— Твоя очередь рассказывать, Оль, — сказал Тольс, высокий и худой как жердь, но сильный как медведь.
— Да мне и рассказывать нечего, — начал отпираться Ольвест.
— Что ты брешешь? — возмутился Тольс. — Чтобы у нашего резчика, да не было историй?
— Ну ладно, ладно, — поднял руки Ольвест, — есть одна. Расскажу вам, как однажды меня чуть не забрали в ратилеры.
— Вот это разговор, — сказал Вереск, потирая руки и щербато улыбаясь.
— Это с дюжину зим тому назад было. Я малой тогда ещё…
— Это что ж получается, ещё мельче, чем сейчас? — хохотнул Вереск.
— Я тебя, здоровяк, ежели пасть разевать будешь, ещё парочки зубов лишу, — огрызнулся Оль.
Несколько человек посмеялись над Вереском, который на самом деле не сильно перерос Ольвеста.
— Так вот, получил я тогда ножичек новый. Хороший такой. Небольшой, ухватистый, и ножны в рукаве как влитые сидели. И надо бы, думаю, его в дело пустить. Не терпелось мне опробовать.
Ну и пошёл я на северный рынок. Вы знаете, я там раньше часто промышлял. Хожу я, значит, по рядам, высматриваю человечка подходящего, чтобы и харя потупее, и кошель пожирнее. Ну и вижу, стоит мужик у мясной лавки. Здоровый, морда кирпичём, и торгуется, аж слюной брызжет.
Я мимо него прошёл, да кошель его мне в руку упал. Ну я подумал, что раз такая удача, то чего уж богов гневить, верно? Я тот кошель карман сунул, а сам в толчее потерялся.
Иду, мечтаю, на что монеты тратить буду, как вдруг чувствую, ноги будто в колодки заковали. Смотрю, а меня сама земля схватила! Я одну ногу дёрну, другую – ни в какую: как в камне застрял
Обернулся я и смотрю, тот здоровяк ко мне идёт. А перед ним люд расступается как скворцы перед соколом. Ну я чую, сейчас пришибёт меня, и давай вырываться что есть сил. Да куда там! Только ноги исцарапал. Подошёл тот мужик ко мне, за шкирку схватил и поднял, будто я не вешу ничего. А земля-то ноги сразу и отпустила.
Ну, он в карман мне залез, кошель достал оттуда и на землю поставил. А там меня снова земля за ноги ухватила, не вырвешься. Я ему говорю:
“Дядь, я не знаю, как он там оказался. Мимо шёл, а кошель, наверно, привязан был плохо, да и сорвался”.
“И прямо тебе в карман, да”
“Ну всякое ж бывает, дядь”.
Тут он мне кошель протягивает, а там ремешок кожаный срезан ровнёхонько. Я аж обрадовался на миг: какой у меня ножичек хороший. А мужик мне и говорит:
“Со мной пойдёшь. Знаю я для тебя отличное место”.
Пока он болтал, я чувствую, что ноги двигаться стали. Развернулся, да как дал дёру. Клянусь, до того момента так быстро в жизни не бегал! Эх, там бы все пыли наглотались, если б мужик тот не пришёл в себя вовремя, да не сковал меня заново. А я уже так разогнаться успел, что когда встал, коленки едва не выгнулись в обратную сторону.
Вереск взволнованно спросил:
— И что, он тебя в казарму Ратилеров потащил?
— Дурак ты, Вереск! В темницу он меня отволок, да там и кинул. Я там три дня на воде да баланде сидел. А на четвёртый день хмырь какой-то пришёл. Худой, бледный, лицо в шрамах от оспы. До сих пор озноб берёт, как вспоминаю его.
Сунул он морду свою в окошко в двери и смотрит на меня гляделками своими стеклянными. Я тогда подумал, если ему в глаз веткой ткнуть, получится выткнуть? Или ветка сломается?
Вот стоит он там, снаружи, глазеет на меня. Я — на него. А время идёт. Вдох за вдохом. Я аж дышать устал, а он всё смотрит и смотрит. И вообще не двигается. Лицо каменное, ну прямо статуя. Только уродливая. Мне уж совсем не по себе стало. Думаю, спросить его, что-ли, чё надо ему?
И тут он, наконец, пасть раззявил:
— Подойдёт, — говорит. Да ещё таким тоном, будто однорога под плуг выбирает.
Тут дверь отворили. И он внутрь вошёл. Смотрю, на нём форма ратилерская. Причём не простая. Явно в чине мужик. Он едва вошёл – на охранника зыркнул так неприятно. Вроде лицо не поменялось совсем, а я почувствовал, что морда эта чиновья недовольна. Охранник давай с ноги на ногу переминаться, но видно: не понимает что не так. Тогда ратилер ему говорит:
Охранник бедный аж вспотел. Говорит:
“Я не могу уйти и оставить камеру с узником открытой”.
На что ему ратилер отвечает:
“Ну так запри”, — и так говорит бледно, без эмоций, даже без жизни как будто.
Мне охранника аж жалко стало. Он там мнётся снаружи. Вроде и уйти не может, а вроде и ратилера высокого в камере запирать негоже. Ну он помялся, помялся да запер. Тот же сам согласился чтоб его в камере закрыли, верно?
Сижу я в углу, на соломе, жду, что дальше будет. А ратилер открыл карман камзола и пузырёк оттуда вытаскивает. Небольшой, но из настоящего стекла. Чистого, что родниковая вода. Я такое только на рынке видел, да за огромные деньжищи!
Я во все глаза на стекло смотрю, а он его мне протягивает. А внутри как будто тьма клубится, да маленькие алые струйки мелькают и пропадают сразу. Как живые.
А я чую, что-то не так с этим пузырьком. И с мужиком этим тоже что-то не так. И понимаю, что совсем мне не хочется это вдыхать.
Ратилер увидел, что я не тороплюсь пузырёк брать, и решил, видимо, что мне нужно побольше стимула.
“Если не вдохнёшь, — говорит, — завтра на виселицу пойдёшь. Знаешь же, у кого кошель срезал?”
Ну я башкой давай мотать. Откуда ж мне знать то? Ну хрыч какой-то. Орфенит, видимо, раз землёй так ловко правит.
“Колмод Твердияр, — сказал ратилер, — второй князь Твердияров”.
Тут я, чего скрывать, струхнул. Все знают, что хуже чем обидеть Твердияров – только перейти дорогу Солродам. Ратилер молчал и смотрел на мою реакцию. А я сижу, боюсь, но пузырёк не беру. Втемяшилось мне тогда в голову, что лучше помереть, чем эту штуку вдохнуть. Я, признаться, до сих пор так считаю.
Ну, мужик подождал, подождал, да поставил пузырёк на пол. И говорит:
“Я вернусь завтра утром. Если вдохнёшь это – будешь жить”.
Развернулся и три раза ударил в дверь. Через пару мгновений дверь открыли. Перед уходом он ещё обернулся и добавил:
“Если попробуешь обмануть, будешь мечтать о виселице”, — и ушёл. А у меня аж озноб от его последних слов пробрал.
Хмырь этот оставил мне пузырёк. На пол его поставил аккурат посреди клети. Выглядит то он безобидно, но мне стоило на него взглянуть, и оторопь брала.
Сижу я, значит, и размышляю о небогатом своём выборе: или помереть, или тьму вдохнуть. И ни одно, ни другое мне не нравится. Вдруг чувствую, вода капает. А это дождь начался, и в небольшое окно под потолком капли залетают.
Ну а я что-то разнервничался, схватил пузырёк этот, да кинул в окно. И так плохо кинул, что пузырёк об решётку разбился. Тьма в окне поклубилась, да сдуло её на улицу.
А я смотрю, один прут как-то неправильно стоит. Не ровно. Ну, думаю, надо попробовать. Может расшатать смогу. Подошёл я к окну, а достать не могу, высокослишком. Я и прыгал, и по стене забраться пытался, а всё никак.
Уж я отчаялся, слышу, телега. И звук, будто кому-то дышать тяжело. И рухнул кто-то. Смотрю, а с решётки конец верёвки свисает. Нужно, думаю, её достать.
Подошёл и давай прыгать. Концами пальцев её цепляю, а ухватить не могу. Умаялся я знатно, но понемногу подтащил верёвку так, что сумел ухватиться как следует. А там уж дело за малым. Подтянулся, дополз до прута и оказалось, что тот на самом деле расшатан. Ну я его и давай туда-сюда мотать. Раз, другой, третий и удалось вытащить.
Прут-то я вытащил, а щель всё равно небольшая получилась. Застрять я боялся, но, думаю, была не была. И полез. Знаете, тогда я поблагодарил богов за то, что такой малой. Уж насколько Тольс тощий, а не пролез бы там. Да и я уже не пролез бы.
Ну я как только выбрался, сразу ноги делать, да в дощатый квартал. Кто меня там искать станет?
— И что, правда не стали искать? — спросил Вереск.
— Стали, конечно, — ответил Ольвест, — да только меня поди-поймай в дощатом квартале. Поискали, да перестали. Потом меня Безродный встретил, под крыло взял. Ну а дальше вы знаете.
