли, что за дядьки, да?) на закусочку - еще пару своих любимых клипов закину.

Даже на MTV пробились

НОМ известны не только музыкой, но и странными, залипательными фильмами. Расскажу о двух.

Пасека — эпохальное событие, первый фильм группы и место рождения одной из самых узнаваемых песен. Фильм авторский, независимый, с минимальным бюджетом. Там нет выдающейся актёрской работы, масштабных съёмок или качественного звука (что, впрочем, проблема и многих современных российских фильмов). Есть только то, что режиссёр хотел показать, имея ограниченные ресурсы.

Сюжет: солдат обещает погибшему товарищу передать весточку его невесте. Прибыв на место, он попадает в абсурдный городок, полный преступников и пьяниц — аллюзия на мелкие города стран СНГ. Невесту найти не может, вещи и деньги крадут, избивают до потери сознания, но он не отчаивается и намерен сдержать слово не смотря ни на что, и это становится действительно интересным.

Звёздный ворс — весьма годный фильм. Дешёвый, недорогой, кривой, но очень рарный.

В далёкой галактике, на планете Земля, жил профессор в научном городке Иштыме, затерянном в сибирской тайге. В 2221 году его посетило озарение, переворачивающее представления о строении Вселенной. Коллеги-учёные встретили открытие враждебно, но нашлись те, кто поверил и помог построить первый межпланетный корабль нового типа. Экипаж отправился в путь через хитросплетения звёздного ворса — одни искать Бога, другим воздастся по заслугам.

Саундтрек — шедеврален: АВИА, Uratsakidogi, Ляпис Трубецкой и сами НОМ.

Актёрский состав — отдельный праздник:

• Андрей Кагадеев — профессор Чащарский
• Николай Копейкин — Герман Борисович Ряп
• Сергей Михалок — Богдан Шерстюк
• Сергей Шнуров — Мозг
• Александр Лаэртский — Юлий Гогарин
• Роман Трахтенберг — Язбец (последняя роль в кино)
• Артемий Троицкий — Господь Бог
• Псой Короленко, Стас Барецкий, Борис Немцов (президент России), Михаил Елизаров, Сергей Пахомов, Вася Ложкин и многие другие.

Шикарный список, не правда ли?

Итог

Если вам нравится что-то нестандартное и чувство юмора специфическое — НОМ определённо стоит вашего внимания. Масса впечатлений гарантирована.

Я лежал в ПНД три раза. Скоро будет четвёртый.
Это не про «лечение». Это про то, как я выживал в месте, где люди либо сдаются, либо тупеют, либо просто ждут, пока их выпустят. Я не сдался. Я просто наблюдал.

Обстановка

Закрытое отделение. Режим. Скука, которая давит сильнее, чем любые стены. Я делал упражнения с бутылками воды вместо гантелей — потому что гантелей не давали. Я читал книги. Я выходил в коридор, стоял у косяка двери и просто смотрел на других. Это не любопытство — это сканирование. Мой способ держать контроль, даже когда я заперт.

Была санитарка, которая по утрам проверяла, как мы заправили кровати. Если ей не нравилось — она скидывала всё бельё на пол и говорила: «Перестилай». Я смотрел на неё и понимал: она здесь главная, но только по расписанию. Вне его — она никто.

Были «чаечки» — пациенты, которые выпрашивали еду, как чайки из мультика «Немо». Один из них подсел ко мне за стол, когда я ел хлеб с колбасой и сыром. Смотрел на мою еду. Я поднял голову, посмотрел на него и сказал: «Пошёл вон». Он ушёл.

Была баба-чаечка, которая мыла полы за сигареты. Она работала за «Сижку». Просто чтобы получить курево. Я видел это — не раз, не два.

Палата номер 7

Нас было четверо. Я у входа, справа. Рядом — алкаш с белочкой. Он пришёл сам, потому что устал терроризировать мать. У него были микрозаймы, долги, коллекторы. Ему было за 40, а ума — ноль. Я с ним общался. Он был долбоёб, но он был рядом.

Дальше — детдомовский. Он ждал квартиру и пенсию. Лежал уже 53 дня. Ему некуда было идти. Я его немного жалел. Он был заложником обстоятельств.

Четвёртый — мой земеля. У него были серьёзные проблемы с агрессией. Однажды его мать с подругой сидели и пили, начали над ним угарать, прикалываться. Он разозлился, хотел разбить кружку о стену рядом с ними, чтобы напугать и чтобы они ушли. Но рука дрогнула — и он попал кружкой в лицо собственной матери, порезал ей лицо. Он не хотел этого, просто не справился с собой.

Он лежал со мной в районной дурке, но он был там на принудительном лечении. Сам говорил, что после выписки его отправят по этапу в Иркутск, в областную психушку. Его, в отличие от меня, оттуда просто так не выпустили бы — он был в системе по принуждению. Прошло уже полтора года, может, больше. Надеюсь, он оттуда вышел. Но я не знаю.

Я с ними со всеми говорил нормально. Потому что в палате надо держать контакт — если что, они могут прикрыть. Это не дружба. Это выживание.

Как я там был

В дурке подмешивают бром в еду. Я не шучу. Там у тебя просто не стоит. Нет желания. Вообще. Как будто его никогда и не было. Через несколько дней после выписки оно возвращается — но там его нет.

Я не вставал перед врачом, когда она заходила. Сидел в позе по-турецки и смотрел на неё. Без агрессии, но без дружелюбия.

Я не стал сильнее. Я просто адаптировался. Освоился в режиме, привык к санитарам, к их характерам. С моим диагнозом это было несложно. Было неприятно, но не более. Я не из тех, кто боится таких условий.

Телефон выдавали раз в неделю — по средам. Один раз в неделю можно было позвонить домой. Очередь была длинная, все заходили по одному. Многие, особенно молодые парни лет от 18 до 21, не выдерживали. Они заходили в кабинет и начинали плакать: «Мама, забери меня отсюда, я не хочу здесь больше быть». А я сидел на корточках у стены, ждал своей очереди и угорал с них. Просто сидел и лыбился с того, как они жалкие и слабые. Я имел на это полное право,я считаю.

Один момент

Был момент, который я запомнил особенно. Тишина после обеда, с 2 до 4. Все спят. И в этой звенящей тишине я лежал и думал о том, как я буду жить дальше, когда выйду оттуда. Что я буду делать. Какой у меня будет план.

Остальные могли орать, кашлять, доводить санитаров — но в этот час было тихо. И я использовал это время, чтобы строить планы.

Что я сказал бы себе в первый раз

Если бы я мог сказать что-то тому себе, кто ложился в первый раз, я бы сказал:

Адаптируйся. Не выёбывайся. Защищай свои границы. Будь хитрее. И не бойся — никто тебя там не заколет. Это всё враньё. Закалывают только буйных наркоманов под солями, которых привозят и обкалывают галоперидолом. А на остальных экономят. Ты им там нахуй не нужен.

Это был бы хороший совет. Потому что в дурке главное — не бояться, а просто адаптироваться и держать себя в руках.

Когда я вышел

Я почувствовал облегчение. Свободу. Ехал домой на такси с матерью, слушал «Сектор Газа» — «Демобилизация». Хотел играть в Assassin’s Creed Valhalla, вкусно есть, пить кофе.

Зачем я туда вернусь

В четвёртый раз я иду туда не за лечением. Я иду туда, чтобы врачи увидели меня в динамике. Чтобы диагноз стал окончательным. Чтобы получить подтверждение для инвалидности.

Я не боюсь дурки. Мне там скучно. Но я готов это пережить ещё раз, потому что это приближает меня к цели.

Если собираешься лечь в дурку — задавай вопросы. Подскажу, что там реально, а что — враньё.

Залезу я на музыкальную поляну для ивента (далее копипаста с моими видео иллюстрациями).

La habanera — хабанера — это танцевальный и музыкальный жанр с медленным ритмом, зародившийся на Кубе, но также очень популярный в Испании. Слово происходит непосредственно из испанского языка от названия столицы Кубы, Гаваны — La Habana. Буквально означает из Гаваны — de La Habana.

Многие исследователи сходятся во мнении, что хабанера произошла от кубинского контрданса, который, в свою очередь, произошёл от испанского контрданса, завезённого в Испанию в самом начале XVIII века. Хабанера стала более медленным и мелодичным танцем в сравнении с контрдансом.

На Кубу танец попал благодаря купцам и торговцам из Испании, примерно за семьдесят лет до того, как французский контрданс попала в Карибский бассейн через французскую колонию Гаити. Французский контрданс, предшественник испанского контрданса, берёт своё начало от гораздо более древнего английского танца, который был чрезвычайно популярен в сельской Англии в XVI веке и быстро распространился по европейскому континенту с различными ритмическими и мелодическими вариациями. Во Францию народный танец, который впоследствии превратился в контрданс, был привезён танцорами при дворе Людовика XIV, а в Испанию — Филиппом V, Бурбоном французского происхождения.

На Кубе испанский контрданс соприкоснулся с музыкой коренных народов и музыкой чернокожих, привезённой порабощёнными африканцами. Под влиянием мелодических и ритмических элементов испанской, африканской и карибской музыки, контрданс эволюционировал в нечто новое, что стали называть хабанера.

Как вы уже могли понять, хабанера развивалась не только как танец, но и как музыка. Как музыкальное произведение, хабанера развивала собственные стилистические особенности. К наиболее характерным чертам относятся:

• медленный и точный ритм,
• меланхоличный, лирический, любовный или ностальгический характер мелодии,
• обычно исполняется с выразительной вокальной структурой, где голоса гармонично переплетаются,
• тексты часто затрагивает темы моря, ностальгии по встречам, любви и тоски по Кубе.

Ритм хабанеры очаровывал композиторов самых разных стилей, которые запечатлели его в произведениях необыкновенной красоты. Самый известный интернациональный пример — ария «L’amour est un oiseau rebelle» из оперы Жоржа Бизе «Кармен» (1875).

Считается, что хабанера стала популярной благодаря своему плавному и чувственному ритму. В отличие от предыдущих танцев, хабанера исполнялась парами, держащимися за руки, с медленным и неким вовлекающим ритмом, который во времена XVIII-XIX веков вызывал ощущение интимности и считался бунтарским.

Хабанера распространялась благодаря морякам, вернувшиеся эмигрантам и композиторам, и стала международным хитом, оказавшим влияние на танго и оперу.

Хотя хабанера зародилась на Кубе, сам термин стал популярным раньше в Испании, Мексике и Франции, в то время как на Кубе она обычно была известна как danza или tango americano.
Самая известная хабанера не была оригинальной идеей Бизе, он взял за основу хабанеру испанского композитора Себастьяна Ирадьера под названием «El Arreglito».
Хабанера считается прямым предшественником аргентинского танго и сыграла основополагающую роль в развитии кубинского дансона.

Фильм «Вертикаль» и песни Высоцкого, которые он сочинил для этого фильма, известны очень и очень многим. Хочу рассказать не про фильм, а про обстановку вокруг. )

Сценарий к фильму под названием «Мы одержимые» написали начинающие драматурги Сергей Тарасов и Николай Рашеев. В основе был рассказ про альпиниста, который выполнял в горах самую трудную работу, чтобы доказать свою невиновность в трагедии, которая случилась на одном из восхождений. Работа получилась слабой, и к съёмкам никак не могли приступить. У Одесской киностудии «горел» план и спасти фильм поручили двум студентам ВГИКа, которые приехали в Одессу снимать дипломные короткометражки.

Впервые титры «Автор и исполнитель песен Владимир Высоцкий» появились в картине «Вертикаль», премьера которой состоялась в 1967 г. Это была дипломная работа Станислава Говорухина и Бориса Дурова. Именно после выхода на экраны этого фильма начались всесоюзная известность и широкая популярность талантливого актера, музыканта, исполнителя и его песен.

Люди ходили на «Вертикаль» по несколько раз с блокнотами и ручками, чтобы записать слова, и аплодировали при каждом появлении на экране Высоцкого. Через год после премьеры на Всесоюзной студии грамзаписи вышла гибкая пластинка с песнями из «Вертикали». Тираж разошёлся мгновенно, и организации торговли без ведома «Мелодии» делали дополнительные заказы заводам, печатавшим пластинки

Первой родилась «Песня о друге». Консультант фильма, альпинист Леонид Елисеев, рассказал Высоцкому, как он с товарищами в 1955 г. поднимался по северному склону Главного Кавказского хребта. По вине одного из альпинистов с ним сорвались ещё четверо, получив различные травмы, а один остался посередине ледового склона без страховки. Елисеев из последних сил поднялся на 70 м и вызвал по рации спасателей. Высоцкий после этого провёл ночь без сна, в результате чего родились строки: «Если друг оказался вдруг…».

Артистам самим пришлось участвовать в спасработах. Когда у них проходили скальные занятия под ледником Кашка-Таш, группа альпинистов, совершавшая восхождение на пик Вольная Испания, попала под камнепад. Погиб альпинист Юрий Живлюк, еще двое были травмированы. Их пришлось спускать вниз. Беда прошла совсем близко. Пережитые эмоции Владимир Высоцкий отобразил в песне: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной — идут лавины одна за одной…»

Следующей песней была «Вершина». Потом родилась «Скалолазка»… Одно время считалось, что «Скалолазку» Высоцкий посвятил Ларисе Лужиной, только по той причине, что большую часть фильма в кадре они находятся вместе. Но Лужина играет в фильме не альпинистку, а врача, и ни у самого Высоцкого, ни у его персонажа радиста нет повода назвать её скалолазкой. Более подходящие кандидатуры – это исполнительница главной роли Маргарита Кошелева, а также инструкторы по альпинизму Мария Готовцева и Светлана Лепко. Но Владимир Семенович так и не раскрыл тайну, кому посвятил песню. На концертах он иногда предварял ее исполнение словами: «Скалолазка – это такая женщина, которая лазит по скалам»…

Автор сценария Сергей Тарасов первый раз услышал песни Высоцкого на съемках картины. Он сказал тогда Говорухину: «Не знаю, что из этого выйдет, подожду результата, но мне кажется, если экранное повествование будет разбито этими балладами Высоцкого, то и смысл появится, и ясность».

Изначально Николай Рашеев и Эрнест Мартиросян под влиянием нашумевшего фильма Сергея Параджанова «Тени забытых предков» написали такой режиссёрский сценарий, что получился сюрреализм: альпинисты ползут по Красной площади, вбивая ледорубы в брусчатку… Директор Одесской студии Геннадий Збандут отстранил их и пригласил Говорухина, у которого, кстати, был спортивный разряд по альпинизму, и Дурова.

Никто изначально не верил в успех «Вертикали». Высоцкий в одном из своих писем жене признавался, что сценарий плохой, режиссеры, хоть и хорошие ребята, все же слишком молодые и неопытные, только после института, нужно писать для фильма песни — а у него не получается...но все получилось а вот историю розыгрыша Говорухина описывать не стану )))

Всем прекрасных ивентов.

Больше интересных историй вы найдёте на моём канале "Пуаро отдыхает" в ВК - https://vk.ru/puarootdyhaet и Телеграм - https://t.me/puarootdyhaet

Куинс-Виллидж в марте 1927 года был из тех тихих пригородов Нью-Йорка, где по субботам играют в бридж у соседей, а по воскресеньям всей улицей ходят к мессе. Одноэтажные и двухэтажные дома с аккуратными крылечками стояли впритык друг к другу вдоль обсаженных молодыми деревьями улиц, а по вечерам из окон доносился привычный набор звуков благополучного среднего класса: радиоприёмник, звон посуды после ужина, детский смех. Сухой закон к тому времени длился уже седьмой год, и почти в каждом квартале был свой бутлегер, чьё имя произносили вполголоса и с некоторым уважением.

В доме номер 9327-222 по Гарфилд-плейс в тот субботний вечер, как и во многих домах по соседству, играли в бридж. Партии затягивались обычно до полуночи, а то и дольше — хозяйки выставляли на стол сэндвичи и контрабандный джин в чайных чашках, на случай если кто-то из соседей заглянет на огонёк без предупреждения. Хозяйка дома на Гарфилд-плейс, миловидная 32-летняя блондинка по имени Рут Снайдер, слыла среди соседок женщиной приятной, но с характером — из тех, кто первым предложит ещё партию и последним разойдётся по домам. Домой она вернулась около двух часов ночи вместе с мужем, молчаливым, погружённым в свои мысли 45-летним художником по имени Альберт, который в отличие от жены танцевать и засиживаться допоздна не любил вовсе. Соседи, доведись им заглянуть в окна Снайдеров тем вечером, не увидели бы ничего необычного: обычная семейная пара, чуть уставшая после карточной партии, обычное воскресное утро на подходе.

Через несколько часов 9-летняя Лоррейн, единственная дочь Снайдеров, найдёт мать связанной на полу в родительской спальне, а отца — мёртвым в постели. А ещё через десять месяцев миниатюрный фотоаппарат, пристёгнутый к щиколотке совершенно постороннего человека, сделает единственный в своём роде кадр, который наутро раскупит четверть Нью-Йорка.

Но обо всём по порядку.

Предыстория. Рут Снайдер

Рут Мэй Браун родилась в Нью-Йорке в 1895 году и выросла бойкой, общительной девушкой, из тех, кому дома всегда было тесновато. В двадцать лет она устроилась секретаршей в редакцию журнала «Motor Boating», принадлежавшего медиаимперии Уильяма Рэндольфа Хёрста, и там же познакомилась со своим будущим мужем — художественным редактором издания, 33-летним Альбертом Эдвардом Снайдером, урождённым Шнайдером. Он неплохо зарабатывал, сто долларов в неделю по тем временам считалось приличным доходом, и в 1915 году сделал секретарше предложение.

Брак, впрочем, с самого начала был браком двух очень разных людей. Рут была живой, миловидной, любила компании, танцы, новые платья и внимание мужчин — из тех девушек, что притягивают взгляды в любой комнате, даже не особенно к этому стремясь. Альберт же, невысокий и грузноватый, оказался человеком домашним, замкнутым и на редкость требовательным к тому, как именно должен быть устроен семейный быт: обед строго по расписанию, дом в идеальном порядке, никаких визитов подруг без предупреждения. Вдобавок он так и не смог — или не захотел — забыть свою покойную невесту Джесси Гишар, умершую за десять лет до знакомства с Рут: портрет Джесси провисел в доме Снайдеров долгие годы, а свою лодку Альберт назвал в её честь и однажды, к слову совсем не к месту, заметил жене, что более достойной женщины в своей жизни не встречал.

Романтично, что и говорить, — вот только едва ли это было приятно слышать той, с кем он делил постель каждую ночь. В 1918 году у супругов родилась дочь Лоррейн, и с её рождением напряжение в доме не исчезло, а скорее нашло себе новую почву: Альберт, судя по поздним показаниям соседей и родственников, хотел сына, страдал от перепадов настроения и требовал от жены и дочери если не идеального, то по крайней мере беспрекословного домашнего порядка. Рут же с каждым годом всё яснее ощущала, что вышла замуж не за спутника жизни, а за надзирателя над собственной кухней. Соседки, впрочем, знали её как женщину общительную и по виду вполне довольную жизнью — о том, что происходило за закрытыми дверями дома на Гарфилд-плейс, они могли лишь догадываться по обрывкам разговоров через тонкие стены.

Корсетный коммивояжёр

В 1925 году, спустя 10 лет после свадьбы, знакомая пригласила Рут пообедать в манхэттенском ресторане в компании ещё нескольких человек — и там же ей представили 32-летнего Генри Джадда Грея, коммивояжёра, разъезжавшего по Нью-Джерси и продававшего дамские корсеты и бюстгальтеры. Человек этот на первый взгляд меньше всего походил на будущего убийцу: женатый, отец маленькой дочери, прихожанин методистской церкви, преподававший в воскресной школе, член ложи «Лосей» в родном городке Ориндж. Соседи и коллеги называли его тихим, услужливым и слегка застенчивым — из тех мужчин, кого хозяйки хвалят за вежливость, а начальство ценит за исполнительность.

Удобная репутация для человека, который спустя два года окажется на первых полосах всех нью-йоркских газет, не находите?

Внешне Генри Грей производил впечатление человека мягкого и слегка неуверенного в себе: худощавый, в очках, с зачёсанными на пробор волосами, он одевался аккуратно, но без особого щегольства, а говорил вполголоса, будто извиняясь, словно постоянно опасался кого-то потревожить. Рядом с бойкой, разговорчивой Рут он казался ещё незаметнее, чем был на самом деле, — но именно эта его безобидность, видимо, и подкупала: рядом с ним женщина, привыкшая к вечному недовольству мужа, наконец почувствовала себя единственной, о ком заботятся, а не той, кого вечно есть за что упрекнуть.

Рут и Генри быстро нашли общий язык — оба, по сути, тяготились собственными браками, оба искали хоть какого-то тепла за пределами дома. Встречались обычно днём, в номерах отеля «Уолдорф-Астория», куда Рут являлась под благовидным предлогом похода по магазинам, а маленькую Лоррейн оставляла кататься на лифтах в компании услужливых лифтёров — благо девочке нравилось это развлечение едва ли не больше, чем походы по магазинам с матерью. Друг друга влюблённые называли по-домашнему: она была для него Момси, он для неё — Бад. Со стороны, вздумай кто-нибудь подсмотреть за этой парой в гостиничном холле, они вполне сошли бы за скромных супругов из пригорода, коротающих день в городе, — настолько буднично и без тени интриги держались оба на людях.

Полтора года эта связь оставалась тайной ото всех — от мужа Рут, от жены Генри, от соседей с обеих сторон Гудзона. Но чем дольше тянулась тайная жизнь, тем настойчивее в разговорах любовников звучала одна и та же мысль: до тех пор пока жив Альберт Снайдер, будущего у них двоих нет.

Семь неудачных попыток

Мысль о будущем без мужа довольно быстро приобрела у Рут вполне практическое измерение. Ещё в начале романа она уговорила Альберта оформить страхование жизни — обычное дело для семейного человека, ничего подозрительного. Но при содействии страхового агента, впоследствии осуждённого за подделку документов, полис на сорок восемь тысяч долларов обзавёлся оговоркой о двойном возмещении: если смерть застрахованного наступит от несчастного случая или насильственных действий, вдова получит вдвое больше обычного. Сам Альберт об этой оговорке, кажется, ничего толком не знал — взносы по полису Рут исправно и тайком вносила из своих денег.

Предусмотрительно для женщины, которая уже присматривалась к вдовьей доле, согласитесь.

Дальше началась целая череда попыток избавиться от мужа — таких попыток набралось не меньше семи, и читаются они сегодня скорее как чёрная комедия, чем как хроника хладнокровного убийцы.

Дважды Рут пыталась отравить Альберта светильным газом [1], приоткрывая кран газовой плиты по ночам, — оба раза он просыпался среди ночи от головной боли и сам же закрывал утечку, так и не заподозрив жену. Один раз, воспользовавшись гаражом, она заперла его в машине с работающим двигателем — Альберт выбрался сам, не придав случившемуся особого значения. Ещё дважды она подмешивала яд в его виски, но муж, человек придирчивый и к качеству контрабандного алкоголя, распробовал неладное на вкус и решил, что бутлегер продал ему негодный товар, — и просто сменил поставщика. Наконец, когда Альберт слёг с простудой, Рут добавила снотворное в его лекарство, но и это обошлось без последствий.

Даже провидение было явно не на стороне Рут Снайдер — или на стороне Альберта, тут уж как посмотреть.

О своих неудачах Рут исправно докладывала Генри при каждой новой встрече в «Уолдорф-Астории», и с каждым разом разговор этот всё меньше походил на женские жалобы на несчастливый брак, а всё больше — на деловой отчёт о невыполненном плане. Генри слушал, кивал, время от времени советовал попробовать что-нибудь понадёжнее — и с каждым таким разговором превращался из стороннего сочувствующего в полноправного соучастника ещё не свершившегося убийства, пусть пока и на словах.

К началу 1927 года, после стольких неудач, любовники решили, что дальше действовать нужно наверняка и вдвоём.

Ночь на воскресенье, 20 марта 1927 года

В субботу, 19 марта, Генри Грей приехал из Нью-Джерси в Нью-Йорк, предварительно позаботившись о том, чтобы у него было алиби: приятель по его просьбе зарегистрировался под его именем в гостинице в Сиракьюсах и отправил оттуда несколько писем, которые должны были подтвердить, что коммивояжёр весь вечер провёл за много миль от Куинс-Виллидж. Сам же Генри тем временем проник в дом Снайдеров, пока хозяева были на бридже у соседей, и затаился в свободной комнате, дожидаясь их возвращения.

Рут и Альберт в тот вечер, как и планировалось, отправились на партию в бридж к соседям — обычное субботнее развлечение, ничем не отличавшееся от десятков предыдущих. Рут, по позднейшим воспоминаниям хозяев вечера, была необычно оживлена и разговорчива, то и дело поглядывала на часы — но, против обыкновения, в этот раз не она подгоняла компанию сыграть ещё партию: просто ждала, явно приберегая нетерпение для чего-то другого. Альберт же, ничего не подозревая, зевал над картами и рассуждал о том, что неплохо бы лечь пораньше. Домой супруги вернулись около половины второго ночи. Заботливая хозяйка проводила мужа в спальню и, дождавшись, пока он уснёт, впустила в дом своего любовника, всё это время просидевшего в темноте свободной комнаты в напряжённом, нарастающем ожидании.

То, что случилось дальше, восстановят потом по показаниям обоих обвиняемых, каждый из которых впоследствии станет валить основную вину на другого. Первым делом в ход пошёл свинцовый груз от оконной рамы — обычный в те годы предмет обихода, которым балансировали тяжёлые оконные створки, а не орудие убийства.

Альберт не умер сразу, и в какой-то момент Генри, теряя самообладание, в панике позвал на помощь свою сообщницу: «Момси, ради всего святого, помоги!»

Рут довершила начатое, а затем, чтобы уж наверняка, оба туго стянули шею жертвы бельевой проволокой.

Сцену обставили под ограбление: ящики комода вывернули, содержимое разбросали по полу, а часть якобы украденных драгоценностей Рут сама же спрятала под собственным матрасом. Револьвер Альберта достали из тумбочки и оставили на кровати — сломанным, но неразряженным, будто грабители второпях позабыли им воспользоваться. Грабители, что и говорить, подобрались на редкость сентиментальные — унесли фамильные ценности, но почему-то не смогли расстаться с ними надолго и спрятали буквально под боком у хозяйки.

Ближе к утру Рут связала себе руки и ноги обрывком той же верёвки, легла на пол в собственной спальне и стала ждать, когда дом проснётся.

Расследование дела о булавке с чужими инициалами

Девятилетняя Лоррейн поднялась позже обычного и, зайдя к родителям, обнаружила мать лежащей на полу со связанными запястьями и лодыжками.

— Двое мужчин ворвались в дом, детка, — простонала Рут, едва девочка помогла ей подняться. — Они как-то одолели меня, а с папой, боюсь, случилось страшное.

Полиция прибыла в течение двух часов. Тело Альберта Снайдера обнаружили в постели с признаками тупой травмы головы и асфиксии, дом действительно выглядел перевёрнутым вверх дном — но чем дольше детективы осматривали место происшествия, тем меньше картина напоминала настоящее ограбление. Замки на дверях и окнах были целы, никаких следов взлома. На запястьях и лодыжках хозяйки не осталось и намёка на настоящие потёртости от верёвки, зато сама верёвка была завязана подозрительно аккуратными узлами. А главное — часть «украденных» драгоценностей полицейские нашли там же, под матрасом хозяйской кровати.

— Не похоже на ограбление, миссис Снайдер, — заметил один из детективов, не скрывая скепсиса. — Мы повидали немало грабежей. Так их не обставляют.

Запомните крохотную булавку с инициалами « JG», которую в то же утро подняли с пола спальни, — сама по себе она ни в чём не была виновата, но именно с неё начнётся дорожка, которая приведёт полицию прямиком к настоящему убийце.

Детективы, разумеется, решили, что инициалы могут принадлежать грабителю, и первым делом заглянули в записную книжку хозяйки — проверить, нет ли среди знакомых Снайдеров человека с такими же буквами в имени. Там, на букву «G», и обнаружилось имя некоего Генри Грея, коммивояжёра из Нью-Джерси. Уже позже выяснится, что булавка на самом деле осталась в доме ещё от покойной невесты Альберта, той самой Джесси Гишар, чей портрет столько лет провисел на стене, и к Генри Грею отношения не имела вовсе — но к тому времени она уже сделала своё дело.

Когда полицейские как бы между делом спросили у Рут, что ей известно об этом человеке, та мгновенно переменилась в лице и спросила о том, о чём спрашивать явно не стоило:

— Он что, признался?

Не самый умный вопрос, если хочешь и дальше выглядеть неосведомлённой вдовой, скорбящей по мужу.

Детективы блефовали — Генри Грей на тот момент ещё ни в чём не признался и вообще находился в Сиракьюсах, старательно поддерживая своё бумажное алиби. Но растерянности Рут оказалось достаточно, чтобы полиция отправилась на розыски коммивояжёра всерьёз. Найденный и доставленный в Нью-Йорк, Грей поначалу отделывался коротким «Чушь!» на все вопросы о своей причастности — пока ему не сообщили, что Рут Снайдер уже во всём призналась. После этого сознался и он, хотя и на свой лад: по его версии, идея принадлежала целиком любовнице, а сам он якобы действовал из страха, что она разболтает об их романе его жене.

Продуманное на бумаге алиби имеет обыкновение рассыпаться, стоит лишь спросить о нём у самого его автора.

Оба обвиняемых, что примечательно, дружно признавали убийство — и столь же дружно перекладывали основную ответственность друг на друга.

Суд в Лонг-Айленд-Сити

Судебный процесс открылся 27 апреля 1927 года в здании суда округа Куинс в Лонг-Айленд-Сити под председательством судьи Таунсенда Скаддера. Обвинение представлял окружной прокурор Ричард Ньюкомб, интересы Рут Снайдер отстаивали адвокаты Эдгар Хазлтон и Дейна Уоллес, а защиту Генри Грея вели Сэмюэл Миллер и Уильям Миллард. Поскольку оба подсудимых уже признали убийство и при этом обвиняли друг друга, процесс с самого начала обещал стать редкостью для американского правосудия: двух сообщников судили вместе, позволив им перекрёстно допрашивать друг друга прямо в зале.

Дело, что неудивительно, превратилось в главное медийное событие года. Три нью-йоркских таблоида — принадлежавшая Хёрсту «Дейли Миррор», «Дейли Ньюс» издательского дома Паттерсона и «Дейли График» Бернарра Макфаддена — соревновались в эпитетах для подсудимой: «безжалостная Рут», «женщина-вампир», «крашеная блондинка-убийца». «Миррор» даже наняла френолога [2], чтобы тот проанализировал черты лица обвиняемой по фотографиям и вынес заключение о её характере.

Наука в лице френолога, впрочем, недалеко ушла от гадания на кофейной гуще — но читателей это не смущало нисколько.

Ежедневно зал заседаний заполняли до полутора тысяч зрителей, а на улице у здания суда собиралось ещё около двух тысяч человек, жаждущих хотя бы краем глаза увидеть участников скандала. Среди тех, кто счёл нужным высказаться о личности подсудимой в печати, оказалась даже вдова кинозвезды Рудольфо Валентино, Наташа Рамбова, — по её мнению, главным изъяном характера Рут была не жестокость и не расчётливость, а элементарное отсутствие душевной теплоты, то есть, как она выразилась, «у неё просто нет сердца».

Прокурор Ньюкомб построил обвинение на корыстном мотиве: тайно оформленный полис с двойным возмещением, тайно вносимые взносы, тайная связь — всё указывало на спланированное убийство ради денег и свободы. Защита обеих сторон, впрочем, тратила едва ли не больше сил на то, чтобы утопить в вине другого подсудимого, чем на то, чтобы выгородить собственного клиента, — зрелище, редкое даже для видавших виды журналистов уголовной хроники. Присяжным потребовался час и сорок минут, чтобы вынести вердикт: виновны оба. Судья Скаддер приговорил Рут Снайдер и Генри Грея к смертной казни на электрическом стуле.

Губернатор штата Эл Смит, к которому впоследствии обратились с прошением о помиловании, отказал без долгих колебаний, заметив, что перед законом женщина обязана нести ту же ответственность за содеянное, что и мужчина.

Электрический стул Синг-Синга

Приговор привели в исполнение вечером 12 января 1928 года в тюрьме Синг-Синг [3]. Рут Снайдер стала первой женщиной, казнённой в этой тюрьме с 1899 года, и лишь третьей женщиной, казнённой в штате Нью-Йорк за всю его историю. Незадолго до полуночи её вывели из камеры и повели по узкому коридору к камере смерти — и тут, при виде самого электрического стула, Рут Снайдер окончательно потеряла самообладание: она разрыдалась и была вынуждена опереться на надзирательниц, чтобы вообще дойти до кресла.

«Иисус, помилуй меня, ибо я согрешила», — шептала она, пока её усаживали и пристёгивали ремнями, а когда на лицо ей опустили маску, успела произнести лишь короткое: «Иисус, помилуй».

Привести приговор в исполнение штатному палачу Роберту Эллиотту предстояло впервые в его карьере в отношении женщины.

Генри Грея, вполголоса бормотавшего молитву, провели тем же коридором спустя тринадцать минут после неё — как будто даже здесь, у самого порога смерти, устроители казни решили сохранить между бывшими любовниками привычную последовательность: сперва она, потом он. Свидетели казни в один голос отмечали, что держался он куда спокойнее, чем незадолго до того Рут, — то ли смирился с неизбежным раньше неё, то ли просто по природе своей был человеком менее склонным к открытому отчаянию.

Среди немногочисленных свидетелей казни находился и репортёр «Чикаго трибюн» Том Ховард, приглашённый газетой «Дейли Ньюс» специально ради этого вечера. Фотографировать казнённых в Синг-Синге строго запрещалось, и у входа охрана внимательно проверяла карманы и сумки журналистов. Но никому не пришло в голову заглянуть под брючину Ховарда, куда он загодя примотал ремешками миниатюрный фотоаппарат с одним-единственным кадром плёнки, соединённый тросиком с карманом пиджака. В момент, когда через тело Рут Снайдер пропустили электрический разряд, Ховард как бы невзначай скрестил ноги — и щёлкнул затвором.

На следующее утро «Дейли Ньюс» вышла с этим снимком на первой полосе под аршинным заголовком «МЕРТВА!». Тираж раскупили за пятнадцать минут, а скандал вокруг фотографии оказался таким, что власти штата спешно ужесточили правила допуска на казни, отныне куда тщательнее обыскивая всех приглашённых свидетелей.

Дальнейшие события

9-летняя Лоррейн Снайдер, в одночасье лишившаяся обоих родителей — отец убит, мать казнена, — стала предметом семейного спора об опеке между братом покойного Альберта, Уорреном Шнайдером, и матерью Рут, Джозефиной Браун. Осенью 1927 года, ещё до казни дочери, суд присудил опекунство бабушке, и девочку определили в католический приют. Сама Рут, дожидаясь исполнения приговора, написала дочери письмо, которое просила передать «когда она достаточно повзрослеет, чтобы понять», а на прощальное свидание перед казнью просила Лоррейн не приводить вовсе.

Страховая история тоже получила продолжение — пусть и не такое, на какое рассчитывала Рут. Один из полисов, оформленных на тридцать тысяч долларов в пользу дочери самого Генри Грея, компания выплатила без возражений. А вот полисы самого Альберта Снайдера, вместе тянувшие на пятьдесят тысяч с лишним, страховщик оспорил в суде — и к ноябрю 1928 года добился признания их недействительными как оформленных обманным путём. Апелляция два года спустя лишь подтвердила это решение.

Семье выплатили около четырёх тысяч долларов на содержание Лоррейн, дом же на Гарфилд-плейс так и остался непроданным — желающих жить под крышей, где произошло самое обсуждаемое убийство десятилетия, попросту не находилось.

Всякий раз, когда сегодня заходит речь об этом деле, вспоминают прежде всего один-единственный кадр — размытый, зернистый, снятый вслепую фотоаппаратом, привязанным к чужой щиколотке. Для одних он давно стал символом торжества правосудия над хладнокровной убийцей, для других — свидетельством того, как низко способна пасть жёлтая пресса в погоне за тиражом.

Спор этот, похоже, не разрешится уже никогда, как не разрешился он и в тот январский вечер 1928 года, когда фотография впервые легла на печатный станок. Сама же Рут Снайдер, отправляясь на встречу со своей судьбой, едва ли думала о фотографах, спрятанных где-то в зале, — она с куда большим страхом думала о девятилетней дочери, оставшейся в католическом приюте, и о письме, которое эта дочь когда-нибудь всё-таки прочитает. Двойная страховка, ради которой она семь раз пыталась и на восьмой всё же сумела убить собственного мужа, обернулась в итоге пустой бумажкой, оспоренной судом. Единственным подлинным наследством, которое Рут Снайдер оставила дочери, стали не деньги, а имя, ставшее нарицательным для целого поколения бульварных журналистов.

Какая из этих двух женщин была настоящей Рут Снайдер — расчётливая отравительница с семью неудачными попытками за плечами или испуганная мать, слишком поздно осознавшая цену собственной беспечности, — так и осталось вопросом, на который у присяжных, у таблоидов и у самого Голливуда нашлось куда больше готовых ответов, чем у неё самой. Электрический стул дал окончательный ответ лишь на один вопрос — жить ей дальше или нет. На все остальные с тех пор отвечают уже без её участия.

Больше интересных историй вы найдёте на моём канале "Пуаро отдыхает" в ВК - https://vk.ru/puarootdyhaet и Телеграм - https://t.me/puarootdyhaet

[1] Светильный газ (он же «городской газ», coal gas / town gas) — это горючий газ, который получали из угля путём его нагрева без доступа воздуха. В XIX — первой половине XX века именно им освещали улицы и дома (отсюда название), а позже он же подавался по трубам для бытовых плит и обогрева — то есть это предшественник современного природного газа, которым сейчас топят дома и плиты. В отличие от нынешнего природного газа, светильный газ содержал заметную долю угарного газа (CO) — до 10–20%. Именно это делало его смертельно опасным даже без открытого огня и взрыва: достаточно было приоткрыть кран, чтобы человек в закрытой комнате отравился угарным газом во сне, что Рут Снайдер и пыталась использовать против мужа.

[2] Френология — псевдонаучная теория конца XVIII — начала XIX века, утверждавшая, что характер и способности человека можно определить по форме черепа и чертам лица. К 1920-м годам в научных кругах она давно считалась дискредитированной, но в бульварной прессе такие «экспертизы» ещё долго оставались в ходу как повод для эффектных заголовков.

[3] Синг-Синг — тюрьма строгого режима в городе Оссининг, штат Нью-Йорк, открытая в 1826 году и получившая печальную известность как место казней штата: именно здесь в 1890 году был казнён на электрическом стуле первый в истории человек, приговорённый к этому виду казни.

Если на чужбине в Африке у вас защемит сердечко и нападёт грусть-тоска по матушке России, то выход есть: срочно направляйтесь в Йоханнесбург. Южнее пустыни сахара. В столице ЮАР есть единственный православный Храм Преподобного Сергия Радонежского в Йоханнесбурге

Первое, что бросается в глаза при подъезде к храму - целая березовая роща. В Африке эти деревья не растут, но прихожане нашли березы в магазинах ландшафтного дизайна и сами их посадили.

До середины двадцатого века православных в Африке было немного. Своего храма, да и самой русской общины, у них не было вплоть до 1952 года, когда в ЮАР приехал протоиерей Симеон Стариков. Тогда же по благословению священноначалия Русской Православной Церкви за рубежом здесь был открыт приход в честь святого благоверного князя Владимира, крестителя Руси. Сначала богослужения проводились в англиканской церкви в Йоханнесбурге, потом в протестантском храме. Лишь спустя несколько лет община арендовала небольшой домик в центре Йоханнесбурга, где был организован домовой храм. В 1958 году отца Симеона сменил отец Алексий, архимандрит Алексий Чернай. Благодаря его стараниям у русской общины появилась своя библиотека, была создана воскресная школа.

Сегодня численность русского прихода - более 200 человек. Но помимо этого, есть православные люди, которые живут в других городах Южной Африки - в Кейптауне, в Дурбане, а также в соседних странах - Мозамбике, Намибии...