Бабушкин дом

Я сижу за столом в просторной светлой кухне.

Бабушка хлопочет у печи и поет песню на незнакомом тягучем языке. Гремят кастрюли и сковородки. Уютно потрескивает огонь.

Тепло, хорошо и спокойно.

Как в детстве много лет назад. Я улыбаюсь, протягиваю руку за кружкой с черной жидкостью. Перед тем, как сделать глоток, спрашиваю:

– Бабуль, а что это за песня?

– Это песня мертвых, – отвечает она не оборачиваясь.

Я киваю и делаю глоток ледяной мерзкой жидкости из кружки.

***

Стену от пола до потолка покрывают руны. Красные с подтеками. Усеивают серую ровную поверхность словно жуткие мельтешащие насекомые.

Воздух рябит и дрожит как от сильного жара.

Руны стекают вниз. Руны сочатся кровью. Руны как раны на стене дома.

***

Мерзкая черная жидкость льется в горло.

Бабушка оборачивается. У нее высохшая серая кожа, глаза затянуты сизой пленкой. Бабушка улыбается.

***

Я открыла глаза, судорожно пытаясь сделать вдох. Легкие горели от нехватки воздуха. Голова кружилась, конечности не слушались, как будто не принадлежали мне.

Приступ апноэ.

В последний год это происходило все чаще. И каждый раз в момент приступа я видела во сне бабушку, умершую полтора года назад. Сны были жуткими, предельно реалистичными и какими-то чересчур контрастными. Я просыпалась от невозможности вдохнуть, от дикого ужаса и долго пыталась прийти в себя.

Такими темпами скоро придется идти к врачу.

Двоюродная тетка, услышав о странных снах, перекрестилась и посоветовала съездить к бабушке на могилку. “Мертвые иногда хотят, чтобы их навестили, – сказала она наставительно. – Надо бы уважить”. Надо, так надо.

Не скажу, что поверила в мистику и вещие сны, но логика в теткиных словах была.

Что если я соскучилась по бабуле и неосознанно прокручиваю воспоминания в голове, а сны – лишь искаженное отражение реальности? В любом случае, скататься в деревню, где прошло мое беззаботное детство – будет не лишним. Тем более, что бабушкин дом я собиралась продать, а перед этим надо бы привести его в порядок.

Вчера наконец-то начался отпуск.

Это идеальный момент для поездки, решила я. Собрала вещи в небольшой рюкзачок, погрузилась в свою старенькую “Сонату” и выехала в памятную деревню. Делов-то на пару дней.

Лето не скупилось на жару и солнце.

Через три часа дороги, въезжая в деревню, я мечтала лишь о воде и тени. Старый бабушкин дом, притаившийся в глубине участка под сенью разросшихся яблонь, обещал облегчение. Я прошла по тропке, открыла потемневшую дверь и окунулась в полумрак и вожделенную прохладу.

Дом почти не изменился, хоть и стоял пустым с момента похорон.

Я не спеша прошлась по кухне, коснулась ледяного бока печи. В памяти всплыли бесчисленные летние дни, когда здесь умопомрачительно пахло свежей выпечкой и ягодным морсом. Слева всегда была моя комната. Я приоткрыла дверь и убедилась, что в ней ничего не изменилось: моя узенькая маленькая кровать, шкаф и книжная полка.

Как будто никуда не уезжала.

Немного помедлив, я все же заглянула и в бабушкину комнату. Там тоже все было как в день отъезда: кровать, шкаф, трельяж, на стенах глупые обои в мелкий цветочек, местами отсыревшие, некрасиво торчащие. Наверное, перед продажей лучше бы сделать ремонт. Хотя бы обои переклеить.

Уголок отклеившейся обоины так и манил потянуть за него, обнажить серую штукатурку.

Я сделала несколько шагов к стене. В памяти всплыл болезненно яркий кадр, будто увиденный в фильме. Те же обои – уголок отклеился – чья-то рука тянет за него, на серой штукатурке красные росчерки. Странная тягучая песня, приглушенная, словно уши забиты ватой, слова не разобрать…

В кармане завибрировал телефон, выводя из оцепенения.

Я отшатнулась от стены, хотя та выглядела совершенно нормально. Вытащила из кармана содрогающийся аппарат, мельком удивилась незнакомому номеру.

– Да.

В трубке что-то потрескивало и шипело.

Я еще несколько раз окликнула собеседника, но ничего не изменилось. Пожав плечами, я сбросила вызов. Какой-нибудь холодный прозвон, наверное.

Проверила время. Так и есть: через час-полтора уже начнет темнеть. На кладбище же лучше идти с утра, до первой жары. А раз так, пора ужинать и спать.

Топить печку я так и не научилась, поэтому ужин состоял из теплой газировки и холодных бутербродов, привезенных с собой.

После еды тело, разморенные жарой и долгой трудной дорогой, окончательно сдалось и отказалось шевелится. Красные лучи заката угасали, дом наполнялся сумраком и вечерней прохладой. Я заглянула в свою бывшую комнату, оценила узость и длину кровати и решила спать в комнате бабушки.

Тем более, что она умерла на кухне.

Сменила постельное белье, собрала по шкафчикам свечи, ведь электричество в доме отключили еще полтора года назад, и устроила себе уютное гнездышко. Несколько заряженных повербанков обеспечили телефону долгую жизнь. Интернет ловил слабенько, но на просмотр фильмов в низком качестве хватало.

Так, под любимый фильм и пляску свечей в больших кружках вместо подсвечников я медленно уплыла в сон.

***

Кровавые руны сочатся красным, светятся изнутри.

В ушах слова древней страшной песни. Я разбираю каждое, но не знаю языка. Убаюкивающий тягуче медленный ритм.

Руны вспыхивают одна за другой.

Вся стена в кровавых подтеках. Красные густые ручейки проворно сбегают вниз. Тяжелый смрад обволакивает.

Песня все громче.

***

Бабуля наливает в кружку густую черную жидкость из маленького кувшина.

На кухне полумрак. В печной трубе завывает огонь. Воздух рябит и дрожит от жара.

– Пей, – бабушка ставит передо мной кружку.

Я беру ее в руки, делаю большой глоток.

Мерзкая ледяная жидкость льется в рот и горло, запечатывает кашель, выбивает дух. Я хочу отстранится или хотя бы не глотать, но тело не слушается. Бабуля ласково улыбается. В ее глазах пляшут отблески огня.

***

Я медленно тяну вниз уголок обоев, обнажая серую штукатурку.

Вся стена от пола до потолка покрыта кроваво-красными рунами. Я делаю шаг назад и краем глаза вижу чей-то силуэт у двери. Оборачиваюсь. На пороге комнаты стоит бабушка.

***

Я открыла глаза одновременно пытаясь вдохнуть. Легкие снова жгло. Голова кружилась, в глазах мельтешили разноцветные точки, мешая смотреть.

На пороге комнаты кто-то стоял.

Собравшись с силами я резко села, все еще по-рыбьи разевая рот. Но дверь в комнату была плотно закрыта. В окно без занавесок падали первые солнечные лучи, мягко подсвечивая каждый уголок небольшого пространства.

Я наконец смогла вдохнуть.

В голове сразу прояснилось, боль в груди стихла. Я еще раз осмотрелась, но так никого и не обнаружила. Наверное, это был сонный паралич, или что-нибудь вроде того.

Наскоро позавтракав остатками газировки и яблоком из вчерашних запасов, я отправилась на кладбище.

В деревне стояла непривычная тишина. Я точно помнила, что в детстве просыпалась еще до восхода от петушиных криков, но пересекая улицу сейчас не слышала даже лая собак. Людей тоже нигде не было видно.

Наверное, больше никто не держит скотину, хотя отсутствие собак, конечно, удивляет.

Под такие прозаические рассуждения я и добралась до маленького кладбища. Быстро нашла бабушкину могилу – вся заросла, конечно, – и принялась за уборку. Потом протерла овал с изображением улыбающейся бабушки и наконец присела отдохнуть.

Времени прошло уже прилично, солнце поднялось высоко и нещадно выжигало землю и меня.

Жаль, что нечем прикрыть голову. Наверное, пора возвращаться. Я в последний раз бросила взгляд на фото бабушки. В жарком мареве ее лицо плыло и странно искажалось. Казалось, бабушка как-то нехорошо, гаденько улыбается.

Я покачала головой и поднялась, собираясь уходить.

Пронзительный писк пронзил голову одновременно с острой болью. Тонкой раскаленной спицей прошел от уха до уха. Голова закружилась. Перед глазами потемнело и я почувствовала, что куда-то проваливаюсь.

Темнота схлопнулась, отсекая внешний мир.

***

Руны на стене источают белый режущий свет. Вся стена вымазана алым и черным. Удушающий тяжелый запах крови.

Песня мертвых заполняет мир вокруг, льется рекой в мои уши.

Теперь я четко слышу и понимаю каждое слово. Руны вспыхивают  и гаснут. Это слова песни. Единственная запись в мире живых.

Я поворачиваю голову.

В дверях комнаты стоит бабушка. Она кивает и улыбается. Она тоже слышит песню. Она всегда ее слышит.

– Я уж не чаяла, – я вижу крохотную слезинку на морщинистой темной щеке. – Боялась, что никогда мой срок не придет.

Теперь мне все понятно.

Она не может умереть, пока не проснется дар у кого-то другого. Пока не родится новый Провожающий, услышавший песню мертвых и сумевший ее понять. Ведь кто-то всегда должен провожать покойных в последний путь.

Я улыбаюсь и делаю шаг к ней.

Бабушка манит меня за собой. В светлой кухне жарко натоплено. Она наливает из маленького кувшина черную ледяную жидкость в кружку.

Это смерть.

Я беру кружку, делаю глоток. Горло немеет, руки не слушаются, в глазах темнеет. Я падаю, падаю, падаю…

Что-то обжигающе горячее льется в почти уже бесчувственное горло.

Я тянусь к этому жару, цепляюсь за остатки сознания, поднимаюсь. Делаю вдох.

Это жизнь.

Легкие горят, голова кружится, перед глазами разноцветные точки. Бабушка улыбается. Ее глаза затянуты сизой пленкой, а кожа похожа на высохший серый пергамент.

Песня мертвых все громче.

Это я пою песню. В полный голос. Как можно четче и радостнее.

Бабушка кулем валится на пол.

Бабушка встает и одновременно остается лежать на полу. Я беру ее руку в свою и мы выходим за порог дома. Там серое Ничто. Нет ни неба, ни земли.

Я провожаю в последний путь самого важного человека в своей жизни, чтобы через положенное время занять ее место.

***

Я перебралась жить в старый бабушкин дом. Понадобилось много сил, денег и времени, чтобы подлатать его и облагородить. К счастью, мне удалось достаточно быстро продать квартиру.

В деревне жилыми остались всего несколько домов, но меня это не смущало.

Днем я работала удаленно, а ночью открывала двери в избу и садилась ждать. Они собирались ближе к полуночи. Толпились возле крыльца, сгустками тумана слонялись между деревьев.

Ровно в полночь открывались врата.

Я выходила на улицу, протягивала руки. Их тут же касались невесомые пальцы. Я шла вперед, открывая собой проход. В серое Ничто.

Теперь провожать покойных на тот свет – моя главная работа.