Перемотка

По экрану побежали шумы.  

Я нажал на кнопку "стереть", дождался, пока видеомагнитофон закончит жужжать, вытащил из него кассету, сорвал маленький красный квадратик скотча с её корешка, после чего поставил на полку.  

Ничего, кроме серого шума на экране.  

Обычная рабочая среда.  

До конца рабочего дня оставалось ещё три часа. Я присел за прилавок (громкое слово, тут стул, стол и касса, которая ещё гнусавые дубляжи слышала) и опёр голову на ладони.  

Непыльная работа.  

Мне так и сказал мой начальник - Петропавловский. Он почему-то представился по фамилии, и это ему шло, как “Иваныч” или “Петрович” подходит какому-нибудь главному мастеру на заводе.

«Сидишь тут. Мотаешь кассеты. Если кто захочет взять кассету - давай. Если кто не вернёт - записывай в книжку. Я буду раз в неделю приходить, смотреть, кто не вернул кассеты — и потом уже всех их искать. Как принесу невозврат - перематывай. Они все об этом забывают».  

Наверно, бывший военный. Всё по полочкам разложил. И по фамилии просит называть.  

Платил, кстати, неплохо - на аренду, продукты и куда-нибудь выбраться в выходной хватало. Даже по чуть-чуть откладывалось.  

Но я, честное слово, совершенно не понимал, за чей счёт весь этот краснокнижный технодром содержится.  

«Деньги отмывает, конечно. Есть ИП, у ИП есть прибыль, сюда попадают какие-то левые деньги, с них платятся налоги, все довольны. Просто сколько можно таким образом провести-то? И зачем тут я нужен?» - я задумчиво уставился на проигрыватель.  

У видика, который стоял тут, не работали никакие кнопки, кроме «перемотки» и «стереть». Я попробовал как-то раз запустить кассету, которую купил из интереса на рынке - какой-то боевик из 90-ых, я даже названия не запомнил.  

Не вышло. Видик подумал, запустил кассету, и, буквально через три секунды, изображение подёрнулось вьюгой помех, а потом - утонуло в снежном буране.  

Кассету я выбрасывать не стал, а сунул куда-то на полку.  

Всё равно сюда никто не приходил.  

Книга учёта возврата кассет, судя по её виду, пережила не один такой салон. На её обложке, порядком обтрёпанной по краям, но, на удивление, не облезшей за это время — было гордо отпечатано: «Цена 14 коп».  

И ни одной новой записи за время моей работы не появилось.  

Только список возвратов не уменьшался. Раз в неделю приходил Петропавловский - он надевал очки, открывал книгу безо всякой системы, долго водил пальцем по строчкам, после чего доставал из кармана блокнот, переписывал туда имена, уходил - и к вечеру возвращался с небольшой коробкой кассет.  

Я перематывал их - на конец или на начало, после чего раскладывал по полкам. Те, что пустые - на одну сторону помещения, те, что не стирал - на другую.  

Я всё хотел спросить у Петропавловского, зачем это нужно - мне было интересно в моменте, но, как только его нога переступала порог под перезвяк колокольчиков над входной дверью, мой вопрос шёл в голове 25-ым кадром: вроде и тут, а вроде и никак не поймать.  

Я даже начал представлять себе Петропавловского коллектором. Было в этом что-то логичное - звонок в дверь, закрытый пальцем глазок и грозный голос с лестничной клетки: «Иванов Иван Иванович, это вы взяли в прокате кассету тридцать пять лет назад?».  

Может, он с них пени собирает, за просрочки?  

Я глупо хихикал - и снова заряжал видеомагнитофон новой кассетой.  

Они приходили в разном состоянии. Где-то в мельтешении кадров нельзя было ничего разобрать, будто оператор, снимающий это, постоянно менял фокус внимания. Где-то всё было скучно - я помню, как ждал, пока видик перемотает кассету, на которую была снята одна и та же комната. Последние две минуты - так вообще только потолок, без каких-то изменений.  

Какие-то кассеты нужно было перематывать вперёд. Какие-то - назад. Стирать тоже было нужно не все, только помеченные красным квадратиком изоленты на корешке.  

Я даже из интереса загуглил - может, какие-то запасники местных киностудий? Телеканала? Какого-нибудь факультета журналистики или кинематографии?  

Но в моём городе всего этого не было. И навряд ли Петропавловский ездил бы к должникам куда-нибудь далеко. Скажем, в Москву.  

Я опять глупо хихикал, представляя, как мой начальник подходит к видеодомофону, делает грозное лицо и говорит: «Петров Пётр Петрович? Вы в энном городе кассету в прокате брали, лет тридцать назад. Когда планируете возвращать?»  

Вообще, я на этой работе стал слишком часто глупо хихикать.  

Даже когда я увидел своё лицо на экране.  

Я попытался нажать на «стоп» - но сломанная кнопка не поддалась. А потом — снова моё лицо. И опять. И опять.  

Нет, не фотография, не анфас-профиль, как в криминальной хронике, а просто я. Изображение иногда шло рябью — и в это время я, запрокинув голову, пил из бутылки на экране. И перед камерой почему-то тоже возникало, на доли секунды, зелёное стекло — а потом опускалось, и снова моё лицо.  

- Пиво. - я почему-то сказал это вслух, глядя в экран. Пиво, да. Точно, первое пиво, на которое я заработал сам.  

Какая-то шабашка у папиного друга — что-то разгружали, вспомнилось, что было много и не очень-то тяжело, просто негабаритно и неудобно. Я вспомнил зелёные бутылки - взяли самое простое пиво, потому что его можно было взять много, и потому, что на местном пивзаводе его лили в те же бутылки, что и лимонад, а значит, если кто решит сдать нас, то можно отмазаться. Мы тогда уже были не мелкие, но и по шапке лишний раз получать не было ни малейшего желания.  

Не помню, с кем я тогда пиво пил. Может, и снимал кто...  

Кто мог снимать меня в тот момент?  

Кассета, тем временем, закончилась. По экрану, от центра к краям, медленно растеклась серая муть.  

Стирать я её не стал, а поставил её на одну из полок — ближе к концу кадры становились какими-то странными, будто кто-то плеснул в объектив оператора воды с бензином — и от стройной картинки остались только эти разноцветные разводы, разобраться в которых можно было бы, если поставить нормальную скорость воспроизведения.  

Видик, конечно, нужно было чинить. Я попытался было его стронуть с места — но он, закреплённый в стойке, не поддался.  

Я опять глупо хихикнул, представив, как выламываю его и уношу домой, а потом, спустя много лет, ко мне стучатся в дверь и говорят: «Голубев! Это Петропавловский! Ты спёр в прокате видеомагнитофон тридцать лет назад...»  

Вряд ли, конечно, он ради этого будет столько ждать.  

Хватило и одного дня. Петропавловский опять сидел за книгой учёта.  

- Слушай, - раздалось за моей спиной (я в тот момент был занят — протирал одну из пустых полок). - А вот этот возврат. Что с ним?  

- Да всё, в целом, нормально. - я глянул вбок - и тут же уставился на красный квадратик. Единственный на весь стеллаж.  

- Тут у меня отмечено, что кассета тебе поступила. А что была стёрта — не отмечено. - Петропавловский говорил об этом уверенно, пусть и не присутствовал при просмотре.

- А я и не отмечал ничего. Вы мне про работу с журналом… - я начал медленно, бочком-бочком, двигаться к красной метке. Она как раз была на уровне моей груди — сделать ещё пару шагов — и закрыть собой.  

- А и не надо в этот журнал лезть. Я его сам веду. Тут вот указано, что кассета поступила возвратом на прошлой неделе. А стёрта не была. - Петропавловский с хлопком закрыл тетрадь. - Мне её пересматривать не нужно. Там всё и так понятно.  

Я замер. Шага буквально не дошёл до нужного места.  

- Голубев, ты учти - я же всё вижу. Я внимательный, Голубев. Работа такая - быть внимательным. - за спиной раздались шаги.

Откуда-то сбоку вынырнула рука. Она медленно вытянула из стройного ряда кассет ту единственную, которая была отмечена красным.  

- Себя увидел? - мягко раздалось из-за спины.  

Я кивнул.  

Кассета снова оказалась где-то в поле зрения. Теперь у неё на корешке, кроме красного пятна скотча, были цифры.  

«27.06.1987».  

- Двадцать седьмое июня. Восемьдесят седьмой год.  

«А я лично рад, что у меня день рождения летом. Не нужно в школу все эти конфеты тащить. Стоять, слушать, как тебя поздравляют. Торт только мой - все на каникулы разъезжаются» - всё это пронеслось в голове.  

- Гриня. - выдохнул я.  

Рука с кассетой качнулась в воздухе.  

- Хорошим он был человеком, Голубев?  

Я вдруг понял. То ли по «был», то ли по тону - всё ещё мягкому, но намекающему на что-то, то ли по странному ощущению, что передо мной на стеллаже не было ни одной чистой кассеты - это были те, что я перематывал в начало, как будто кто-то однажды решит посмотреть их все, одну за одной, а потом - будет ругать или хвалить то кино, что увидит.  

Или кто-то уже их смотрит?  

- Был хорошим. Когда-то давно - точно.  

Кассета медленно уплыла куда-то в сторону.  

- Что ж. Доверимся тебе, Голубев. - лишённая всякого опознавательного знака, запись вернулась на единственное пустое место на той полке. - Ты, если что, не волнуйся. Это не нарушение, если не злоупотреблять.  

- А если злоупотребить?  

В поле зрения появился зажатый двумя пальцами квадратик красного скотча.  

- Вот так, примерно. Если без подробностей…  

Когда Петропавловский уходил, я всё-таки окликнул его.  

- А видик-то починить можно?  

Он повернулся.  

- Можно. Только не забывай, как посмотришь, перематывать, как велено. - он сделал паузу. - И непотребщину всякую на паузу не ставить!  

Звякнули китайские колокольчики.  

Я вставил новую кассету в проигрыватель.  

Жизнь проносилась перед глазами.

Даром что чужая.