На следующий вечер Филч молча вручил "подарок" коменданту. Тот принял его с брезгливой благодарностью, но неожиданно пригласил:
— Не желаете зайти на чай. В мой кабинет.
Фраза звучала как приказ, а не приглашение. Филч лишь кивнул, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Что-то в этом предложении было... неправильное. Как и во всём, что касалось Апрайта.Филч сидел в кресле, стиснув зубы, когда Апрайт неожиданно перешёл к сути:
— Знаете, мистер Филч, я уже побеседовал с директором Диппетом. Он согласен расширить ваши обязанности.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Филч поднял глаза, встретив ледяной взгляд коменданта.
— Я полагаю, вы не против помочь мне с... дисциплинарными мерами? — Апрайт сладко улыбнулся, поправляя манжету. — Ваша изобретательность могла бы пригодиться при разработке новых наказаний для наших шалунов. Ведь между нами... — он наклонился вперёд, — вы же ненавидите этих волшебников, не так ли?
Филч ощутил, как сжалось горло. Он никогда не задумывался о ненависти. Только о той острой, солёной боли, которая возникала, когда он видел, как мимо проносятся счастливые ученики — те, кому досталось всё, чего он был лишён.
— Мне... нечего ответить на ваш вопрос, мистер Апрайт, — наконец выдавил он. — Да и сомневаюсь, что подхожу для такой работы.
Апрайт откинулся на спинку кресла, разочарованно щёлкнув языком. — Что ж, я позову вас, когда понадобитесь, дорогой мой. — Он скользнул по столу круглым металлическим диском. — Когда эта штучка запищит — являйтесь в мой кабинет. Без промедлений.
Филч молча взял диск. Металл был холодным и неприятным на ощупь, как всё, что исходило от Апрайта. Выйдя в коридор, он сунул "подарок" в самый дальний карман, надеясь, что тот никогда не подаст голоса. Но в глубине души уже знал — этот свисток когда-нибудь зазвучит. И тогда ему придётся сделать выбор.
Филчу не пришлось долго ждать. Вскоре проклятый диск в ящике стола пронзительно запищал. Он дотронулся до металлической поверхности - свисток замолк, но в ушах продолжал звучать этот противный звук.
Ноги будто налились свинцом, когда он брел по коридорам к кабинету коменданта. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. 
Апрайт встретил его театральным жестом, указывая на рыдающего пуффендуйца:— Мистер Барнаби Стоун, — голос коменданта звучал слащаво-сочувственно, — наше юное дарование возомнило себя умнее профессоров и утащило несколько весьма опасных ингредиентов из кабинета зельеварения. 
Филч молча наблюдал, как Апрайт с преувеличенной аккуратностью извлекает из-за стеллажа древний кувшин. Голубая глазурь покрывала его трещинами, а серебряные ручки были украшены рунами, которые мерцали в свете люстр.
— Кувшин Ледяного Дыхания, — комендант погладил сосуд, словно любимого питомца, — прекрасное средство для охлаждения горячих голов. Тридцати минут хватит, чтобы преподать урок.
Когда Апрайт поднес кувшин к лицу мальчика и прошептал заклинание, Филч увидел, как дыхание ребенка превратилось в клубы пара. На ресницах и бровях мгновенно выступил иней, а пальцы судорожно вцепились в край стола. 
— Замораживает дыхательные пути, — пояснил Апрайт, наблюдая, как мальчик бессильно скользит по стене на пол, — Достаточно болезненно, чтобы запомнилось, но совершенно безопасно. И главное — никакой грязи для вас, мой дорогой.
Филч смотрел на блестящие глаза коменданта и чувствовал, как по спине бегут мурашки. В них горел тот же огонь, что и когда Апрайт наблюдал за его собственными унижениями. 
Мальчик на полу уже не плакал — он лишь издавал хриплые, прерывистые звуки, больше похожие на скрип двери, чем на человеческий голос. Его пальцы судорожно цеплялись за паркет, оставляя царапины на полированном дереве.
Филч не испытывал жалости — эти избалованные волшебники всегда получали то, чего он был лишен. Но и странного восторга Апрайта тоже не разделял. Он слишком хорошо знал цену боли, чтобы наслаждаться ею в других. В горле стоял ком, а руки сами собой сжались в кулаки, хотя он и не мог понять — от злости ли на этого мальчишку, от отвращения к Апрайту или просто потому, что тело помнило то, что разум старался забыть.Так продолжалось несколько месяцев. Апрайт регулярно вызывал Филча в свой кабинет, якобы для обучения, но Аргус прекрасно понимал - коменданту просто нужен зритель для его извращённых представлений. Филч научился сохранять каменное выражение лица, хотя внутри его скручивало от отвращения.
В тот роковой день он привычно отмывал очередной испачканный коридор, ворча себе под нос, когда внезапный свист прорезал воздух. Яркая вспышка - и мир взорвался адской болью. Филч рухнул на пол, инстинктивно прижимая обожжённую руку к груди. Крики, беготня... Потом - только смутные воспоминания о больничном крыле, где старый Боунс наскоро обработал раны и отослал восвояси.
Кошка встретила его в коморке, глаза полные тревоги. Забравшись на колени, она принялась мурлыкать особенно старательно, будто пытаясь вылечить не только ожоги, но и душевную боль. Так он и уснул в кресле, измождённый...
Но покой длился недолго. Пронзительный свист проклятого диска вновь вырвал его из забытья.
В кабинете Апрайта стоял крепко сложенный гриффиндорец с чёрными кудрями. — Кассиус Вуд, пятый курс, — слащаво представил комендант. — Именно этот молодой человек угостил вас бомбочкой из магазина доктора Фойерверкуса. 
С театральным жестом Апрайт сорвал покрывало со странного стула с кожаными ремнями:— "Стул Покаяния" — уникальный аппарат для... эмпатии. Обидчик почувствует всё, что пережила его жертва.
Когда Вуд сел, ремни сами затянулись. Заклинание Апрайта подействовало мгновенно — надменное лицо мальчика исказила гримаса боли. Сначала он лишь подрагивал, стиснув зубы. Потом зарыдал. А вскоре и вовсе закричал, не в силах сдерживаться.
Филч наблюдал, как на руке Вуда проступают точно такие же ожоги, какие были у него самого. Но что-то в этом зрелище задело его по-другому. Не жалость к ребенку - а странное понимание. Этот мальчишка сейчас чувствовал ту же боль, что и он. Ту самую, от которой сводило зубы и темнело в глазах.
Когда комендант вышел за Боунсом, Филч медленно полез в карман. Пальцы нащупали знакомый флакон - подарок Пепина. Кошка тихо проскользнула в кабинет и потёрлась о ноги Филча. Он замер, глядя на флакон с зельем в руке. 
Решение пришло само собой
— Выпей, — пробормотал он, поднося зелье к губам Вуда. Не из сострадания. Просто... никто не должен был чувствовать то, что чувствовал он. Даже этот наглый гриффиндорец.
Кошка тихо урчала у его ног, когда ожоги на руке мальчика начали затягиваться. Филч отвернулся. Он не хотел благодарности. Просто больше не мог оставаться частью этой жестокой игры Апрайта.

Глава 5

В кабинете директора царила тяжёлая атмосфера. Филч стоял по стойке "смирно", зажатый между разъярённым Апрайтом и невозмутимым Дамблдором.
— Похоже, в настройках стула произошёл сбой... — оправдывался комендант, нервно потирая руки. — Мальчик почувствовал не только сегодняшнюю боль, а... э-э... всю боль мистера Филча. А свежие ожоги просто материализовались из-за силы переживаний.
Дамблдор, скрестив пальцы, спокойно заметил:— Не находите ли вы, что подобное наказание несколько чрезмерно для ребёнка? Если состояние ученика ухудшится, вам придётся отвечать перед Министерством.
Лицо Апрайта побагровело:— Как смеете угрожать мне, Дамблдор?! — он ударил кулаком по столу. — Я никогда не нарушал устав школы! Вы что, всерьёз считаете, что с этими сорванцами нужно нянчиться? Да они сядут нам на шею!
Диппет смущённо поправил очки:— Альбус... он прав. Стул внесён в список разрешённых дисциплинарных мер. — Он тяжело вздохнул. — Мы проверим артефакт на предмет вмешательства. А пока... мистер Апрайт, вы временно отстранены от обязанностей. Преподаватели будут исполнять их по очереди.
Когда собрание закончилось, Дамблдор неожиданно задержал Филча:— Мистер Филч, не найдёте ли вы минутку зайти ко мне в кабинет? — в его голубых глазах мелькнуло что-то нечитаемое. — Есть кое-что, о чем нам нужно поговорить.В кабинете Дамблдор устало опустился в кресло и жестом предложил Филчу сесть. Несколько минут в комнате царило молчание, нарушаемое лишь потрескиванием камина.
— Я годами убеждал Армандо запретить телесные наказания, — наконец заговорил Дамблдор, поправляя очки. — Но он твердит о "вековых традициях". После сегодняшнего инцидента, полагаю, Апрайту все же придется уйти. Скажите, Аргус... он часто привлекал вас к своим... дисциплинарным мероприятиям?
Филч напрягся, его пальцы непроизвольно сжали подлокотники кресла.— Не знаю, прав он или нет в методах, — глухо ответил он, — но удовольствие, которое он получал... Это было неправильно, сэр.
— Именно! — Дамблдор оживился. — Потому я предлагаю новую систему. Преподаватели будут патрулировать школу по ночам, но... — он вздохнул, — у каждого из нас есть любимчики. Мы будем слишком мягки.
Его голубые глаза внимательно изучали Филча:— Я хочу предложить вам временно взять на себя дисциплинарные функции.
Филч сжался:— Профессор, я не хочу смотреть, как эти... ученики корчатся от боли.
— Именно поэтому я вас и выбрал, — улыбнулся Дамблдор. — Я предлагаю не наказания, а... трудовые обязанности. Пусть помогают вам по хозяйству.
— Но они волшебники, для них это...
— Без магии, — перебил Дамблдор. — Полностью вручную, как это делаете вы.
Филч нахмурился:— А если они потом отыграются на мне? Или на Кошке?
Дамблдор загадочно улыбнулся:— О, я позабочусь, чтобы подобные инциденты пресекались. Ну что, согласны? Школа увеличит ваше жалование на галеон.
Филч вздохнул. Впервые в жизни кто-то предлагал ему не унижения, а реальную должность. Даже если с учениками придется несладко...
— Ладно, — буркнул он. — Попробуем.После ухода Апрайта в замке воцарилась любопытная атмосфера. Первые дни ученики, почувствовав мнимую безнаказанность, буквально распоясались. Но очень скоро Хогвартс засиял невиданной чистотой - и не только благодаря усилиям Филча.
Поначалу юные волшебники пытались отлынивать от наказаний, но вскоре обнаружили странную закономерность: стоило лишь попытаться схитрить, как замок буквально "обижался" на провинившегося. Лестницы начинали вести самыми длинными путями, в тарелку за обедом необъяснимым образом попадал мусор, а парящие свечи капали воском исключительно на голову нарушителя. 
Особенно негодовали гриффиндорцы, убежденные, что Филч причастен к инциденту с Вудом. Однако когда мальчик вернулся из больничного и лично пришел извиниться перед завхозом, даже самые ярые скептики замолчали. Кассиус стоял, потупив взгляд, его обычно гордые плечи были ссутулены:— Простите, мистер Филч... Я не думал, что будет так... — его голос дрогнул.
Вскоре выяснилось, что в магию Стула Покаяния действительно внесли изменения, и Апрайту пришлось навсегда покинуть Хогвартс. Пока шли поиски нового коменданта, система Дамблдора показала удивительную эффективность. 
Оказалось, что вовсе не нужно причинять боль - достаточно дать почувствовать последствия своих поступков. Мытьё полов без волшебства, ручная чистка доспехов и другие "трудовые повинности" действовали куда лучше любых пыток. А если кто-то решал отомстить... ну, замок сам прекрасно справлялся с такими случаями.
В ту странную весеннюю ночь сон настиг Филча как вязкая паутина. Ему снилось, будто Кошка вскочила ему на грудь, и её янтарные глаза разрослись до невероятных размеров, заполнив всё поле зрения.  Внезапно он увидел Хогвартс – но не привычные коридоры, а странные, искажённые перспективы: полки, до которых обычно не дотянуться; щели под дверьми, куда не заглянешь; тени, что всегда ускользали от его взгляда.
Образы сменяли друг друга: вот он бежит по Косому переулку на четырёх лапах, вот нюхает воздух у мясной лавки, вот видит собственное лицо сверху – и почему-то это зрелище наполняет его необъяснимым восторгом. Но затем картина перевернулась: оскаленная пасть, щелкающая зубами нестерпимо близко, а после он увидел комнату матери - полную горящих свечей, начертанных рун и десятков кошачьих глаз, сверкающих в полумраке. Исида стояла в центре этого круга, её лицо было сосредоточено, а губы шептали древние слова.Раздался невыносимы звон и теперь мать лежала без движения на полу, а вокруг сгрудились молчаливые кошачьи тени. 
Филч проснулся с криком, в холодном поту. Сердце бешено колотилось, а в ушах стоял странный звон. Кошка сидела рядом, внимательно наблюдая за ним, и в её глазах было что-то... непривычное. 
Утро застало его в состоянии странной раздвоенности. Он то ловил себя на том, что чует запах свежего хлеба с кухни за три коридора, то вздрагивал от внезапного шороха, которого раньше бы не заметил. Руки временами непроизвольно сжимались, будто пытаясь выпустить несуществующие когти. 
- Что со мной? - хрипло пробормотал Филч, глядя на свои дрожащие ладони. 
Кошка в ответ лишь мягко ткнулась мордой в его руку, и в голове промелькнуло странное ощущение - не мысль, а скорее эмоция, чужая, но в то же время невероятно близкая. 
Он медленно оделся, каждое движение давалось с непривычным трудом. В зеркале его отражение казалось чужим - глаза блестели неестественным блеском, а зрачки то сужались в точку, то расширялись, словно пытаясь уловить больше света. 
Когда они с Кошкой вышли в коридор, Филч почувствовал, как стены словно дышат вокруг него. Он слышал слишком много - перешёптывания учеников за углом, шорох крыс в стенах, даже тихий звон стекла в дальнем конце коридора. 
- Это... слишком, - прошептал он, прижимая ладони к ушам. 
Кошка терлась о его ноги, будто пытаясь успокоить. Но вместо облегчения Филч чувствовал лишь нарастающую панику. Что с ним происходит? Почему он видит, слышит и чувствует то, чего не должен? 
И самое главное - что случилось с его матерью в том сне? Было ли это просто кошмаром... или чем-то большим? 
Он шёл по коридору, стараясь держаться в тени, как делал всегда. Но теперь даже тени казались ему живыми, дышащими, полными скрытых смыслов. 
Филч не знал, хорошо это или плохо. Он лишь понимал, что его жизнь уже никогда не будет прежней - и это пугало его больше всего. 
Кошка шла рядом, её хвост мягко касался его ноги, напоминая: что бы ни случилось, он не один. Но даже это знание не могло рассеять туман страха и непонимания, окутавший его в это странное весеннее утро.
На этом странные изменения не прекратились. С каждым днём Филч всё отчётливее улавливал обрывки мыслей Кошки - не слова, а скорее смутные образы и эмоции, всплывающие в его сознании. "Голодно", "холодно", "опасно" - простые, почти первобытные сигналы, которые он теперь понимал безошибочно.  
Но самое пугающее произошло с учениками. Они будто на инстинктивном уровне почуяли перемены в нём. В их глазах больше не было привычной жалости или презрения - только настороженность, граничащая со страхом. При встрече они спешно отводили взгляд, замолкали, задерживали дыхание. Филч стал для них не просто невидимкой, а чем-то вроде призрака Хогвартса, чьё присутствие ощущалось в каждом тёмном углу.